Жанр: История
Дорога на простор
... Ты же не тесина, чтоб тебя
сплавлять по Чусовой. А только ты и на вепря один ходишь, да вепри, со
страху, другой дорожкой бегают. Вот и с атаманом в особицу пуще всех
рассыпался.
- А царского гнева за беглых воров боишься, - нетерпеливо сказал
Никита, - землей закидай все, что в городишке против царского указу
сделал. Боюсь, ох, боюсь, что и городишку-то придется тебе отдать
воеводишкам.
- Вот ты ябеду и настрочи, - с той же скучающей холодной издевкой
ответил Максим. - Я те и научу, как. На себя глядя. Все и выйдет в
точности, что от тебя про нас с дядей слышим.
Никита передернул плечами.
- По мне хоть вовсе отступайтесь. Хоть сейчас. А из моей воли не
выйдут тати. Шелковы, как малые ребята, будут. Завидущие глаза, хватит
силы, залью. Не доходило и не дойдет до Москвы.
И опять, пожав плечами, Никита протянул руку к чертежу, к лежавшей на
нем царской грамоте с восковой печатью, - к той, что пять лет была пустым
даром, почти насмешкой, куском пергамента, валявшимся в ящике.
Но тут произошло неожиданное. Быстро Максим перехватил руку Никиты.
Некоторое время они боролись. Потом неловко расцепили руки, не глядя друг
на друга.
Семен произнес умиленно:
- Аника из райской обители воззарился на дом Строгановых. Не ты ли
порушишь его, Никита? Общее дело. Расхлебаем сообща!
Привстав, он сгреб грамоту, будто ловя мышь, и сунул ее за пазуху.
Мурмолка у него сползла на затылок, открыв багровый лоб.
- Поспешаешь? - осклабился Никита.
- Цыц! - вдруг заорал Семен и сжал палку. - Гришка, твой отец,
пикнуть не смел у Аники! Ступай, ступай восвояси, добром ступай!..
Они стояли друг против друга, тяжело дыша, - трое изворотливых, ярых
в достижении задуманного людей, в ярких сверкающих одеяниях. Теперь они
были нагие друг перед другом.
Никита выдохнул с ненавистью:
- Ты, Семейко! Из гроба к горлу моему тянешься. Слаще всех тебе
сибирский мед. Весь его в твою с Максимкой ненасытную утробу впихнуть
хочешь. Но погоди: еще ты не обскакал меня.
Он вышел, грохая подкованными сапогами. И сразу утишил волнение
крови. Он привык мгновенно смирять себя.
Была светлая ночь. Он не ложился до утра.
Теперь все важные дела тут сделаны.
И Никита на рассвете погнал на тройке в город Кергедан, Орел тож, -
торопить оттуда Брунелия, голландского морехода, чтобы тот живее искал
кратчайший путь в златокипящую Мангазею.
СТРАНА МУРАВИЯ
Оливер Брюнель был валлонец, родом из Брюсселя. Корабли "Московской
компании" плыли в Индию и Китай по Северному морю. Делами "Московской
компании" правили в Лондоне шесть лордов, двадцать два рыцаря, тридцать
эсквайров, восемь ольдерменов и восемь джентльменов. Корабли назывались:
"Добрая Надежда", "Эдуард - Благое Предприятие", "Доброе Доверие",
"Серчсрифт", что означает: "Ищи наживы".
Но наживы им пришлось искать гораздо ближе Индии и Китая: ни один
корабль не проник дальше Карского моря. Зато многие корабли возвращались
на Темзу с пенькой, воском, бочонками сала и драгоценными мехами, которых
хватило бы на тысячи королевских мантий. Еще привозили они с собой вести о
мореходах, погибших во льдах.
За англичанами поплыли голландцы. Они захватили в свои руки торговлю
в Беломорье и Печорском крае. Целую факторию в Коле наполняли их товары.
И Брюнель также сел на корабль и приехал в Холмогоры.
Здесь он увидел мужиков, которые бесстрашно ходили на кочах в ледяное
море.
- Река Обь? - чесали они в затылке. - Доехать можно...
И, проконопатив, высмолив свои лодки, похожие на плоскодонные корыта,
они ставили на них неуклюжие паруса, бравшие только прямой ветер, - да и
пускались мимо льдов, где вмерзшими стояли оба судна сэра Хью Виллоуби со
своим экипажем мертвецов.
Поморы показывали Брюнелю бивни мамонта. Слоновая кость укрепила его
в мысли, что он на верном пути в Индию и Китай. И мерцание золота зажглось
перед его взором.
Английский купец рассказал ему о белом городе на далекой азиатской
реке. Там живут железные люди; купец полагал, что это воины в броне. У них
есть животные с длинной гривой и хвостом, но безрогие и с круглыми, а не
раздвоенными по-оленьи копытами. Люди белого города знали лошадей! Город
этот, судя по всему, находился у стен Китая.
Англичанин уехал к себе на Темзу, пожелав Брюнелю здоровья и
благополучия в этом мире и блаженства в мире грядущем.
А Брюнель больше не мог оторвать глаз от золотого миража,
колышущегося над Северным морем.
Он снял с себя кружевной воротник, чулки, широкий шелковый пояс и
надел меховые унты и тулуп поморов. Он отпустил бороду, стал божиться
по-русски и принялся так настойчиво изучать обычаи этой страны, повадки ее
купцов, управление воевод и тайну пути на Обь, что его схватили, как
шпиона, и бросили в ярославскую тюрьму.
Но он был человеком без роду и племени, ненасытным, хитрым и готовым
ради золота продать родину, отца и мать. Он понадобился Строгановым. Они
сидели далеко, на Урале, но у них была тысяча глаз, их доглядчики рыскали
по городам и селам Московского царства и даже по таким странам, где до них
не ходил никто.
Из своего камского далека Строгановы заметили Брюнеля в ярославской
тюрьме. Их длинные руки отворили тюремные двери, Брюнель вышел на свободу
и сделался строгановским приказчиком.
Тогда Строгановы снарядили его в Мангазею. Но тайну Восточного пути
ему не удалось вынюхать до тюрьмы. Теперь он взял кормщика-помора, и тот
провел его морем Печорским, урочищем Югорский Шар и Нарзомским морем [так
называлась южная часть Карского моря]. Так он оказался счастливее
капитанов Виллоуби, Стефена Бэрроу, Пита и Джекмена и первый из
иностранцев увидел Обскую губу, по которой скользили сшитые из оленьих
шкур лодчонки ненцев.
Сюда не добрались еще воеводы и приставы. Тут, на реке Тазе, стояли
острожки, срубленные поморами-промышленниками и беглыми людьми. Эти люди
вели торг с ненцами и попутно собирали с них ясак. Пахло тюленьим жиром и
дикой гусятиной. Охотники раскладывали на берегах шкуры, добытчики - кость
и рыбу. Торгующие опорожняли корцы с горячим вином.
Вверх по реке простиралась громадная богатая страна.
Брюнель встретил на торгу людей с тючками, в которых было все: ножи и
топоры, бусы и оловянные ложки, железные зеркальца и порох.
Люди с тючками бойко сбывали дешевый заморский товар, а в тючки к
себе упрятывали лис, куниц, соболей, горностаев, которым не было цены.
Вольная Мангазея на Тазе-реке за Обью была уже златокипящей.
Поразительную вещь узнал Брюнель: выходило, что люди с обиходным
товаром - тоже от Строгановых. Тоже - как и он.
Никакой татарский мурза Спиридон не зачинал рода усольских
вотчинников.
Он пошел, этот род богачей, от крестьянского или посадского, скорей
всего новгородского, корня.
Были купцами, верно, с тугой мошной, если, по легенде, Лука Строганов
в самом деле выкупил в 1445 году Василия Темного, внука Дмитрия Донского,
из казанского плена. Но все же - только купцами, а время от времени род
Строгановых порождал и тощие, крестьянские ветви. После покорения
Новгорода Иваном III Васильевичем о гостях Строгановых больше не слыхано
было в вольном городе. Они бежали, но, сметливые и решительные, сразу
скакнули широко. В книге "Описание новые земли Сибирского государства" об
этом сказано так: "А тот мужик Строганов, породою новгородец, посадской
человек, иже от страха смерти и казни великого государя царя Иоана
Васильевича всея Росии самодержавца из Новаграда убежал со всем домом
своим в Зыряны, сиречь в Пермь Великую".
Около Устюга и Соли Вычегодской в начале XVI века снова возникли
Строгановы; 9 апреля 1517 года великий князь Василий Иванович дал грамоту
на соляной промысел сыновьям Федора Строганова, внукам Луки - Степану,
Осипу и Владимиру. То были старшие братья Аники, а самому Анике было тогда
девятнадцать лет.
Но младший Аника далеко обогнал и братьев, и всех прочих Строгановых,
предков своих, - так обогнал, что на триста лет стало пословицей: "Богат,
как Аника Строганов".
Он начал уже стариться, ему стукнуло шестьдесят, когда вышло его
дело. У него выросли помощники, любимые сыновья от второй жены Софьи -
Яков (отец Максима) и Григорий (отец Никиты).
По отцову указу Григорий поставил в Москве, перед царскими
приставами, щедро задаренными, пермитина Кодаула. И Кодаул, запуганный
насмерть и прельщенный серебром, свидетельствовал, будто южнее Чердыни по
Каме до Чусовой земля лежит пустая, без пашен и дворов.
Так добились Строгановы, в 1558 году, грамоты Грозного:
"Се аз царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии пожаловал есми
Григория Аникиева сына Строганова, что мне бил челом а сказывал, что-де в
нашей вотчине ниже Великие Перми за 80 да за 8 верст по Каме реке, по
правую сторону Камы реки, с усть Лысвы речки, а по левую деи сторону реки
Камы против Пызновские курьи, по обе стороны по Каме до Чюсовые реки места
пустые, лесы черные, речки и озеры дикие, острова и наводоки пустые, а
всего деи того пустого места 146 верст".
Земли было 3.415.840 десятин. Он получил ее, Аника, так, здорово
живешь, по челобитью Григорьеву и по лжи Кодауловой, - и она была не
пуста, на ней издавна жили люди, охотились, ловили рыбу, сеяли хлеб,
платили пошлины и тоже, как Аника Строганов, варили соль. Они, и отцы их,
первые пришли в глухие места, срубили лес, чтобы поставить жилье. Были
свободными, но теперь - со всем своим добром - стали Аникины. Вот как
начал он.
Он ставил варницы там, где сочились соляные рассолы. Яма, выложенная
камнем, служила печью, а из деревянного ларя рассол стекал в црены,
железные ящики-сковороды, висевшие на столбах. Люди стояли у цренов; соль
проедала одежонку и кожу на теле - язвы не заживали. Работали с восхода до
заката, осенями вставали затемно и ложились ночью. Приказчики покрикивали
на крещеных: "Эх, работнички, радейте хозяина для!" Соль была дорога,
мужицкий хлеб с мякиной дешев.
Дозволил царь созывать людей неписьменных и нетяглых, а письменных,
тяглых и беглых боярских людей, буде забредут они в камские места, - велел
хватать и отсылать господам их.
Аникины люди спускались в шахты-колодцы, и в раскаленных горнах уже
клокотало железо. На склонах гор, в сланцах, желтели медные кристаллы.
Аника, не раздумывая, сам завел у себя все, как у царя: и железное, и
медное, и оловянное литье. Он лил свинцовые пули и делал порох.
Приказчики его рыскали по Руси, зазывали на Каму новых подданных. Где
тут было разбирать, тяглый ли, "письменный" ли человек, или даже беглый
холоп? Всем находилось место.
А воры еще ниже гнутся в земляных колодцах, еще теснее льнут в
прожженных портах к горнам, крепче стоят в сторожевых башнях, у чугунных
пушек: знают воры, что им некуда податься от камского владыки-благодетеля.
"...А что будет нам Григорей по своей челобитной ложно бил челом, или
станет не по сей грамоте ходити или учнет воровати, и ся моя грамота не в
грамоту".
И за царской подписью - приписи дьяков Петра Данилова и Третьяка
Карачарова, да окольничих Федора Ивановича Умного и Алексея Федоровича
Адашева, да казначеев Федора Ивановича Сукина и Хозяина Юрьевича Тютина.
И на шелковом шнурке - красная печать.
Он не платил в казну оброков с соли и рыбных ловель, ни ямских денег,
ни податей. Ходил по своей земле в мужицком армячишке жилистый старик с
суровым лицом угодника, строил не покладая рук, считал копейки.
Он был жив еще, когда в 1568 году, по челобитью другого сына, Якова,
от царя снова подвалило счастье - новые 4.129.217 десятин.
Так неслыханно росло Аникино богатство. Он умер через два года, в
ангельском чине, в городке Сольвычегодске. И грамота царева так и не стала
"не в грамоту".
Что ни делал Аника, ничто не доходило до Москвы. Серебро раздуло его
мошну, серебро затыкало рты пермских воевод. Как собачонки, они стояли на
задних лапках, выпрашивая подачки у сурового и могучего камского
властелина.
По грамоте 1568 года завладели Строгановы Чусовой и построили в
пятидесяти верстах от устья Нижней Чусовской городок с крепостью при нем.
Татары, остяки, пришлые русские люди жили вокруг городка в старых деревнях
- Калином Лугу, Камасине, Верхних Муллах, Слудке; многие из этих деревень
есть еще и в наши времена.
Из городка правили Строгановы слободами Яйвенской и Сылвенской.
На Каме стоял город Орел, он же Кергедан, в нем девяносто дворов
крестьянских и пищальничьих, церковь, соляные варницы.
В городки, под широкое крыло Строгановых, слетались мелкие купчишки,
черный народ жил в землянках, неподалеку от тюрем стояли дворы попа и
палача; аманатов, заложников от лесных племен, кормили юколой - гнилой
рыбой, пищей ездовых собак на Югре.
Завели Строгановы и свой монастырь, - под горой, в устье Пыскорки.
Монастырю были отведены земли от Чашкина озера до речки Зыряны, со
слободой Канкаррой, деревней Новинками и десятью деревушками, пожнями и
покосами, рыбными и звериными ловлями, бобровыми гонами и медовыми
улазами, чтобы прилежно молились монахи о многогрешных строгановских
душах.
Молодые Строгановы жили по заветам Аникиным. Еще больше строили они;
веницейским стеклом и серебром засверкали их палаты; диковинные хоромы,
башни, церкви, выстроенные по чертежам, поднялись рядом с крепко,
по-мужицки, сколоченными амбарами Аники; на реке снастили суда; книги в
пергаменте и в телячьей коже, с драгоценными застежками, завелись в
подклети.
Но так привыкли жить Строгановы, чтоб всегда во всем был двойной
смысл: рядом с открытой дверью - потайная, рядом с человеком - другой, ему
неведомый, за каждою мыслью иная, несходная с ней.
Может быть, скажем, чуточку опасались они, как бы страшный и
необычайный волжский атаман (за которым, как и за многим в мире, давно и
пристально следили они), как бы не вздумал он сам явиться на Каму, -
потому и зазывали так рьяно...
Семен Аникиевич грузно сидел на лавке. Дурная кровь переполняла его
оплывшее старческое тело, он еле вмещался в красном углу. Боль тупо
сверлила то в груди, то в боку, то где-то в животе.
Поутру к нему явился лекарь, арц.
- Вы спали лучше, - говорил он, склонившись, - в вашем глазу я вижу
ясный кристалл. То мой инфузум расширил зрительную жилу, и пневма пробила
ход сквозь слизь, эксцелленц.
Он подавал чашу.
Тут симпатическая сила антимония и эссенция золота. Золото влажно и
горячо снаружи, но сухо и холодно внутри. Оно подобно солнцу. Ваша болезнь
спиритуальна, эксцелленц.
Кланялся.
- Благородная тинктура для благородной болезни.
Напиток был красноват и противен. Лицо врача, большое, костлявое, с
широко расставленными неподвижными водянистыми глазами и двумя круглыми
пятнами румянца на щеках вызывало представление о мертвой голове.
Семен Аникиевич морщился. Он не сомкнул глаз ночью, он не знал, зачем
глотает эти отвары ценою в целую деревеньку с народом.
Он подумал, что баня, водка с селитрой и сотовый мед перед сном
помогли бы ему больше и что при отце никакой целитель не переступал порога
этого дома.
- Ты как лечишь? - сказал он, мутно глядя на бритого человека в
епанче. - Я не церковный купол, что меня золотить. Печень горит у меня,
печень в нутре. А ты - червонцы толокешь. Не травишь ли?
Он вспыхнул и потух. Но череп, обтянутый румяной кожей, испуганно
поник.
- Не смею прекословить, эксцелленц. Планета Юпитер отворит ворота
печеночной жилы. Я принесу вам эссенцию аурипигмента. Она уничтожит черную
желчь и усладит горечь желчи желтой. Так написано в книге "Парамирум".
А Семен Аникиев думал, что этот голос, скрипучий и вместе вкрадчивый,
больше всего напоминает кваканье лягушки, помазанной лампадным маслом.
Когда врач ушел, тупая боль поднялась из живота и заныла в груди. И
для Семена Аникиевича боль эта сливалась с неотступной мыслью, что не
увидеть ему ни княжества, ни строгановской Сибири. Зачем же звали воров,
шли тайно от Москвы на опасное, дорогое дело?
Что же теперь, уж их и не выдворить? Шевеля губами, морщась, Семен
Аникиевич, чтобы обмануть боль, пытался считать, сколько строгановского
хлеба зря съело это не в добрый час зазванное разбойничье войско.
Бормотал, качая головой:
- Мышь в коробе - что князь в городе!
Гнев поднимался в нем, помутневшие глаза начинали сверкать:
- Оле ж тебе, прыткий Никитушка!
На стене висела клетка, в ней сидела пестрая заморская птица. И ему
казалось, что заморская птица не принимала его попреков Никите. Она
кричала из-за прутьев человечьим голосом - Семен Аникиевич, глава
строгановского роду, так слышал ее слова:
- Черта впряг, аж лысина взмокла, хворый байбак!..
И он стаскивал с потной головы замызганную мурмолку.
Но Строгановы не отступались от игры. Не в их привычке то было. Игра
была самой большой, какая когда-либо затевалась в строгановском роду, игра
и с казаками, и с воеводой, и с самим царем.
По гнилым мосткам через четверо чердынских ворот вползали обозы с
щедрыми строгановскими дарами воеводе. Дары нужны были затем, чтобы око
государево дремало и не видело ничего, что творится в Усолье.
Око государево был вдовый князь Елецкий. Чердынские люди также носили
ему, по заведенному обычаю, свои дары, кому сколько по силе. Сила у них,
правда, была невелика, но князь Елецкий не привередничал. Если "нос" был
не денежный, а вещевой - кованый ларец или медвежья шкура с оскаленной
мордой, - воевода оглаживал его рукой; дареный мед сам непременно пробовал
деревянною ложкой. Затем кричал ключнице, правившей домом:
- А мы с носом, Агафьюшка, мы с носом!
Когда через болота, через бездорожные леса добирался в Чердынь
посланный из далекой Москвы, воевода испытующе разглядывал его и
неприметно среди разговора наводил:
- Государь-то где?
Московский человек отвечал, что царь в Слободе или что на малое время
приехал в Кремль.
- Ты видел его? - И, понизив голос: - Как он, ну?
И если воевода не ошибся и человек был надежен, то после чарки, когда
между ним и князем наставало доброе доверие, - отвечал, что царь грозен и
лют.
Воевода чувствовал внезапную слабость в теле, и лоб у него покрывался
испариной. Собеседник ухмылялся на воеводино смятение.
- Да ты чего, князь? Люди-те свои. Тебе-то все едино, будь хоть
сатана из пекла. До тебя и в год не доскачешь...
Тогда, отеревшись рукавом, воевода шептал:
- От обычаев прадедов отступился... Камизольщиков полна Москва...
Аглицкий царь!.. У нас душой отдохнешь, боярин.
Еще раз оглядевшись и убедившись, что они одни, приезжий, однако,
тоже понижал голос до шепота. Слышалось:
- Коль в одиночку... один конец... По дереву - так и весь лес
недолго...
Воевода кивал:
- Соборне надо. Соборне...
Казаки несли свою службу в Усолье.
Разбившись на отряды, они караулили страну.
Она лежала чащами и взгорьями, болотами и каменными грядами, огромная
и пустынная, вдоль пустынных рек. Лось, фыркая, сбрасывая с отростка рога
застрявшую ветку, несся папоротниками к скрытому водопою, эхо повторяло
дробный стук его копыт. Желтая вода сочилась в медвежий след, похожий на
человечью ногу. Пожар красной ягоды охватывал в августе поляны.
Стервятники кружились над тем местом, где валялся павший зверь,
расклеванный, ободранный до кости голодными зубами.
Среди лесов катились быстрые реки.
Ночами обступал человечье жилье, волчий вой.
У околиц слободок валили деревья, корчевали и жгли вековые пни.
Бурелом занимался от палов. Он горел, как порох, с треском и пальбой,
листва никла и скручивалась, горький дым, медленно вращаясь, восходил
между березами. И солнце висело в мертвенных венцах на тусклом, померкшем
небе.
Тогда в непролазной глуши из своего жилья, похожего на трухлявый
пень, выходил вогул. Он тянул носом гарь, нахлобучивал шапчонку из бересты
и брел медвежьими лазами, под бородами лишаев на столетней коре, в еще
более глухую дичь, где в медной воде шевелились черные пиявки. Брел,
согнувшись, его одежда словно поросла мохом.
Шли месяцы.
Угрюмо надвинулась осень и мочила дождями, и по черным ночам завывала
в логах, пока не улеглась зима.
Светлые, узорно разубранные, окованные, лежали камские места под
низким солнцем короткого дня. И, отряхнув белый прах с пимов, потирая лица
в дымном избяном тепле, говорил народ: "Старик шутник на улице стоять не
велит, за нос домой тянет".
Миновала и долгая зима. Побурел в ямах последний снег, весна зеленым
пламенем пробежала по клейкой глине обрывов.
Девушки с венками на головах собирались на лугу, расплетали косы,
пели, плясали и пускали венки по воде.
И опять жар подымался от земли. В сумерках волки подходили к варницам
и лизали соль.
Стояли белые ночи.
К концу лета лилово зацветал высокий узколистый Иван-чай. По утрам
обкатывали росы.
Год завершал свой круг.
Гаврила Ильин летом ездил с казачьей станицей на север. Отъехал от
станицы и взял путь прямиком - все ополночь. Увидел мочажины, и выворотни,
и лесные кладбища - пеньки. Крошечные булавы кольчатой мышиной травы
торчали на болоте. Открылась гора, вовсе черная, как из печной сажи. Внизу
сгрудились избы - ворота их были с кровельками, как в шапочках, наличники
резные, расписные ставеньки, островерхие крыши с венцом. Коза блеяла из
подворотни, высовывая бледно-розовый язык.
Ильин постучал в избу. Хозяева были хмурые. Но угостили сытно. Вечер
долго не угасал. Казак вышел на улицу. Конь его жевал под навесом хрусткую
траву с жесткими болотными резунцами. На топкой елани молча, без песен,
плясали парни и девушки. Только слышалось чавканье ног в грязи, короткий
смех, негромкие голоса. Казак постоял, поглядел, его будто не замечали, он
вернулся в избу.
Хозяин тоже не спал. Он вращал при светце тяжелое точило. И
диковинные камни были разложены кругом. По одному бежали багряные и
молочные жилки и складывались так, точно ладья ныряла посреди ледяных
глыб. Был камень кровавик. Камень волосатик. Был камень орлец. Были камни,
полные дыму. И тусклое солнце сияло внутри как бы застывшей водяной капли.
В притолоку стукнули. Вошел сосед. Согнувшись, он долго рассматривал
на светец то, что обтачивал хозяин.
- Вода текет? - спросил хозяин. Тот утвердительно хмыкнул. - А
искра... Куда искра?..
- Тепла добавь, - решил сосед. - Поточи. Дай радость.
- Погодь, как полну-то силу отворю, - с суровым торжеством ответил
хозяин.
Радуга, чуть поблекшая, цвела в руке высокого мужика.
- Злат цвет! - сказал Ильин.
И хозяин поднял на него тяжкий неприветный глаз.
- На себя накликай. Цвел да отцвел. Я не видел, и ты не видел, чур
меня. Каменная Матка одна видела...
Ночь не надолго смежила глаза - и вот уже "белая кошка пялится в
окошко". Хозяин с подожком-щупом, мешком да лопатой зашагал из избы. Он
долго заглядывал в ямицу на боку горы, как в глядельце. Казак поднялся на
гору. И оттуда, на краю неба, он увидел раздвоенное облако. Было оно
прозрачно, и сине, и огромно высилось надо всем.
- То что, дед? - спросил он у старика, дремавшего на солнышке.
- Камень-горы! - ответил старик.
- Далеко ль?
- Пряма дорога. Сам гляди. Он тихой, путь-то по нашим местам.
Но зыбко туманилась даль за черными дорогами. _Т_у_м_а_н_а_м_и_ здесь
называли еще озера...
Ильин заторопился из узорчатой деревни угрюмых людей. Но навсегда
запомнил он то облако, которое было дальше всего, за самой дальней далью,
и все-таки нависало исполински надо всем... Он не умел рассказать об этом
и, вернувшись на Чусовую, только про одно сказал казакам: про черную гору
и каменные цвета в ней.
- А слышь, ребятушки... Нам бы клады те, - у шепелявого мелколицего
казака Селиверста загорелись глаза. - И не хаживать бы отселева никуды!..
Бурнашка Баглай ответил:
- Сребра хочешь аль злата? Научу тебя, слышь. Змеин след примечай.
Есть крылат змей. Проползет - гора донизу расселась. Дна нету, и ухает
там, бабьим причетом причитает. Улетел, значит, а хозяйку поставил, девку,
гору-красу беречь... Там ищи!
И опять воронье, садясь тучей, отряхивало листву с берез. Под слепым
осенним небом, собравшись кругом, казаки затевали песню:
Эх, да дороженька тырновая-я,
Эх, да с Волги-реки!..
Но ветер хлестал сырые камские песни, скудно тлели лучины в низких
срубах, бородачи, погорбясь, сумрачно слушали песню, - лица их казались
земляными, опущенные узлистые руки - как корни... И гасла песня.
Скудная шла жизнь на строгановских хлебах, зряшная жизнь без
обещанного прощения вин, без чаемых несказанных богатств, без своей воли.
Со злой тоски иные, захватив кулек пищи и лодчонку-душегубку, - кто с
оружием, а кто и так, - убегали тайком, по последней воде, искать дороги
на веселую Русь, на Волгу. И вода смывала их след.
Другие осели тут, на Каме, поманили их блудящие огоньки кладов и
тоскливая бабья песня. И охолопились казаки.
Гаврила Ильин приручил трех ласок. Они бегали по нему, когда он спал,
обнюхивая ему волосы и уши крошечными злыми мордочками. Под утро они сами
забирались в кошель.
- Когда же через горы, батька?
- Чем потчуешь, атаман? Землю боярскую пахал. Каты рвали тело мое. Ты
гляди, ты гляди-тко! На вольной Волге остался - вон каким стал. И опять -
к тебе ушел. Тебя догонять...
Филька Рваная Ноздря выпрямился на искалеченных своих ногах, но были
скривлены они в коленях, и оттого стал он ниже ростом, и странным казалось
тепе
...Закладка в соц.сетях
