Жанр: История
Дорога на простор
...мьи...
Он помнил сухость старческой руки, которой коснулся губами, и душный
тот, восковой запах, - его он вдохнул тогда, чтобы на всю жизнь сберечь.
Только что говорить про то?..
- Аз пью квас, а как вижу пиво - не пройду его мимо...
Горячее вино - водку казаки гнали сами. От хмеля, мутная и веселая,
поднималась тоска. И тогда становилось все трын-трава. И есаулы, под гогот
и свист, первыми пускались в пляс.
- Эх, браты! Кто убился? Бортник. Кто утоп? Рыбак. Кто в поле порубан
лежит? Казак!
Казаки набивались в есаульскую избу. Рассаживались по лавкам и
по-татарски - на полу. Ермак, князь сибирский, садился в круг.
Это была пьяная осень в Кашлыке.
Объясаченные народцы исправно привозили связками шкуры лис, соболей,
белок. Дань, наложенную Ермаком на Конду, вогулы заплатили старыми, с
сединой, бобрами, потемневшим серебром святилища, скрытого в Нахарчевском
урочище.
И собольи шубы завелись у простых казаков; соболями подбивали лыжи.
Гонец-татарин бухнулся в ноги Ермаку. Он бил себя в сердце, рвал
одежду и выл в знак большого несчастья. Карача просил о помощи против
ордынцев.
- Скорее, могучий! Еще стоят шатры карачи у реки Тары. Но уже
покрывает их пыль, взбитая конями орды. Пусть только покажется у карачиных
шатров непобедимый хан-казак со своими удальцами, чтобы в страхе побежали
ордынцы!..
Ермак хмуро смотрел на вопящего, дергающегося на земле гонца.
- Почему я должен верить тебе?
Гонец снова завопил, что карача клянется самой великой, самой
страшной клятвой - могилами отцов своих - преданно служить русским и всех
других мурз и князей отвести от Кучума.
Приподнявшись, он указал на подарки.
- Выдь. Подумаю, - сказал атаман.
Когда гонец повернулся, Ермак понял, почему неуловимо знакомым
показался ему этот человек, простертый на земле. У него была такая же
худая, морщинистая, беззащитная шея, как у Бояра, старика с моржовой
бородкой, который первый пришел в Кашлык служить ему, Ермаку.
Он окликнул гонца:
- Пожди! Что, много ль посечено ваших? И кони пали, верно? И земля
пуста от злых наших сеч?..
- В шатрах у карачи довольно богатств, - осклабился гонец. - Он
сберег все сокровища, не дал их расхитить лукавым рабам, чтобы еще
вдесятеро одарить тебя.
И вышел, пятясь задом.
Сорок самых удалых оседлали коней. С ними послал Ермак второго по
себе, Ивана Кольца.
Но казаки не доскакали до Тары.
Карачина засада подстерегала их на пути.
В глухом месте татары окружили казаков. Ярко светила луна; не спасся
ни один.
Два широких шрама пересекали лицо Бурнашки Баглая под птичьими
глазами. А теперь кривая сабля сзади разрубила ему шею. И рухнул великан,
рухнул врастяжку, не охнув, смявши телом куст можжевельника.
Так погиб он в лесу, полном зеленого дыма, - человек, всю свою жизнь
прошедший по краешку. Завтра манило его златой чарой, и, ожидая ее, он не
пил из той, что держал в руках, а только пригубил края. Но кто знает, не
досталась ли ему щедрая мера счастья?
Он погиб с Иваном Кольцом, с тем, на чьих плечах трещала царская
шуба, кто руками раздирал пасть медведю...
Люди карачи поскакали по становищам и городкам.
- Во имя пророка! - кричали они. - Голова русского богатыря у нас на
пике! Смерть русским! И всем, кто стоит за них!
Казаки не сразу поверили в гибель Кольца. Рассудительный, осторожный
Яков Михайлов выехал собирать ясак, взяв с собой всего пять человек, как
прежде.
Но и окрестные князьки, осмелев, поднялись, напали на шестерых
казаков. Тут нашел свой конец донской атаман Яков Михайлов.
Троих атаманов потеряло казачье войско за лето и осень 1584 года.
Четвертого, Грозы, все не было из Москвы. Ушел пятидесятник Брязга - ему
начальный атаман разрешил то, чего не разрешил себе; может быть, для того
и разрешил.
Только Матвей Мещеряк остался с Ермаком.
А Болховской все же пришел в Сибирь. Он явился в ноябре, когда сало
уже плавало по рекам. С музыкой, в лучшем платье вышли казаки за город
встречать князя. Сойдя с ладьи, он трижды поцеловал Ермака. Головы - Иван
Киреев и Иван Глухов - высаживали на берег пятьсот стрельцов.
В своей столице Ермак устроил пир для гостей. Песни и крики далеко
разносились с горы над Иртышом. Казаки братались со стрельцами.
Князь ночевал в избе Ермака. Подняв брови, он оглядывал ее темные от
копоти углы без божницы. Ночью он выслушал рассказ о покоренной стране.
Свет загасили. Но князь не заснул. Он ворочался, пришептывал. От
Строгановых в Перми он слышал многое пристойное, остро и приятно дразнящее
душу, глубокомысленное об этой стране, и была гордость в том, что всю ее
можно обозреть на мудром чертеже, посреди других стран; и все это было не
то, что рассказывал разбойный верховод, "сибирский князь", в избе с
паутиной. Тяжелые мысли, взметенные усталостью, шевелились в голове князя
и не хотели оседать.
Он сказал:
- Ты ноне на государевой службе.
И медленно, с расстановкой заговорил, поучая казачьего атамана.
Следует с осмотрительностью подводить народы под высокую государеву
руку. Сначала, для привады, наложить небольшой ясак. Урядясь в цветное
платье, воевода должен говорить государево милостивое жалованное слово.
Одарить новых подданных бисером, оловом в блюдах и тарелках, котлами и
тазами из красной и зеленой меди, топорами, гребнями, медными перстнями.
Подобное совершал Ермак, и за то - честь. Мирволил, впрочем, через меру
Ишбердеям, Боярам, Кутугаям и совсем простым татаровьям - и то лишнее.
Вона - как отблагодарили: ножом в спину, страху не знают. Страхом -
крепче, чем милостью, стоит государство.
Начать так, как сказал. А потом - подкручивать туже. Брать дань и
соболями и белками. Брать "государевы поминки" и, по старинному обычаю,
поминки воеводские и дьячьи...
Князь говорил хриплым басом, досадливо, с учительной неспешностью.
Мертво, тихо было за стенами, в мертвой тишине ревел Иртыш. Мышь
скреблась. Едко несло спертым духом, пером, горклым салом, отрубями -
тараканий запах.
- Так поступай. И дело будет свято...
Он раздражался все больше. Сердито умолк и тогда услышал вместо
ответа:
- Что я тебя спрошу, Семен Дмитриевич, - хлеб не ты пригонял на Дон?
Воевода удивился нежданности вопроса. Ермак помог ему:
- В тот год, как Касимка-паша шел на Астрахань?
Наконец неохотный ответ:
- Хлеб? Много я мотался по Руси на службе великого государя. Да и Дон
велик. Не упомню годов и станиц ваших.
Грузно перевалился на другой бок.
- Ну, соснуть...
Утром князь перешел в Кучумов дворец.
Отдыхал с трудной дороги, медлил приниматься за дела.
От ханского частокола смотрел на Иртыш.
И казаки смотрели издали на высокого, чуть сутулого воеводу. Упорнее
же других - казак с тяжелым зверообразно заросшим лицом, с громадным
туловищем на кривых покалеченных ногах.
Князь заметил его, нетерпеливо подозвал:
- А подь сюда.
Тот приковылял, шумно дыша, горстью сгреб шапку и стал молча, не
спуская с князя угрюмых глаз.
И князь не отвел взора, с любопытством, близоруко пригнувшись,
оглядывал казака с головы до пят.
- Ханова работа, - кивнул он потом, указывая на ноги. - Не печалуйся:
ныне за царем крепко. Ступай, бессловесный...
Он сказал о ногах. Рваных ноздрей не захотел приметить. И Филимон
заковылял прочь; он припомнил, где видел эти ястребиные глаза.
Казаки зазывали стрельцов к себе в гости. Вечерами угощали водкой.
Похвалялись с прибаутками, и московские люди дивились:
- Ишь, лисы, соболя сами под ноги валят!
Кто-нибудь из стрельцов спрашивал:
- А как у вас пашенька?
- Наша пашенька, детина, шишом пахана.
То была тоже похвальба: пашенька уже завелась, только мало ее было.
Старшины окрестных аулов по-прежнему приходили к Ермаку.
Он же говорил им:
- Идите к князю Семену.
Князь ожидал атамана, но не дождался. И однажды сам отправился к
Ермаку.
- Тимофеич, - прямо начал он, - что гоже в кругу, не гоже у великого
государя.
Донские порядки надо сменить московскими - вот о чем толковал он,
сидя на лавке и костяшками пальцев постукивая по столу.
Ермак не перечил.
- Как велишь... Мы ж теперь царевы.
Князь удивленно вскинул брови. Он не ждал такой покорности от
атамана, перед кем трепетал персидский шах, от страшного Ермака
Поволжского, кто обвел вокруг пальца стольника Мурашкина, Строгановых и
одним ударом уничтожил целую сибирскую державу. Афанасий Лыченцев,
московский воевода, бежавший от Кучума, кинув припас и пушки, мог бы
рассказать, что сладить со слепым ханом было не так уж легко...
Болховской слал и принимал послов; изредка говорил в тяжелом, пышном
боярском облачении "государево милостивое жалованное слово", но чаще
гремел и стучал палкой о половицу. В хозяйство не очень входил, а больше
махал рукой:
- Ты уж порадей...
И усмехался, как бы в оправдание:
- Страна-то мне чужая, голубчик...
Так называл он Ермака - "голубчик" и "Тимофеич".
По-прежнему целыми днями не слезал Ермак с коня, а то и с лыж. Радел,
не переча ни в чем.
А Болховской держал вожжи сибирского правления. Он был - князем
Сибирским.
Казачьи же дела с его приходом стали не лучше, а хуже.
Он полтора года ехал из Москвы, загостился у Строгановых. И приехал с
пустыми руками. Не о кулях же с мукой думать ему, когда по великой царской
милости пришлось трястись в эти проклятущие места.
Не ворон жрать зовут казачишки - запаслись, стало быть, всем.
А зима ударила сразу. Она была суровой. Поначалу ходили на охоту. Но
пурга замела тропы. Над сугробами торчали деревянные кресты. Кусками льда
заткнуты оконца с порванными пузырями. В избах и днем темно.
Теперь стало тесно - по десять и больше человек жило в каждой избе.
Спали вповалку. К утру не продохнуть.
Пятьсот лишних ртов быстро управились с казачьими запасами. Съели
коней. Доедали мороженую рыбу - юколу. Отдирали и варили лиственничную
кору. Обессилевшие люди, шатаясь, брели от избы к избе. Многие больше не
вставали. Начался мор. Багровые пятна ползли по телу.
И зимой сибирское княжение выпало из рук князя-воеводы Болховского.
У него в горенке горела лампада у божницы. Теперь он утих. Все реже
поднимался с вороха шкур. Его тряс озноб. Головы Глухов и Киреев, по чину,
являлись к воеводе, он слушал их внимательно и сердито, но слышал не их
речь, а какое-то ровное постукивание за дверью. Оно не прекращалось и
когда он оставался один. Чтобы заглушить его, он натягивал на лицо лисью
шубу. Тогда больше не была видна темная муть за оконцем. Но постукивание
продолжалось еще явственнее. Это билась жилка у него на виске.
И он вслушивался в ее биение днем и ночью, постепенно слабея. И
беззвучно рассказывал самому себе свою жизнь.
Было в ней много дел, много смелости, много пройденного,
проезженного, много бранного шуму, и шуму городов, и надежд, и дум, и
мечтаний о великом жребии - не для себя, для отчизны; были непочатые силы,
которым не видел конца, - их съела страшная ливонская война. Тогда, не
старик, поседел он. И мало было тихости, хоть и хотел ее, - деревенской
тиши и покоя в семье, в красном тереме на Москве. Надо ли было, чтобы
кончилась она, жизнь, в черной глухомани? На то его воля, великого
государя. К морям видел великие дороги - к турецкому полуденному морю и к
западному, достославному, - ту пересекла ливонская война. В глушь, на
восток - такой дороги не искал, для нее не жил, что ж, может, для нее и не
хватило жизни, жизнь одна. Но у него хватило, у великого государя - для
третьего царства, Сибирского; он похотел - и тут, в дикой пустоши, близ
легкого князя Ермака, прерваться веку князя Болховского, строителя,
воеводы, искателя дорог в кипучий мир, любозрителя всякого художества,
усердного почитателя блистательной книжной мудрости - свидетельницы о
нетщетности дел человеческих на земле.
Он не смеется - не дают вспухшие десны, да и нет сил, а, пожалуй, и
охоты; только беззвучно усмехается - в уме, чуть опустив уголок рта.
...Тогда Ермак снова стал казачьим атаманом.
Он принял гостей, открыл для них кладовые, безжалостной, снова
укрепившейся, властной рукой, он отделил судьбу казаков от судьбы
стрельцов.
И в казачьем войске опять, как некогда, в сылвенскую зимовку, все
подчинилось одному: дожить до весны. Десятники отвечали за своих людей,
есаулы за десятников, атаман и казачий круг - за всех. Как будто ничто не
переменилось с той зимы на Камне и воды совсем не утекло за четыре года.
Казацкие партии промышляли в лесах: охотники гибли, но когда
возвращались, то уж с добычей.
Люди, закаленные в боях, бились теперь с голодной смертью. Каждую
кроху делили по кругу; выпадали дни с одной лиственичной корой - делили
кору. В лучшие избы снесли больных цингой; их отпаивали настоем хвои.
Атаман Матвей Мещеряк часами просиживал с Ермаком. И то, что
насчитывал Мещеряк, делал законом Ермак, неумолимо отворачиваясь от свежих
бугров на стрелецком кладбище.
В холодной избе, под давно угасшей лампадой, умер Семен Болховской.
Костром из кедровых поленьев оттаяли землю. Ломом и кирками вырубили
яму.
В мерзлой сибирской земле закопали московского князя.
Голова Иван Киреев пропал. То ли бежал, то ли погиб где-то на Иртыше.
Глухов ни во что не вмешивался - был доволен тем, что жив остался. И шагу
не решался ступить без воли атамана. Те стрельцы, которые выжили, ходили
теперь с казачьими сотнями.
А Ермак помощником себе считал не стрелецкого голову, но Матвея
Мещеряка.
Морозы спали, днем налегал густой туман, подъедая снег, просачивалась
медленная вода и пахла, как белье у портомоек. К вечеру снег примерзал,
покрываясь настом. Начались оленьи и лосиные гоны. Верные казакам жители
татарских и даже дальних остяцких и вогульских городов, пригнали в Кашлык,
тайком от карачиных соглядатаев, нарты с дичью, рыбой и хлебом.
И во-время: еле стих легкий скрип порожних нарт, как раздался топот
копыт, лошадиное ржанье, крики татарских воинов. Двенадцатого марта карача
с ордой подступил к городу.
Он думал легко взять его. Но Ермак хорошо укрепил бывшую ханскую
столицу. Глубокий ров шел вдоль горы. За ним - валы и стены. Пушки стояли
по углам.
В поле перед валом казаки пометали еще чеснок - шестиногие колючки из
стрел. Кинутый чеснок тремя ногами впивался в землю, а три ноги торчали.
Прикрытый снегом, чеснок калечил вражескую конницу, впивался в ступни
воинам-пехотинцам.
Карача не смог взять Сибири. Но он стал станом перед городом и запер
русских. Весна свела снег с полей. Берега Иртыша лежали в пуховом облаке
распускающихся почек. Временами казаки видели множество повозок.
Запряженные конями и быками, они двигались по черным дорогам к стану
карачи.
Мурза не торопился. Его орда стерегла все выходы из Сибири. Но сам
мурза не хотел скучать под крепостными стенами. Он раскинул свои шатры
поодаль, в молодой роще у ханских могил на Саусканских высотах. Сухонький
старичок, он любил стихи, краткие мудрые изречения и свежесть природы. Он
жил в зеленом Саускане с женами и детьми, дожидаясь дня, когда ворота
Кашлыка сами отворятся перед ним и гонцы поскачут по ближним и далеким
городкам с вестью, что хан из нового рода сел на древний улус тайбуги.
Русских в городе осталось мало. Многие перемерли за зиму. Пали
отважные атаманы и бесстрашная волжская вольница, громившая Махмет-Кула.
Не было надежды одолеть врага в открытом бою. Пушечная пальба орду уже не
пугала. Татары только отводили обозы немного дальше. А смельчаки
подбирались к стенам и пускали стрелы. К некоторым были привязаны грамоты.
Мурза хвастал. Он грозил посадить на кол атаманов и набить чучела из кожи
казаков и стрельцов.
Снова начался голод. И на этот раз гибель казалась неотвратной.
- Повоевали. Вот и повоевали!..
Темно в избе, нечем светить. Он полулежал, опираясь на левый локоть.
Ильин слышал, как сипло, несвободно, не по-молодому клокотало у него в
груди.
- Царство искали... и сыскали. А был человек - он не верил. То давно,
много годов назад. Он сказал: "Настанет пора - сам себе не поверишь,
атаман..." Желтый глаз у него, круглолиц и жил крепко, подмяв под себя
свою правду - не вытянешь из-под него и с места его не стронешь. И еще
сказал: "Не себе сеял, другие пожнут". Дорош звали того человека.
- А уйдем отсюда, - наклонясь к нему, быстро и горячо заговорил
Ильин. - Мы не кабальные. Свет-от велик. На белых морях, на островах и на
отмелях в лёжку лежит баранта, а руно у ней золотое...
- Алтын-гору вспомнил? Все ищешь?
- Ты поучал: отдыху не знай, дыханья не переводи, ногам не давай
отяжелеть в покое.
- Ищи. Это хорошо. Ты легкий и легко тебе. Где прибьет других долу,
тебя сорвет, вскинет, и цел выйдешь. - Тихо усмехнулся: - А до бабы слаб.
Богатырем не станешь, на волос не вытянешь...
Заговорил медленно, как бы самому себе, не Ильину:
- Мне же иное. Один я. Всю жизнь прожил - и вот один остался. Кто
есть Матвейка Мещеряк? И смел и зол - да на бесптичье атаман. Тебя люблю.
А сердцем не атамануют. И тебе никогда не атамановать. За то, может, и
люблю. Вижу в тебе, чему воли в себе не давал я: люди на мне, их вел, за
них ответ держу.
Смолк. Ильин спросил:
- Годов сколько тебе, атаман?
- Седина на темени? А был черен! "Дети и дети детей увидят седую
голову". - Опять чуть слышно усмехнулся. - То шайтанщик на Чандырском
городке. "До Пелыма, - сказал, - дойдешь, назад поворотишь". Брюхо
вспорол...
- Как могло то быть?
- Было. Руду хотеньем унял - только пригоршню наточил.
- Хотеньем? Ужли ж ты...
- Я? Слушай же! В земляной яме сгноили батяню. Двадцать годов гнил.
Человечий язык забыл, стал псу подобен. Как пес и подох в яме... И мамка
не пестовала меня. Мальчонкой уж кормился у артельного тагана. Соль
подземная поела тело. И плоты гонял для Аники... для Строганова.
Кнутобойцы строгали мясо с хребта долой... у мальчонки. Муку мирскую не
слыхом слыхал - на себе поднял. Браток, старшой, искал доли, не сысканной
отцом. Что вышагали сам-друг с ним! Светлую воду тоже нашел - из нее
указали ему соль варить... из светлой воды. Да у печи запороли. Другой
брат землю пахал. Зернышко свое, девять строгановских. Повидать его хотел,
как на Каме стояли, - нет и его, в колодках сгнил, батьке вослед...
Дыхание его пересеклось.
- Никому про то не говорил я.
Через малое время он возвысил голос:
- Не съела меня муха мирская. Думал, есть оно во мне - это хотенье.
Негромкий возглас Гаврилы - он не слышал.
- Кто считал лета мои?.. Как на Дон прибег - сколько годков тому...
Волей донской от всех бед спасаются. А тесно мне было во пустой степи. Не
спасенья себе отыскивал... Еще по всей Руси путь лежал мне. Ратную жизнь
испытывал. Под Могилевом-городом. На ливонской волне под Руговидом.
Прервал Ильин:
- Болховского-князя казнил за что?
Скрипнула лавка. Ильин был терпелив и дождался.
- Сам призвал его. Смирен был пред ним во всем. Казнил?
- Зимой, - подсказал Ильин.
С угрозой проговорил атаман:
- Мало тебе того, что слышал?
Ничем, ни звуком не помог ему Ильин. И еще уступил Ермак:
- Понял, стало? Понял?.. - он не подметил - почуял быстрый кивок
Гаврилы, яростно вскинулся: - Молчи!
Теперь впотьмах раздался прерывистый его шепот:
- А всего не понять тебе. Иной еще был счет с Семеном-князем. На Дону
зачался, на казачьем кругу, голодный круг собрал Коза. А под кручей -
будары, хлебом полны. Оттоль взошел он на майдан с гордыней, мальчишка,
князь, каты на веки вечные не положили отметок на его хребте. Я оборонил
его, распалился народ, по клокам его б разорвали... Тебе не упомнить,
несмышленыш в те поры ты...
- Я не забыл.
- Не забыл?! Вишь, не забыл. Вот они, "веки вечные", - с тобой мы,
Гавря... - Его голос потеплел от ласки. - Летучий ты пух, да носило тебя
моим ветром!
Рука атамана легла казаку на плечо.
- Малых-то, ребятишек - много ль у тебя?
- Не ведаю, батька, как знать мне?
- Эх, Гавря, пушинкой и пролетишь, следа не врежешь.
Это была укоризна. Но долго ничего больше не прибавлял атаман. А
Гаврила подумал о жизни о своей, о людях, носимых по ветру, как
перекати-поле, и ему стало горько. Услышал неожиданно:
- А у меня жена была и сынишка рос. Один сынишка.
Изумленный, переспросил Гаврила:
- У тебя?
- Давно... сколько уж тому. А закрою глаза - и слышу журавль скрипит.
Кры-кры, кры-кры. Колодезь там - подле самой избы. А за бугорком речка,
песочек белый. Все кораблики пускал мальчонка - из осинки выдолбит,
палочку приладит и пустит. Беленький рос, не в меня, знать, в мать.
- Кто ж была она?
- Аленкой звали...
- Померла?
- Нет, сам ушел. Той речкой и уплыл. Плакала, билась. Попрекала: иную
избу, с иной хозяйкой искать иду. Слабое бабье сердце...
- Ты не жалей, - сказал Гаврила.
- Жалеть... Что она - жалость? А вижу, как вчера было: стоит - и уж
ни слезинки, глаза сухи, ровно каменная. Ожесточилась сердцем... Мысок
набежал, скрыл, одно слышно - журавль скрипит: кры-кры.
Он все возвращался к своему давнему.
- Жизни краю нет, пока дышит человек, - так думал я тогда. Ищи свое!
Иди, Ермак. Ночью лежишь тихо, на небо смотришь: сколько звезд - и все
будто одинокие, а приглянешься - разные. Прозваньям-то их прохожие,
проезжие люди выучили, да мало тех прозваний: все под ноги глядит себе
человек. Где я ни бывал, а, ясная ночка, подыму глаза - узнаю звезды. Одни
они, значит, - только чуть повыше аль чуть пониже на небе.
Он замолчал, не перебивал, не мешал ему Гаврила.
- И решил я тогда: везде путь человеку. Надо будет - далече пойду,
где русская душа не бывала - и туда дойду. Дойду и сыщу, чего искал. И
отмщение найду за все - и за слабые те бабьи слезы, и за глаза сухие
Аленкины...
- Знаю, за тобой шел, ты вел. Чтоб на просторе жить, на воле -
вольницей.
- Эх, - как бы с досадой отмахнулся Ермак. Долго молчал и, должно
быть, хмурился. Вдруг сказал: - Города бы мне городить, Гавря!
Ильин тихо:
- Ты царство ставить хотел.
- Царство? - повторил Ермак. - Казачье мы вершили дело, а обернулось
оно... Русь вот, за ним. Сама пришла и стала - накрепко. Не та она, что
при отцах. Москва - не та. Вот и свершили иное, чем замахнулись. Да только
иным, не мне его видеть. - Он вобрал воздуху в грудь, и голос его окреп. -
А пусть и по-боку нас, пусть же - князи-бояре... На час они, как
Болховской-князь; пришел - и уж зеленую мураву телом своим кормит. Как
глазом моргнуть - вот что они. И над тем, что свершили мы, они не властны.
И над реками не властны, над землей, над простором лесным и над народом -
ему же нет смерти. Великую тропу открыли мы, первые проторили. А он,
народ, пойдет за нами. Дальше нас пойдет. Тыщи несчетные двинутся, землю
пробудят, украсят. Помянут нас, Гавря, и в ту пору скажут, что не пропала
пропадом наша кровь...
Он говорил быстро, точно торопился все высказать до того как
загорится утро и откроет его лицо.
В последний раз воспрянула сила Ермака. То, на что он решился, было
еще дерзновеннее, чем все прежнее.
Он выслал с Мещеряком почти все войско. Сам остался с горстью людей в
городе, теперь беззащитном.
Выбрал для этого темную ночь (то было спустя три месяца после начала
осады).
Поодиночке переползали казаки через валы и стены. Мещеряк выпрямился.
Тускло догорали татарские костры. Торчали вокруг них поднятые оглобли
телег. Потянув носом воздух, Мещеряк приказал:
- Пошли.
Беззвучно миновали стан под Кашлыком. Черная тьма поглотила
обложенный ордой карачи город Сибирь.
Мещеряк вел людей прочь от него, в Саускан.
Охрану у карачиных шатров перебили прежде, чем она успела схватиться
за оружие. Казаки ворвались в шатры. Убили двух сыновей мурзы. Сам мурза
едва ускользнул.
Шум боя донесся до орды под городом. Кинув стан, татары побежали на
выручку к мурзе. Занималось утро. Казаки сдвинули повозки карачина обоза и
отстреливались из-за них. Татарские лучники напрасно сыпали стрелами. До
полудня татары пытались сбить казаков с холма. Но казаки били в упор, без
промаха. Татарские воины падали у могил древнего ханского кладбища.
Тогда, не зная, сколько перед ними врагов, и боясь, что другое
русское войско ударит им в тыл, из Кашлыка, татары побежали.
Ермак вышел из города. Со всеми казаками и стрельцами он кинулся
преследовать бегущих. Он мстил теперь за Кольцо, Пана и Михайлова, за всех
изменнически погубленных карачей.
Мурза Бегиш укрепился на высоком берегу озера, что тянулось вдоль
Иртыша выше Вагая. Много карачиных людей пристало к Бегишу. Ермак не стал
осаждать город. Казаки взяли его сразу яростным приступом.
- Отдай его мне, - сказал Мещеряк.
Ермак кивнул.
Лишь немногие из запершихся в городе спаслись бегством...
Затем были взяты Шамша и Рянчик. В Салах татары сдались после первых
выстрелов. Из Каурдака население скрылось в леса.
Елегай, княживший в Тебенде, вышел к Ермаку с поклонами и подарками.
Он вел с собой красавицу дочь, которую сам Кучум сватал за своего сына.
Тебендинский князь привел ее, чтобы отдать казацкому атаману вместе с
лежалыми рыжими мехами и полосатыми халатами.
Но Ермак отказался от живого дара.
Он сумрачно обернулся и пригрозил своим:
- Смерть тому, кто ее тронет!
Русские ни до чего не коснулись в городе Елегая, старика с лисьей
душой, отдававшего на поругание дочь, лишь бы удержать в дряхлых руках
княжескую власть.
В местности Шиштамак, недалеко от речки Тары, Ермак остано
...Закладка в соц.сетях
