Жанр: История
Вечера с историком
...икшие между Францией и австрийской короной из-за
наследства Клеве. Вся Европа знала, что Генрих желал бы женить дофина на
наследнице лотарингского престола, присоединив таким образом это государство к
Франции, и это - одна из причин, по которым он принял сторону германских князей.
Воселас сообщал Генриху, что определенные лица при испанском дворе (и
прежде всего флорентийский посланник), действуя по указке кое-кого из членов
семьи королевы Франции и других людей, имена которых Воселас назвать не
осмелился, плетут интриги, дабы сорвать планы Генриха, связанные с австрийской
короной, и принудить его к союзу с Испанией. Эти лица, полностью пренебрегая
устремлениями самого Генриха, зашли так далеко, что предложили городскому совету
Мадрида скрепить союз с Францией, женив дофина на инфанте.
Это письмо заставило Генриха ни свет ни заря опрометью броситься в
Арсенал, где размещалась резиденция Первого Министра государства, господина
Сали. Максимилиан де Бетюн, герцог Сали, был не просто подданным короля, но и
его ближайшим другом, хранителем ключей к сокровеннейшим тайникам души Генриха,
и тот обращался к нему за советом не только в государственных, но и в сугубо
личных семейных делах. Нередко Сали выпадало улаживать ссоры между мужем и
женой, то и дело возникавшие из-за непрекращающихся измен Генриха.
Король вихрем ворвался в Арсенал и тотчас приказал всем покинуть комнату,
оставшись наедине с только что пробудившимся герцогом, который встретил его в
ночной сорочке и колпаке. Генрих сразу схватил быка за рога.
- Вы слышали, что обо мне говорят? - выпалил он.
Генрих стоял спиной к окну - стройный, прямой, чуть выше среднего роста.
Он был одет как солдат удачи: камзол, высокие сапоги серой кожи, серая же шляпа
с вишневым страусиным пером. Лицо его было под стать общему облику: острые
глаза, широкие брови, орлиный нос, бородка торчком, жесткие усы с проседью.
Король смахивал на сказочного героя, сатира, воителя и Полишинеля одновременно.
Высокий широкоплечий Сали даже в тапочках, сорочке и ночном колпаке,
прикрывавшем его широкую лысину, умудрялся выглядеть как живое воплощение
респектабельности и достоинства. Он не стал делать вид, будто не понимает
короля.
- О вас и принцессе Конде, сир? Вы это подразумеваете? - Он с серьезным
видом покачал головой. - Эта история наполняет меня дурными предчувствиями, ибо
я предвижу, что она чревата куда большими бедами, чем любое из ваших прежних
увлечений.
- Значит, они убедили и вас, - в тоне Генриха слышалась чуть ли не горечь.
- И тем не менее я клянусь, что все это очень преувеличено. Тут явно постарался
этот пес Кончини. Если он не уважает меня, пусть хотя бы задумается о том, что
возводит напраслину на столь прелестное, грациозное и смышленое дитя, на
высокородную даму, имевшую таких предков!
В душе короля нарастала буря, и голос его угрожающе задрожал, что не
укрылось от чуткого слуха Сали. Генрих отошел от окна и упал в кресло.
- Кончини старается распалить королеву и настроить ее против меня,
склонить к безрассудным решениям, которые помогут этой парочке осуществить
собственные пагубные замыслы.
- Сир! - протестующе воскликнул Сали. Генрих мрачно рассмеялся и протянул
ему письмо Воселаса.
- Прочтите это.
Сали прочел. Письмо ошеломило его, и он вскричал:
- Должно быть, они безумцы!
- О нет, - отвечал король. - Они не безумцы. Они мыслят здраво и
безнравственно, вот почему их планы будят во мне дурные предчувствия. Эти люди
целеустремленно интригуют против решений, принятых мною, и знают, что я не
откажусь от них, пока жив. Какой вывод вы делаете из этого, Великий Мастер?
- Какой вывод? - переспросил потрясенный Сали.
- Действуя подобным образом - осмелившись действовать подобным образом, -
они как бы исходят из убеждения, что мне осталось недолго жить, - пояснил
король.
- Сир!
- А как еще все это истолковать? Зачем планировать события, которые не
могут произойти до моей смерти?
Сали долго смотрел на своего властелина и растерянно молчал. Его верная
гугенотская душа бунтовала; он не желал льстиво уверять короля, что все не так
уж и плохо.
- Сир, - сказал, наконец, он, склонив свою красивую голову, - вам следует
принять меры.
- Да, да, но только против кого? Кто эти люди, имена которых Воселас, как
он пишет, не отваживается назвать? У вас есть какие-нибудь кандидатуры, кроме... -
тут Генрих умолк, и его передернуло от ужаса. Он боялся облекать свои мысли в
слова. Наконец он резко взмахнул рукой и решился. - Кроме самой королевы?
Сали тихонько положил письмо на стол и сел. Подперев голову рукой, он
посмотрел прямо в лицо Генриха.
- Сир, вы сами накликали на себя эту беду. Вы слишком разозлили Ее
Величество и вынудили действовать по указке этого негодяя Кончини. Все ваши
увлечения расстраивали королеву, но ни одно из них не было чревато такими
несчастьями, как увлечение принцессой Конде. Сир, я это предвижу. Неужели вы так
и не задумаетесь о вашем положении?
- Говорят вам, все это ложь! - взорвался Генрих, но непреклонный Сали лишь
мрачно покачал головой.
- Во всяком случае, все очень преувеличено, - поправил себя Генрих. -
Признаюсь вам, друг мой: любовь к ней - все равно что болезнь. Ее прекрасный
образ преследует меня и днем и ночью. Я вздыхаю, страдаю и раздражаюсь, будто
какой-то невинный двадцатилетний молодчик. Я испытываю адские муки. И тем не
менее... и тем не менее я клянусь вам, Сали, что подавлю эту страсть, даже если
это убьет меня. Я буду гасить эти костры, хотя бы душа моя в итоге и
превратилась в пепелище. Я не причиню ей вреда впредь, как не причинял раньше,
клянусь. Все эти сплетни выдуманы Кончини, чтобы настроить мою жену против меня.
Известно ли вам, сколь далеко он осмелился зайти вместе со своей благоверной?
Они уговорили королеву не есть никакой пищи, кроме той, которая готовится на
кухне, оборудованной в их собственных покоях. Из этого можно заключить, что они
подозревают меня в намерении отравить жену.
- Так почему вы это терпите, сир? - угрюмо спросил Сали. - Отправьте эту
парочку восвояси, пусть убираются во Флоренцию со всеми пожитками. Избавьтесь от
них!
Генрих возбужденно вскочил на ноги.
- Я уже подумываю об этом. Да, другого пути нет. Вы можете это устроить,
Сали. Освободите разум королевы от гнета подозрений на счет принцессы Конде,
убедите ее в моей искренности и твердом намерении покончить с волокитством. А
она, со своей стороны, пусть пожертвует Кончини и подвергнет эту чету опале. Вы
сделаете это, друг мой?
Исходя из своего прошлого опыта, Сали ничего другого и не ожидал. Он уже
успел неплохо понатореть в решении подобных задачек, но никогда прежде положение
не бывало таким сложным. Он поднялся.
- Ну разумеется, сир. Однако Ее Величество может потребовать за эту жертву
чего-то большего. Она может вновь поднять вопрос о своей коронации, которую вы
так долго и, по ее мнению, беспричинно откладываете.
Лицо Генриха омрачилось. Он хмуро свел брови.
- Вы знаете, что я всегда подсознательно боялся этой коронации, Великий
Мастер, - сказал король. - И страх только увеличился после того, что я почерпнул
из этого письма. Коль уж она, почти не обладая подлинной властью, отваживается
на такое, стало быть, пойдет на все, если... - Тут король умолк и погрузился в
размышления. - Если она этого потребует, мы, наверное, должны будем уступить, -
проговорил он чуть погодя. - Но дайте ей понять, что стоит мне уличить ее в
новых шашнях с Испанией, и чаша моего терпения переполнится. А в качестве
противоядия против происков Мадрида можете обнародовать мое заявление о
поддержке требований германских князей в вопросе о наследстве Клеве, и пусть
весь мир узнает, что мы во всеоружии и готовы добиться этой цели.
Вероятно, он думал (и это подтвердилось впоследствии), что одной угрозы
будет вполне достаточно, поскольку тогда в Европе не было силы, способной
выстоять против его войск на поле битвы.
На этом король и министр расстались. Напоследок Сали еще раз напомнил
Генриху, что тот больше не должен видеться с принцессой Конде.
- Клянусь вам, Великий Мастер, я сдержусь и буду уважать священные узы,
которыми сам же связал своего племянника с Шарлоттой. Я заглушу эту страсть, -
пообещал Генрих.
Впоследствии добрый Сали так прокомментировал это обещание:
"Я бы полностью полагался на его заверения, не знай я, как легко
обманываются нежные и страстные сердца, подобные его собственному сердцу".
Воистину, лишь настоящий друг мог найти такие слова, чтобы выразить свое полное
неверие в обещания короля.
Тем не менее, он приступил к решению трудной задачи и принялся мирить
царственную чету, пустив в ход весь свой такт и все искусство, приобретенные в
результате долгого опыта. Он мог бы заключить хорошую сделку в интересах своего
повелителя, но тот не нашел в себе сил поддержать Сали. Мария Медичи и слышать
не желала об изгнании супругов Кончини, к которым была глубоко привязана.
Королева совершенно справедливо утверждала, что ей нанесена тяжкая рана, и
отказывалась даже думать о прощении мужа иначе как при условии, что ее
немедленно коронуют (ведь она имеет на это полное право), а король пообещает
прекратить выставлять себя на посмешище, приударяя за принцессой Конде. Что
касается содержания письма Воселаса, то оно ей неизвестно, и она не потерпит
дальнейших допросов в духе инквизиции.
Это никак не могло удовлетворить Генриха. Но король уступил. Муки совести
превратили его в труса. Он так несправедливо обращался с женой в личной жизни,
что был вынужден пойти на уступки в других областях, дабы возместить ей ущерб.
Эта слабость Генриха была проявлением своего рода комплекса, связанного с
королевой. Для его отношения к ней были характерны перепады и крайности: доверие
и подозрительность, уважение и безразличие, увлеченность и холодность. Порой
королю приходило в голову вовсе избавиться от жены, а порой он думал и говорил,
что она - самый мудрый из членов его государственного совета. Даже получив
доказательства ее вероломства, даже негодуя, он тем не менее справедливо
признавал, что сам спровоцировал ее. Поэтому король согласился мириться с Марией
на ее условиях и поклялся себе, что порвет с Шарлоттой. Принимая в расчет
последующие события, мы не имеем права предполагать, что Генрих был неискренен в
своем намерении.
Но уже к маю того же года ход событий подтвердил верность суждений Сали.
Двор выехал в Фонтенбло, и там прекрасная дурочка Шарлотта опрокинула своим
тщеславием последний оплот Генриха, его благоразумие. Вероятно, она поощряла
своего царственного возлюбленного к возобновлению льстивых ухаживаний. Но оба,
похоже, позабыли о существовании ее супруга.
Генрих подарил Шарлотте украшения, которые обошлись ему в 18 000 ливров.
Он купил их у ювелира Месье, и нетрудно представить себе, как судачили по этому
поводу сердобольные придворные дамочки. При первых же признаках надвигающегося
скандала принц Конде впал в страшный гнев и наговорил королю таких вещей, что
тот не мог не почувствовать боли и досады. В свое время Генриху довелось
общаться с множеством ревнивых мужей, но ни один из них не был столь нетерпим и
непреклонен, как его собственный племянник, на которого король жаловался в
письме к Сали: "Мой друг! Мсье принц со мной, но ведет себя как одержимый. Вы бы
рассердились и испытали неловкость, услышав, что он мне говорит. В конце концов
мое терпение иссякнет, но пока я должен разговаривать с ним строго и не более
того".
На деле же Генрих был куда строже к племяннику, чем в беседах с ним. Он
велел Сали задержать выплату Конде последней четверти суммы, отпущенной на его Такова история убийства Генриха IV, изложенная на основе источников,
которые представляются мне ранее малоизученными. Эти источники наводят на целый
ряд умозаключений, которые, при всем их правдоподобии, я бы не решился без
колебаний назвать абсолютной истиной.
Если задаться вопросом, кто были те друзья, которые подсказали Равальяку
столь гибельную линию поведения, то ответ мы получим в самой истории. Она учит
нас, что, когда речь идет о действиях, приводящих к таким последствиям,
непозволительно выдавать подозрения и домыслы за действительность. Даже пытавшие
Равальяка судьи не посмели ничего сказать об этом деле и выказывали свое
отношение к нему в основном при помощи жестов, выражавших ужас и недоумение.
* 6
* НЕУДАЧЛИВЫЙ ПОКЛОННИК
* Убийство Эми Робсарт
Была пирушка, за ней - маскарад, а потом бал, на котором юная королева
танцевала с лордом Дадли, слывшим самым миловидным мужчиной в Европе, хотя на
деле он был самым тщеславным, ограниченным и беспринципным человеком, какого
только можно сыскать. Не ощущалось недостатка в выражениях почтения и льстивых
ухаживаниях, а скрытая враждебность кое-кого из гостей придавала приключению
особую пикантность, возбуждая молодой бесстрашный дух королевы. За все месяцы
своего правления, с самой коронации, состоявшейся в январе прошлого года, не
чувствовала она себя так по-королевски, не осознавала столь явственно той власти
и влияния, которые несло ей это высокое положение; никогда еще не была она
настолько женственной и ни разу не ощущала с такой ясностью всей слабости,
присущей ее полу. Все эти противоречивые чувства, смешавшись, действовали на
разум королевы подобно терпкому вину, поэтому она все крепче держала под руку
своего облаченного в шелка кавалера и, одурманенная, меньше всего заботилась о
том, что могут сказать или подумать о ней другие. А между тем скандальный
шепоток уже распространялся по Европе, уже жил в чертогах правителей. В конце
концов лорд Дадли забыл обо всем, кроме этой властной белой ручки, лежащей на
его рукаве; он горделиво щеголял перед придворными своим влиянием на королеву.
Пусть скулят Норфолк и Сассекс, пусть Эрандел до крова кусает губы, а
благоразумный Сесил взирает на них с холодным осуждением. Недолго им осталось
корчить гримасы. Пусть отныне либо взвешивают свои слова, либо вовсе закроют
рты: ведь он станет хозяином Англии. Каждый взгляд ее синих глаз сегодня убеждал
его в этом, каждое пожатие прекрасной ладони. Да и как иначе? Ведь королева
томно и самозабвенно льнет к нему, ее теплое молодое тело согревает его. Ведь
они покидают ярко освещенный зал, наполненный звуками музыки, и вдвоем вступают
в тихий полумрак галереи, ведущей на террасу.
- На воздух... Давайте выйдем на воздух, Робин. Я хочу подышать, - жарко
шепчет королева, увлекая его вперед.
Да, наверняка скоро он будет властвовать здесь. По сути дела, уже мог бы
властвовать, если б не его женушка, этот камень преткновения на пути к утолению
честолюбия, эта женщина, в полной мере проявляющая свои добродетели в КамнорПлейс
и продолжающая упорно и безрассудно цепляться за жизнь, несмотря на все
его старания освободить ее от этого бремени.
В течение года с лишним имя лорда прочно связывалось в сознании света с
королевой, причем сплетни задевали и ее женскую честь, и достоинство
правительницы. Уже в октябре 1559 года Альварес де Квадра, испанский посланник,
писал на родину.
"Я узнал кое-что об отношениях королевы и лорда Роберта, и это совершенно
невероятно! ".
В те времена де Квадра был одним из десятка послов, добивавшихся руки
королевы, и лорд Роберт, казалось, поддерживал его, отстаивая матримониальные
интересы эрцгерцога Карла. Но это была лишь видимость, которая не могла обмануть
проницательного испанца, нанявшего целый легион шпионов.
"Все заигрывания с нами, - писал Квадра, - все заигрывания со шведом и
остальными - всего лишь заигрывания, имеющие целью чем-то занять врагов лорда
Роберта до тех пор, пока он не свершит злодейства над своей женой". А что это за
злодейство, посол объяснял в одном из своих предыдущих писем: "Я узнал от лица,
обычно дающего мне верные сведения, что лорд Роберт подослал к супруге
отравителей".
В действительности же произошло вот что: сэр Ричард Верни, верноподданный
лорда Роберта Дадли, сообщил доктору Бэйли из Нового колледжа в Оксфорде, что
госпожа Дадли "занемогла и впала в хандру", и попросил какое-нибудь
сильнодействующее средство. Однако врач был осведомлен не только в вопросах
медицины. До него дошли отголоски сплетен о лорде Дадли и его стремлениях. Врач
слышал, что, какие бы заморские женихи ни добивались руки Елизаветы, она выйдет
замуж только за "милорда", как теперь за глаза именовали Дадли. Более того, он
слыхал и о недомоганиях госпожи Дадли, хотя эти слухи ни разу ничем не
подтверждались. Несколько месяцев назад ему сказали, что ее светлость страдает
раком молочной железы и, вероятно, скоро умрет. Тем не менее доктор Бэйли не без
оснований полагал, что более здоровой женщины не найти во всем Беркшире.
Добрый эскулап обладал неплохими способностями к дедукции. Заключение, к
которому он пришел, гласило, что если даму отравят, использовав для этой цели
присланный им яд, то его повесят как соучастника преступления или козла
отпущения. Поэтому он отказался выписать требуемый рецепт, не позаботившись о
том, чтобы сохранить в тайне и заказ, и отказ.
Какое-то время лорд Роберт благоразумно выжидал. Да и время терпело:
необходимость в срочном исполнении замысла уже давно миновала. Это год назад
заморские женихи осаждали Елизавету английскую, а теперь его светлость мог и
подождать.
Но внезапно все переменилось, и дело вновь стало животрепещуще срочным:
Елизавета поддалась давлению сватов и почти согласилась стать супругой
эрцгерцога Карла, пообещав испанскому послу в течение нескольких дней дать
определенный ответ.
Лорд Роберт почувствовал, что земля уходит из-под ног. Все его
честолюбивые надежды грозили рухнуть. Ярость охватывала его, когда он видел, что
физиономии Норфолка, Сассекса и остальных завистников и ненавистников становятся
все насмешливее, ярость и ненависть к жене, которая, будь она неладна, все никак
не отправится к праотцам. Не цепляйся она столь упорно за жизнь, он уже
несколько месяцев был бы супругом королевы и не тяготился бы тревогой и
ощущением опасности, которой чревата проволочка.
Нынче вечером та вольность, с которой королева продемонстрировала всему
двору благосклонность к лорду Дадли, не только развеяла его недавние сомнения и
страхи, но и утешила его непомерное тщеславие, поддержала уверенность лорда в
том, что ему нет нужды опасаться соперников. Но и наполнила его душу бессильной
яростью. Вот он, блистательный приз, до него рукой подать. Но руки-то связаны, и
будут связаны, пока в Камноре живет та, другая женщина. Можно представить себе
чувства лорда Дадли, когда он и королева, украдкой, будто парочка самых
заурядных любовников, покидали остальных гостей.
Держась за руки, они брели по выложенной камнем галерее, в которой под
лампадой стоял облаченный в багровый мундир часовой, опираясь на пику и щеголяя
золотой розой Тюдоров, вышитой на спине.
Высокая молодая королева была одета в алое атласное платье с замысловатой
серебряной вышивкой, отороченное по корсажу серебристым кружевом и усыпанное
золотыми розочками и римским жемчугом. Глубокий вырез обнажал прелестную шею,
украшенную ниточкой жемчуга и рубинов и обрамленную похожим на веер гипюровым
воротником, очень высоким сзади. В таком виде она и предстала перед часовым,
когда он заметил отблеск света на ее золотистых волосах. Лампада горела за
спиной стражника, и он видел, что даже в поступи королевы чувствуется
своенравный вызов: Елизавета шагала, чуть приподнявшись на носках, откинув назад
голову и с улыбкой глядя в смуглое цыганское лицо своего спутника, облаченного с
головы до пят в атлас цвета слоновой кости и шествующего с элегантностью, какой
не мог достичь ни один англичанин, кроме него.
По каменной галерее они подошли к маленькой террасе, нависавшей над
Прайви-Степс. За рекой лежали Ламбетские болота, над которыми сияла низкая
ущербная луна. По Темзе, весело блестя огоньками, проплывала какая-то баржа, с
середины реки доносился звон лютни и голос поющего мальчика. На миг влюбленные
застыли, очарованные прекрасным теплым сентябрьским вечером, атмосфера которого
так дивно соответствовала их настроению. Потом королева вздохнула и, теснее
прильнув к высокой, крепкой и грациозной фигуре лорда, повисла на его руке.
- Робин! Робин! - только и смогла выговорить она, но в голосе ее была
бездна страсти и томления, проскальзывали нотки восторга и боли.
Посчитав, что плод созрел, лорд обнял королеву одной рукой и жадно привлек
ее к себе. На миг ему показалось, что Елизавета сдалась: ее голова легла на его
сильное плечо. Так женщина льнет к своему избраннику, своему повелителю. Но
потом в ней проснулась королева, и природе пришлось уступить. Елизавета резко
вырвалась из объятий и отпрянула прочь, учащенно дыша.
- Бог свидетель, Робин, - проговорила она, - по-моему прежде вы не
допускали таких вольностей.
Однако лорд (воплощенная дерзость) ничуть не смутился. Он привык к
изменчивости ее настроений, к тому, что она жила как бы в двух ипостасях,
унаследованных от упрямца-отца и строптивой матери. И был исполнен решимости
любой ценой выжать из этого мгновения все, что можно. Ему не терпелось наконецто
избавиться от гнетущего напряжения.
- Вольности? Но ведь я порабощен, а не волен. Порабощен любовью и
обожанием. Неужели вы отвергнете меня? Неужели?
- Не я, но Судьба, - многозначительным тоном ответила Елизавета, и он
понял, что она думает о хозяйке Камнора.
- Скоро Судьба исправит собственные несправедливости. Теперь уже очень
скоро, - лорд взял ее за руку, и королева растаяла. Ее чопорность испарилась, и
она не отняла ладонь. - А когда это случится, милая, я назову вас моей.
- Когда это случится, Робин? - едва ли не в страхе спросила королева.
Казалось, внезапное ужасное подозрение овладело ее разумом. - Когда случится
что? Что - это?
Он на миг замялся, подбирая слова, а Елизавета пристально и пытливо
вглядывалась в его лицо, белевшее в сумерках.
- Когда эта бедная больная душа успокоится навеки, - сказал лорд, наконец,
и добавил: - Уже скоро.
- Ты и прежде говорил так, Робин. Но этого не случилось.
- Она вцепилась в жизнь с упорством, совершенно невероятным для человека в
ее состоянии, - объяснил лорд, не осознавая зловещей двусмысленности своих слов.
- Но конец близок, я знаю. Это вопрос нескольких дней.
- Дней? - королева содрогнулась и подошла к краю террасы. Лорд следовал за
ней. Какое-то время Елизавета молча стояла на месте, глядя на темную маслянистую
поверхность воды. - Ведь вы любили ее одну, Робин? - спросила она странным
неестественным голосом.
- Я любил лишь одну женщину, - отвечал безупречный дамский угодник.
- Но вы женились на ней и, говорят, по любви. Хорошо, пусть без любви, но
это - брак. И вы можете так спокойно говорить о ее смерти? - голос королевы
звучал печально. Она пыталась понять лорда Роберта и таким образом заглушить
свои давние сомнения на его счет.
- А кто виноват? Кто сделал меня таким? - он вновь смело обнял ее; стоя
бок о бок, они смотрели сквозь сумрак вниз, на стремительные воды реки. Они-то и
подсказали лорду образное сравнение. - Наша любовь - что бурный поток, -
продолжал он. - Противиться ей, - значит попусту тратить силы. Короткая борьба,
агония, а потом - гибель.
- Но если отдаться на волю волн, вас унесет.
- Унесет в страну счастья! - воскликнул Дадли и вновь запел свою старую
песню: - Скажите, что, когда... что после всего я смогу называть вас моей. Не
лукавьте с собой, послушайтесь голоса природы, и вы достигнете счастья.
Елизавета взглянула на него снизу вверх, пытаясь в сумерках рассмотреть
это миловидное лицо. Лорд заметил, как приподнялась и опала ее белая грудь.
- Могу ли я верить тебе, Робин? Могу ли я верить тебе? Дай мне правдивый
ответ, - взмолилась королева. Сейчас она была просто женщиной, восхитительно
слабой женщиной.
- А какой ответ дает вам ваше сердце? - произнес лорд, придвигаясь еще
ближе и нависая над ней.
- По-моему, да. Могу. Во всяком случае, должна. Я не в силах ничего
сделать с собой. В конце концов, я всего лишь женщина, - пробормотала она и
вздохнула. - Да будет так, как ты желаешь. Возвращайся ко мне свободным.
Дадли склонился над ней, промямлил что-то бессвязное, и королева подняла
руку, чтобы погладить его по смуглой, поросшей бородой щеке.
- Я вознесу тебя к вершинам величия, недоступным ни одному мужчине в
Англии, а ты дай мне счастье, какого не видать ни одной женщине.
Лорд схватил ладонь Елизаветы и страстно припал к ней губами. Его ликующая
душа пела победную песнь. Норфолк, Сассекс, остальная постнорожая братия - скоро
он будет подзывать их к себе свистом, будто собачек.
Влюбленные взялись за руки и вернулись в галерею, но тут вдруг столкнулись
лицом к лицу с тощим прилизанным господином, который низко поклонился им. На его
хитроватой, чисто выбритой монашеской физиономии играла улыбка. Мягким спокойным
голосом с заметным иностранным акцентом он объяснил, что не имел намерения
мешать, а просто хотел выйти на прохладную террасу. Затем он вновь поклонился и
пошел своей дорогой. Это был Альварес де Квадра, епископ Аквилский, испанский
посол, с глазами, похожими на глаза Аргуса.
Лицо юной королевы окаменело.
- Хотела бы я, чтобы мне так же верно служили за границей, как здесь
служат испанскому королю, - сказала она громко, чтобы удаляющийся посланник
расслышал эту сомнительную похвалу, а затем добавила, обращаясь только к милорду
и затаив дыхание: - Шпион! Филипп испанский еще услышит об этом!
- Он услышит и еще кое о чем. Какое это имеет значение? - со смехом
спросил милорд.
Они в молчании прошли по галерее, мимо стоявшего на страже бдительного
йомена, и вступили в первый коридор. Вероятно, встреча с де Квадра и ответ
милорда на комментарий королевы заставили ее спросить:
- А чем она больна, Робин?
- Недуг неизлечим, - ответил лорд, прекрасно понимая, к кому относится
этот вопрос.
- Кажется... кажется, ты говорил, что конец близок.
Он мгновенно уловил ее мысль.
- Да, действительно. Она вот-во
...Закладка в соц.сетях
