Жанр: История
Никоаре подкова
...ать.
- Что ж, и скажу. Мне хотелось, да государю Никоарэ. Его светлости
полагалось бы оправиться как следует после болезни, а у меня старые мои
косточки ноют.
- Вот оно что!
- Так-то!
Младыш сгоряча хотел было бросить необдуманное слово. Никоарэ
успокоил брата, сжав ему руку.
Впереди ехали дьяк и Алекса. Пока старик Петря и Младыш обменивались
колкостями, они уже повернули вправо на проселок.
- Вот мы и вступили на правый путь, - пробормотал дед Гынжа.
- Почему же именно этот, а не другой? - удивился Младыш.
- Все откроется в свое время.
В словах этих сквозил какой-то намек. Младыш с досадой пропустил их
мимо ушей.
Позади, позванивая, шла телега. Коней погонял Иле Карайман, прочие
ратники попарно ехали впереди и позади телеги.
Жар мучительных сомнений был причиной гнева и недовольства
Александру. Не отважился он оторваться от Никоарэ и помчаться обратно -
туда, где, казалось ему, ждет его вожделенный рай. Страсть билась в нем,
словно неукрощенный зверь, пытаясь сорваться с цепи. Но все же Младыш
понимал, что вернуться в Дэвидены было бы безумием, святотатственным
нарушением долга, который он поклялся исполнить. Да и помимо всего в его
душе давно укоренился страх перед старшим братом. Теперь, с годами, когда
Никоарэ уже начал седеть, он стал мягче. Но Александру не забыл страшных
порывов гнева гетмана Подковы, дрожь пробирала его при таких
воспоминаниях. Помнил он также, как сей кроткий муж поднял, точно в бурю,
запорожское козачество, подготовил к бою сорок черных двурульных челнов,
по сорок весел каждый, и вышел в море на этих утлых суденышках. Попутный
ветер надувал паруса; понеслись козаки в Синоп, в страну басурман. И
вернулся брат с богатой добычей, но через какие испытания пришлось тогда
пройти, чтобы пересилить бездонную пучину и волны!
Мыслимо ли преступить его волю? Да и чего ради? Мало ли в мире
богатой добычи, цветов и женщин?... Вернуться в Дэвидены? Склонить голову,
добиваясь милости каких-то захудалых рэзешей? Да еще, чего доброго,
поймают его и заарканят господарские служилые за ту расправу, которая,
возможно, уже открылась.
Какими хитрыми, кошачьими глазами поглядывала на него при прощании
старуха попадья и как она властно положила свою руку, которую он
облобызал, на голову ему и погладила его темные кудри! Искусная, мудрая
старуха. Приручила бы, пожалуй, и его среди своих зверей и тварей...
Прочь безумные искушения! Прочь необдуманные порывы! Судьба крепко
связала его с братом. А Никоарэ решил добыть молдавский престол. Потому-то
они и спешат к запорожцам, где найдут друзей и помощь. Никоарэ наберет
себе войско. И когда вдругорядь придет сюда походом, Молдова будет его.
Недолго уж осталось, а до той поры Дэвидены никуда не денутся.
Тайное гнездышко у каменной гробницы Всадника, слова, сказанные там,
отошли в тень и погасли во мраке, в тревожном шелесте леса.
- О чем думаешь, Александру?
- Думаю, что правильно мы поступили, батяня Никоарэ, ускорив отъезд.
Быстрей к друзьям придем, быстрей воротимся.
- В ратных делах спешка чаще беду приносит, нежели пользу, - с
горечью сказал старик Петря. - Взять, к примеру, хоть то, что приключилось
с нами в Яссах. Кто тут виноват, я знаю, государь мой Никоарэ и ты,
Александру: виноват безмозглый старик, поверивший слухам, будто в Ясском
дворце денно и нощно обретается тайный советник господаря пыркэлаб Иримия.
А все потому, что хотелось тому проклятому старику поскорее выполнить
клятву, которую дал он себе, - не ведать покоя и мира, пока не снесет
голову предателю.
- Все уж миновало, дед... - улыбнулся Младыш.
- Все еще будет, дед Петря, - успокоил Никоарэ своего верного слугу.
- Не только старик, я и сам был неосторожен, зря подставил под удар свою
жизнь. Погибни я - и навечно остались бы неисполненными заветы нашего
брата Иона Водэ.
- Дела минувшие, батяня Никоарэ.
- А мы уж постараемся, чтоб будущие оказались удачнее, - пробормотал
старик.
- Знаешь что, Александру? - проговорил Никоарэ, оборотясь к брату. -
Помиримся и послушаем, о чем шепчет лес.
До слез взволновали Младыша слова старшего брата. Вспомнилась ему та
пора, когда он учился в Баре. Коротали, бывало, вместе вечера в соседнем
местечке Беловце; спорили до одурения, защищая истины и философские
откровения своих учителей, пока, в конце концов, батяня Никоарэ не скажет
весело: "Помиримся и послушаем, о чем шепчет лес".
Как и в ту давнюю пору, он смежил веки, вслушиваясь в тишину ночи.
Изредка по лесу разносился какой-то свист. И вдруг, усиливаясь, надвигался
громкий шелест, словно вдали шумела вода у мельничного лотка. На мгновенье
все замолкало, потом внезапно в глубине леса раздавалось зловещее уханье
филина. И снова вокруг каменело безмолвие с неподвижными, широко
раскрытыми очами.
Братья настороженно слушали, а в душе у обоих, как во сне, звучал в
эти мгновенья тихий, еле слышный напев, песня сказок и воспоминаний, песня
многих поколений безвестных людей, чей век увял, как цвет бесплодный, в
немом рабстве, чья жизнь была безрадостна, а смерть немилосердна.
В сказках и дойнах, знакомых с детства, открывалась сердцу братьев и
душа родного народа.
Вскоре сквозь листву пробились бледные лучи месяца, слегка осветившие
дорогу; но завеса облаков то и дело закрывала его светлый серп.
- А что теперь скажет астрономия? - обратился дед к Младышу.
Никоарэ улыбнулся, оторвавшись от воспоминаний.
- Теперь, отче, астрономы станут гадать и рассчитывать, а потом будут
ждать у моря погоды.
- А я свои расчеты тут же могу произвести, - ответил старик. - Мы,
неучи, приглядываемся к нарисованному на небе кубку. И коль он так вот
склонился - стало быть, воды не удержит, прольет. К дождю, выходит.
- Значит, погода не милостива к нам? Что мы станем делать?
- А то же, что и всегда делали. Укроемся под листвяным шатром
векового бука и попросим: "Старина батюшка, пусти нас на привал". И он
пустит. Дождь пройдет - мы опять в дорогу. Да пока еще соберутся тучи,
пока будут они держать совет, бормоча громовыми голосами и подмигивая
молниями, - мы доедем.
- Куда, - усмехнулся Александру. - Куда мы доедем в такой глуши?
- Доедем до получеловеков.
- Нынче ты все шутишь, капитан Петря.
- Шучу, ибо вижу веселым и крепким нашего повелителя. Получеловеки,
Александру, высокими стенами огорожены, колокольным звоном подморожены.
Это монахи монастыря Побраты, государь, - сказал Петря, оборотившись к
Никоарэ. - Лиса знает туда путь. Нам заботы нет. Только споет во второй
раз петух Иле, а мы уж на месте будем.
- Но до второго раза петух Иле должен спеть в первый раз.
- Так разве твоя милость Александру не знает порядков в лесу? В поле
еще день с ночью повстречались, а в лесу будто полночь наступила. Вот
придем к роднику, значит, началась долина Серета. Там напоим коней и сами
утолим жажду. Тогда-то петух Иле отсчитает время в первый раз. Долго не
будем отдыхать на травке. Попасутся кони, и опять сядем в седло.
Беседуя так, они все ехали и ехали, а тучи все мчались друг за другом
на север, к месту своего сходбища у высокой горы.
- Гора та называется Делелеу, - пояснил Лиса. - А под облаками,
которые там собираются, живет пустынник и молится. Только в зимние вьюги
входит он в свою пещеру и дождями, молится за грешников всей земли.
- Хорошо делает, что молится за нас, - заметил дед Петря. - Да
молился бы поусерднее за тех, на чьи головы дождем сыплются заботы и
невзгоды, кто задыхается от барщины и всяких поборов. Пусть молился бы,
чтоб сразили громы небесные не гору Делелеу, а Ясский дворец, где почивает
теперь Петру Водэ Хромой. И прежде чем гром сразит Хромого, пусть молнии
стрелами своими указывают неправедному владыке то место, где погиб его
светлость Ион.
- Когда тучи доплывают до той горы, - продолжал объяснять Алекса
Лиса, - они свиваются клубами, а ветер поворачивает вспять. Сперва он
неторопко идет в одну сторону, а как натолкнется на преграду, сразу задует
крепче, повернув по своему следу.
- Так поспешим, други, - приказал Никоарэ. - Ступай опять вперед,
брат Алекса, с дьяком и указывай путь.
- Недолго осталось, государь. Спустимся в долину, а тут и монастырь
на краю леса.
Ветер несся теперь с севера; уже доносился глухой шум приближающейся
грозы; вдруг настало затишье, и как раз в это мгновенье они заметили в
глубине серетской долины купола монастырского храма. Обитель была окружена
высокой стеной, точно крепость.
Путники остановились у запертых ворот. Не сходя с коня, Алекса
постучал в ворота рукоятью сабли. Дьяк закричал:
- Брат привратник, эй, брат привратник! Подойди, ваше преподобие, к
бойнице.
Никто не отвечал. Алекса снова застучал, дьяк принялся неистово
кричать. Можно было подумать, что монастырь вымер, если бы не светились
огоньки свечей в оконцах башни.
- Кто там, люди добрые? - закричал у бойницы сердитый голос.
- Братья во Христе, приюта просящие, - так же сердито отвечал дед
Петря. - Пусти нас, в долгу не останемся.
- А сколько вас? Слышу множество голосов и топот коней.
- Десятеро нас, не более, отец привратник, - мягче ответил старик.
- Господь с вами! Ступайте отсюда и поищите приюта в другом месте. Мы
ратников не пускаем!
Алекса внимательно выслушал грозные слова. Движением руки он
остановил деда, собиравшегося ответить, и крикнул:
- Послушай, что я скажу тебе, отец привратник.
- Это кто говорит? Уже другой?
- Другой, отец привратник. И спрашиваю я тебя, окаянный монах: как ты
смеешь осквернять христову обитель? Господь заповедал призревать
скитальцев. Так-то ты соблюдаешь заповеди господни! Ладно, пойдем искать
приюта у мирян. Здесь вертеп сатанинский, вельзевулова берлога!
Монах, стоявший у бойницы, помолчал с минуту, охваченный, очевидно,
великим изумлением. Дьяк в это время успел высечь огонь и зажечь жгут из
сена. Но когда монах просунул в бойницу бородатую голову, чтобы посмотреть
да ответить, огонь потух.
- Кто такой говорил? - спросил привратник совсем другим тоном. - Мне
как будто знаком сей голос.
- Узнай его и устыдись, Агафангел! Это я, твой дэвиденский побратим.
Мы с тобой лет десять тому назад бежали оттуда. А по каким причинам - сам
знаешь. Ты тут в монастыре укрылся, и навестил я тебя однажды в Петров
день.
- Это ты, Алекса? То-то сладко звучало мне твое проклятие. Как же мне
поступить?
- Как подобает, отопри ворота и пусти на отдых его светлость Никоарэ.
А мы поспим во дворе.
- Где ж это видано? Для друзей у нас место найдется, побратим Алекса.
Мы ваши братья во Христе и следуем учению небесного нашего учителя.
- Оно и видно.
- Прошу у всех прощения, - возопил отец привратник, - и налагаю на
себя епитимию: сорок раз прочитать "Отче наш", утром и вечером, и по сорок
поклонов отбивать сорок дней.
- Полно тебе каяться, отопри-ка лучше ворота.
- Сей же час.
Только успел преподобный Агафангел отпереть ворота и обнять побратима
своего Алексу, закрыв все его лицо своей растрепанной бородой, как
загрохотал над лесом гром. Подняв над головой зажженный фонарь, отец
привратник сразу приметил, где глава отряда. В эту минуту Никоарэ
спешился, и преподобный Агафангел смиренно поклонился ему.
- Пожалуйста, православные, на крыльцо к отцу настоятелю. Сейчас же
кликну нашего благочестивого игумена Паисия, чтобы принял вас. Во храме
он, у гроба княгини. По воскресеньям мы служим молебны, читаем поминания.
Поторопитесь, братья. А я созову иноков - пусть пристроят коней к месту.
Добрый христианин, что в телеге сидит, побудет с ними, а потом и он
уляжется в келье. Простите меня, ради бога, грешного и недостойного инока
Агафангела, да не сказывайте обо мне, ваша светлость отцу настоятелю.
Вскоре вышел архимандрит Паисий и пригласил гостей в свою большую и
ярко освещенную приемную.
То был еще молодой монах, бровастый, с проницательными глазами,
глядевшими, казалось, из лесной гайдуцкой чащи.
Понравилось Никоарэ, что настоятель начал не с жалоб, а только
пытался понять, кто таков сей высокий воин с проседью в черных кудрях:
муж, облеченный духом доблести, или же наследник не заслуженного им
богатства и славы?
- Добро пожаловать, гости дорогие, - обратился он к Никоарэ. -
Желаете отдохнуть или закусить? Прикажите.
- Нет, сперва мы выполним не терпящий отлагательства долг свой, -
сказал Никоарэ.
Паисий поклонился ему, как избранному мужу, - он хорошо разбирался в
людях - и повел его в освещенный храм, откуда доносилось пение церковного
хора.
Никоарэ остановился под паникадилом и перекрестился, поворачиваясь во
все четыре стороны - явное доказательство, что он не язычник. Поминальная
служба прекратилась лишь на мгновенье - клирошане отвечали на поклон
гостя.
Кто бы это мог быть? Кто он? - раздумывал отец Паисий. Тут Агафангел,
пробравшись слева к креслу настоятеля, шепнул ему имя путника. Паисий
тотчас шагнул к человеку с царственным обличьем, согнулся перед ним в
долгом и низком поклоне, правой рукой касаясь каменной плиты, и пригласил
его сесть в "великое кресло". Но на этом месте, отведенном князьям,
Никоарэ остановился недолго.
Догадавшись, что гостя одолевает нетерпение либо усталость, отец
Паисий предложил ему отдохнуть, но, прежде чем покинуть храм, повел его к
каменной гробнице той самой княгини, по которой совершалась панихида.
Никоарэ склонился над плитой и прочел высеченную на камне надпись.
- Кто она, эта благочестивая инокиня Мария? - спросил он настоятеля
позднее, когда они уже сидели в его горнице.
- Благочестивая Мария значится у нас по господарскому поминальнику, -
отвечал Паисий, - но в лето тысяча пятьсот сороковое от Рождества Христова
наши старики монахи узнали, что это мать старого Штефана Водэ.
Никоарэ склонил голову. Ветер, мятущийся, как и мысли его, вихрем
кружил за окном струи дождя.
- Так ее светлость Олтя [мать Штефана III] почила здесь?
- Нет, - отвечал игумен. - Перевез ее останки в нашу священную
обитель Штефан Водэ Саранча, внук ее, сын старого Штефана. В последний год
жизни и княжения своего привез он останки ее сюда в сопровождении двора и
бояр. Шла в ту пору великая смута среди бояр - больно лютовал, казнил их
Штефан Саранча. Был он, как рассказывают, уже седобородым стариком и
походил на отца... Отстоял тут всенощную в честь своей бабки, и весь двор
молился округ, по нерушимому установленному князем порядку. Старые
монахи-очевидцы сказывают, будто приметили они кое-какие козни боярские.
Во храме бояре были при оружии; и задумали они прямо на панихиде убить
государя у праха его бабки. Но тогда не убили, а порешили его немного
позже, в конце года, на Рождество Христово.
И остался в Побрате обычай в день поминания монахини Марии предавать
анафеме убийц Штефана Саранчи.
14. ПУСТЫНЬ
Когда отец привратник Агафангел явился потолковать с побратимом,
воины Подковы еще бодрствовали в просторном помещении с закрытыми
деревянными ставнями. Сидели на трехногих скамеечках у печки, в которой
жарко полыхал огонь; порою ветер кружил в ней огненные вихри. Иле отгреб
горящие угли к краю шестка и поджаривал на вертеле куски сала. Когда ему
казалось, что кусок достаточно подрумянился, он снимал его с вертела и
бросал в миску. Самые голодные хватали двумя пальцами сало и клали на
толстый ломоть хлеба, выпеченного Марией, женой дэвиденского управителя.
Размахивали обожженными пальцами, чтобы остудить их, и неторопливо
принимались за еду, откусывая поочередно то сало, то хлеб.
- Добрым делом занялись ваши милости, - заговорил монах, усаживаясь
на корточки рядом с Алексой Лисой. - Не забуду помянуть вас в своих
молитвах, коли уделите и мне кусочек.
- Проголодался, отче? - осведомился, смеясь, Иле Карайман.
- Грех соврать, не голоден я, - отвечал монах. - Да не сидится в
стороне, ежели люди добрые пир затеяли. Приятно в товариществе, когда
беседуют други и сказки сказывают. На дворе потоп, разверзлись хляби
небесные, хоть ноев ковчег по водам пускай, а нам и горя мало: не боимся
недругов за крепкими нашими стенами. Поначалу я было струхнул: что, мол,
за гости пожаловали в час ночной? Кричат, кистенем в ворота стучат, да как
услышал голос брата Алексы, возрадовался. А кто первым голос подавал?
- Я, - отвечал дьяк.
- Вот трубный глас! И зубры, почитай, услышали его в лесных дебрях.
Да не из страха перед твоей милостью решился я открыть ворота, а только по
сердцу пришлись мне слова побратима Алексы. Желаете, расскажу вам быль?
Только сперва принесу из каморы преподобного нашего отца Паисия кувшин
вина - с добрым винцом жаркое вкуснее покажется. А еще хочу спросить
Алексу, не отважился ли он заглянуть в родную нашу деревню, не узнал ли
каких новостей?
- В селе нашем, отец Агафангел, людей убавилось, зато горестей
прибавилось, - отвечал Алекса Лиса. - Много народу в могилу ушло, и
понятно, не от хорошего житья. А те, кого мы знали младенцами, подросли на
земную муку.
- Ах, брат Алекса, хорошо было в оны дни у нас в Филипенах, как
сказывали дед да бабка. Тогда с улыбкой отдавали люди Богу душу, благодаря
за доброе житие. А в наши дни преставляются во гневе, кляня господа бога.
Потому-то мы с тобой родную колыбель и оставили. Так ты, значит, побывал
там?
- Побывал.
- А, может, слышал ненароком, жива ли дева по имени Иринуца Грекулуй?
- Не дожила та дева до старости, давно уж нет ее, отец Агафангел.
- И старшая ее сестра Сафта померла?
- Нет, та жива, ученичествует у матушки Олимпиады. Только не пожелал
бы тебе заночевать с нею в одной келье, отец Агафангел. Зело страховидна!
- А другие из сверстников наших?
- Никого я в живых не застал, - скорбно промолвил Алекса. - Пока мы с
его светлостью Никоарэ стояли там, мне, можно сказать, не с кем было
словом перемолвиться; бродил, как неприкаянный, с места на место. Одного
Гицэ Ботгроса нашел, которого некогда убил.
- Жив еще батяня Гицэ?
- Жив, говорю тебе. Не печалься, не мы будем справлять по нем
поминки.
- Ой, Алекса, - воскликнул отец Агафангел, выпрямляясь в черном своем
одеянии и помахивая крыльями, подобно ворону. - Горьки твои слова и тяжело
мне слушать их. Побегу за кувшином - угостить дорогих гостей. И обещанной
были постараюсь не забыть.
В скором времени отец Агафангел воротился, показал всем пузатый
кувшин и, попросив заезжих гостей заглянуть в тот сосуд, приступил без
промедления к своему рассказу.
- Знайте же, православные, что в крепости нашей бывают напасти.
Собрались мы тут не постов ради, не во славу святости - уж не обессудьте
на правдивом слове, - а искали мы легкой жизни. В нашей родной стране -
изобилие плодов земных, как в Священном Писании говорится, текут в ней
реки млеком и медом, да нам-то, беднякам, нет в ней места за пиршеским
столом. Одни только бояре большеротые да зубастые обрели обетованную
землю, а нас все отталкивают да сабелькой на нас помахивают. Были мы
рэзешами - остались ни с чем, за краюху хлеба пошли в кабалу. А ставши
крепостными, спасаемся от бояр-лиходеев по монастырям либо под поповской
рясой. Оттого и живем мы тут в добром согласии и братстве: от адских мук
спаслись и стоим у врат рая. Ни в еде, ни в отдыхе недостатка не ведаем.
Научились плыть по волнам бурного моря житейского. Молимся и поминаем
усопших княжеской крови, однако помним, что многие из тех, за коих
молимся, притесняли отцов и братьев наших. Потому не любы нам слуги
властителей, угнетателей народа нашего. Зная, что вы едете с братом Иона
Водэ, говорю с вами без страха, как на духу.
А вот что приключилось со мной с той поры, как сторожу я ворота
Побратской обители. Однажды, в такую же ночь грозовую с громами и
молниями, постучались в ворота путники, прося приюта. Я не остерегся их,
да и показалось мне, что нет у них сабель. Отпер ворота и впустил усталых
проезжих.
Отец ключник снарядил им стол; отец настоятель велел подать вина;
приготовили им двенадцать постелей. А в полночь встали путники и,
подобравшись к дверям храма, заперли там молящихся монахов. Потом схватили
за горло отца настоятеля и повелели ему принести ключи от казны и открыть
кованую шкатулку в тайнике. Говори, мол, не мешкая, где ключи и где
тайник... Били его преподобие и рукоятью сабли, и клинком плашмя, и кололи
его - веди их в тайник.
Сетовал горько наш настоятель: "Какие же вы служители власти? Не
губите души свои, господь все видит. Не смейте грабить святую обитель!" -
"А вот посмеем", - смеялся начальник служилых. - "Убейте меня, все равно
не поведу вас и не дам ничего. Уж лучше мученической венец принять, нежели
проклятие на главу свою навлечь. Ни один из святых отцов, приставленных к
должностям монастырским, не выдаст, у кого ключи и где казна. Допросите
их, а потом отец Агафангел приведет вам по очереди остальных. Бейте нас
железными прутьями, пронзайте копьем раскаленным - не покоримся вам,
язычники окаянные".
Пока двенадцать служилых ходили из угла в угол, чертыхаясь,
размахивая и коля тесаками, я, смиренный Агафангел, призадумался над
словом "копье": заметил я, что настоятель слово сие выговорил, пристально
глядя на меня. "Копьем" прозывался один наш друг, свивший себе гнездо в
безлюдном месте - в пещерах каменоломни. Был он разбойником и приходил
туда с товарищами делить добычу. Мы, монахи, жили с ним в дружбе.
Разбойники хватали за бороды одних богачей и вспарывали только туго
набитые золотом пояса.
Услышав слово "копье", подумал я: наш отец настоятель - мудрый
человек. Дело-то было в ночь под воскресенье, други наши, должно, уже
прибыли в пещеру каменоломни. Ведь в праздник-то и им трудиться заказано.
Выскользнул я потихоньку во двор, кинулся бежать, вскочил на
лохматого конька, знал - поведет он меня, куда надо. Погонял я его одними
поводьями, шпорами не колол, а через час уже был в каменоломне; стал я
молить Копье с разбойниками спасти нас. Разбойники наши - люди
благочестивые, вскочили они на коней, захватили пики, кистени и поскакали
к святой обители; впустил я их в потайную калитку, в которую сам вышел. И
случилось так, что лишь только мы проникли в покои настоятеля, ударила
молния, загремел гром. Бросились мы на гостей, уложили всех по очереди.
Отец настоятель был распростерт на полу; жгли они ему пятки свечами и уже
приготовили шипы, чтоб вогнать под ногти. Трое благочестивых монахов
сгибли в тяжких муках. Копье с товарищами прикончил всех грабителей,
осталось нам только вымолить у Господа Бога прощение их грешным душам.
А теперь сами подумайте, православные братья, - продолжал монах, -
можно ли было нам молиться о прощении грешных душ этаких злодеев, лишивших
жизни монахов и истязавших настоятеля, - девять недель был он под черным
крылом смерти? Посоветовались наши старики и решили поступить так: сняли
мы одежду с тех грешников, собрали сабли и прочие орудия их злобы и
передали заслуженную военную добычу в руки Копья. Потом уложили грешников
в чем мать родила в яму лицом книзу, пусть глядят на отца своего
Вельзевула. А мне было велено оседлать коня и немедля отправиться к
владыке Евстатию, нашему преосвященному, испросить совета и грамотки
насчет прощения.
Вскочил я на лохматого своего конька, в котором был уверен, и поехал;
в Романскую епархию прибыл я в понедельник вечером. Преклонив колена перед
владыкой в его молельне, где принимает он покаяния, и все рассказал
преосвященству: так, мол, и так.
Встрепенулся его преосвященство и в удивлении придвинулся ко мне:
может, сказки плету.
Повернулся я к иконам, перекрестился и земной поклон положил.
"Истинная правда, преосвященный владыка Евстатий. Вот-те крест.
Побеспокойся, съезди сам в Побрату, своими глазами увидишь".
"Пытали благочестивых монахов и шипы загоняли им под ногти?"
"Хуже, преосвященный. Отняли у них то, чего не воротишь: жизни
лишили".
"И настоятеля Паисия мучили?"
"Разделали преподобного нашего Паисия, как в мясной лавке,
преосвященный владыка; только Божья милость может исцелить его".
"Так как же вымаливать у Господа Бога прощения за подобные дела? Ведь
сии свирепые служители боярские совершили черное злодеяние хуже
турок-басурман. Отринуты они людьми и уподобились диким зверям. Уж лучше
бы в час рождения распознали в них повитухи дьяволово отродье, свернули бы
им головы и кинули в отхожее место. Знай, благочестивый Агафангел:
разбойники, пособившие вам в беде, будут по заслугам приняты у престола
всевышнего. Погоди, благочестивый Агафангел, - добавил владыка, - мы
выдадим тебе грамоту с печатью епархии. Надлежит вам поступить в точности,
как будет в ней сказано. А пока что закуси, подкрепись, восстанови силы и
коня и поезжай с миром. И поступить вам, как велено!"
Поцеловал я руку его преосвященства и дождался грамоты, а про себя
решил, что мы, побратские иноки, правильно со злодеями поступили, хоть и
не владыки и не снизошел на нас святой дух. И теперь над могилой тех
грешников устроена в нашей святой обители мусорная свалка.
Дьяк Раду жадно внимал рассказу о черном разбойничьем деле. Ужель
возможно злодейство?
- А что же Копье с разбойниками? - спросил он.
Алекса, смеясь, отвечал:
- Копь
...Закладка в соц.сетях
