Жанр: История
Химера ПОХИЩЕНИЕ РУСИ ИСТОРИЧЕСКОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ
...агов - "московцев". Более
того, полное разорение Малороссии Русскими войсками они, в силу каких-то
загадочных особенностей психики, склонны приписывать ... все тем же несчастным
"кротким" шведам: "Народ, претерпевший бездну зол неизмеримую ... приписывал
злополучие свое одним шведам, ненавистным ему за одни середы и пятницы, в
которые они ели, купленные у сего же народа молоко и мясо"(14). Одним словом:
дикари. Злобные, глупые, суеверные и невежественные.
Эта ненависть к Русским, даже той их части, интересы которой автор
как-будто берется отстаивать, далеко не случайна, ибо, как подлинно
украинское произведение "История Русов" насквозь пропитана
польским духом, польским умонастроением, польской ментальностью,
польскими политическими устремлениями, причем устремлениями
именно второй половины XVIII в. (когда и писалась "История Русов"),
времени польских разделов и ответных реваншистских мечтаниях о
"Великой Польше" от Балтийского до Черного моря.
Зависимость "Истории Русов" от этого духовного процесса очевидна.
Полонизованное сознание ее автора спонтанно разряжается
соответствующими оценками и выводами: на прошлое Малороссии, ее
насущные потребности, национальные приоритеты, он смотрит глазами
ПОЛЯКА. Поэтому в полном соответствии с польской традицией
название "русские" сохраняет только за жителями Малороссии,
присваивая остальным имя "московцев", а России - "Московия". В
соответствии с польской же традицией излагает миф о счастливом
житие Русских под владычеством поляков, о якобы имевшихся у них
"вольностях, правах и привилегиях", утраченных как раз в результате
воссоединения Малороссии с остальной Россией.
Вопрос о "привилегиях", сказочном "золотом веке", прерванном 1654
годом, едва ли не самый важный для "Истории Русов", важный до такой
степени, что ее творец, вообще не брезгающий самым бесстыдным
обманом, при изложении этого пункта превосходит по части сочинения
небылиц самого себя, преподнося под видом общеизвестных
исторических фактов совершенно фантастические сюжеты. Например,
о том, что через династический брак польской королевы Ядвиги и
литовского князя Ягайла (1386) вместе с Польшей и Литвой
объединилась и Малороссия "под древним названием Руси".
Объединилась в качестве самостоятельного государственного субъекта
на трактатах и условиях, суть которых заключалась "в сих
достопамятных словах: "Принимаем и соединяем, яко равных к равным
и вольных к вольным". Автор даже придумывает напыщенное название
вымышленному им собранию "вольностей и привилегий малороссиян" -
Пакт Конвента и обрамляет его соответствующей исторической
легендой: "сие постановление от времени до времени каждым королем
при коронации подтверждаемо было".
Короли же польские любви не чаяли в народе Русском. Стефан Баторий
(1576-1586), например, "во всех отношениях к Русскому воинству и
народу был такой патриот, каковым почитался у римлян император
Тит, т.е. друг и отец человечества". Не меньшим другом Русских был
и Владислав IV (1632-1648), "имевший всегда справедливые и
патриотические мысли о народе Русском". Он и умер-то от огорчения,
что польские паны не пожелали удовлетворить справедливых
требований восставших казаков.
Автор не жалеет красок для описания "союзных и братерских" отношений Русских с
поляками в "соединенной нации". Его ополяченное сознание продуцирует
пасторальные картинки их гармонического и любовного сожительства в едином
государстве, не омрачаемого ни враждебностью, ни религиозной нетерпимостью, ни
социальными и этническими конфликтами, ведь народ Русский соединился с поляками
"яко союзный и единоплеменный", соединился "на одинаковых и равных с ними
правах и преимуществах, договорами и пактами торжественно утвержденных".
И поэтому Русские не за страх, а за совесть стояли "за славу и целость общей нации
польской" и "интересы ее".
Столь же лубочно обрисовано положение Православной Церкви: "и
релгия Русская греческого или иерусалимского исповедания уравнена с
Римскою католическою на одинаковые права и преимущества". Но
автору мало простого утверждения столь вопиющей лжи! Без всякого
смущения он дополняет ее совершенно маниловской картинкой
"чистого согласия" "обеих главных религий, Римской и Русской. Когда
отлучался надолго епископ Римский, то поручал паству или правление
своей епархией епископу Русскому; когда же, напротив, отлучался
епископ Русский, то так же поручал епархию свою в правление
Римскому епископу, и все было у них в послушании и любви, прямо
христианской".
Картины идиллического двухвекового русско-польского существования
столь умилительны, трогательны и искренни, что вполне вероятно
выглядело бы предположение о принадлежности их поляку, а не
Русскому, но грандиозный факт кровавой, истребительной русскопольской
войны 1648-1654 гг. усложняет картину. При полном
сохранении прежней лояльности к полякам и Речи Посполитой в авторе
как-будто просыпается и Русское чувство, хотя и в убогом, урезанном
виде: его историческая память явно не в состоянии преодолеть уже
привычного холопского преклонения перед всем польским...
Источник Малороссийкой войны "История Русов" видит в
недоразумении (всего-то!) церковной унии, разрушившей "священную
оную народов едность". Именно с 1596 г., по ее версии, идиллическое
русско-польское сообщество распалось и "началась известная оная
эпоха ужаса и губительства для обоих народов, Польского и Русского".
"История Русов" дает даже хронологическую точку отсчета этой
вселенской трагедии. Выдуманную, конечно, но с претензией на
историческую достоверность.
С этой целью ее анонимный автор возводит в гетманское достоинство
Северина Наливайко, атамана одной из казачьих шаек, промышлявших
грабежом панских поместий, и отправляет его во главе посольства в
Варшаву (1597) для переговоров с королем о подтверждении
пресловутых "извечных вольностей" казаков. Коварные "паны, однако,
схватили гетмана" и казачьих "депутатов" и казнили их. Эта-то казнь
и открыла польский террор против Русского Народа: "По истреблении
гетмана Наливайка ... вышел от сейма или от вельмож, им
управлявших, таков же варварский приговор и на весь народ Русский".
Поляки, два столетия не чаявшие души в Русских, лобызавшиеся и
родичавшиеся с ними, как с "единоплеменными братьями", вдруг
совсем озверели и автор не жалеет эпитетов при описании их
"жестокости", "коварства" и "вероломства". Бывшие "союзники" в
течение нескольких веков созидавшие "единую польскую нацию" с
завидной методичностью принимаются истреблять друг друга ...
В этой борьбе автор как-будто на стороне Русских, но победа их
вызывает у него явное сожаление. Поляк вновь берет в нем верх и при
описании истории Малороссии после освобождения от польской
оккупации он снова на стороне Польши против России. В этих трудно
объяснимых переходах с польской стороны на Русскую - и наоборот,
ясно сказывается мутированность авторского сознания, его
раздвоенность между взаимоисключающими этническими
доминантами: польской и Русской, католической и православной,
западной и восточной. Автор "Истории Русов" еще помнит, что он -
Русский (оттого и отвергает с возмущением "Украину" и "украинцев"),
но на мир смотрит и оценивает его уже с позиций антирусских, так как
сознание его - продукт трехстолетнего ополячивания и окатоличевания
Русских, превращения некоторой, наиболее слабой части их в
этнических мутантов, коим поляками же позднее будет присвоено и
новое название - "украинцы".
Цель и задачи полонизации Русских сами же ее реализаторы выразили с
предельным цинизмом: "Между душой русина и душою москаля
основного различия нет ... Иную душу (здесь и далее курсив мой. -С.Р.)
влить в русина - вот главная задача для нас, поляков!.. Та душа будет с
Запада. Пускай русин соединяется своей душою с Западом, формою - с
Востоком. Тогда возвратится Россия в свои природные границы - и при
Днепре, Доне и Черном море будет что-то иное ... А если бы оно и не
сбылось, то лучше Малая Русь самостоятельная (!!), нежели Русь
российская"(16).
Душа автора "Истории Русов" воплощает в себе успешное решение этой
иезуитской задачи: его ментальность, сознание, мироощущение уже
"иные", не-русские, хотя сам он того не сознает, по инерции называя
себя Русским. Но духовная инаковость, утрата Русского сознания и
миросозерцания, смещение точки зрения в сторону и пользу Запада
сквозят в каждой авторской мысли, его основополагающих оценках и
выводах.
Достаточно показательно в этом плане восприятие "Историей Русов"
того периода в истории Малороссии, который получил название
"Руины" и увенчался циничным и подлым предательством гетмана
Мазепы. Как истинно украинское произведение "История Русов" в
принципе не признает изменой бесконечные переходы "малороссиян"
на сторону своих исконных врагов - турков, татар, поляков - и
сотрудничество с ними. Даже полное разорение Малороссии,
истребление и угон в рабство ее населения татарами, наводимыми
всевозможными тетерями, дорошенками, петриками, орликами и
прочими доморощенными "спасителями отечества", в глазах ее автора
- только сложный поиск способов обретения краем подлинной
"независимости", т.е. вожделенного освобождения от "московского
ига". Определения "предатель" после Хмельницкого удостоился лишь
Выговский, да и то лишь потому, что автор зачислил его в "поляки".
Все остальные, при констатации за ними определенных "недостатков",
в целом настоящие "лыцари", искрение любящие родину и желающие
ее народу только добра. Ну и что, что в результате вакханалии
гетманских измен, ничтожной борьбы за власть и привилегии казачьей
старшины, ее открытого коллаборационализма Малороссия была залита
кровью и превращена в безжизненную пустыню, прямые виновники
этого зла, по мысли автора, все равно - "достойнейшие люди", так как в
избытке обладают самым ценным в его глазах качеством - ярой и
непримиримой ненавистью к Русским, то бишь "московцам". Именно
этим они духовно близки ему и за это именно он готов простить им
любые преступления и измены. Соответствующий карт-бланш получает,
конечно, и наиболее знаменитый представитель этого племени
предателей - Иван Мазепа.
"История Русов" еще не решается открыто оспаривать народную оценку
гетмана-предателя и выставить его измену "бескорыстным подвигом"
во имя отчизны. Она даже как-будто и не одобряет его деятельности, но
переход на сторону врага сводит к смехотворной причине: Царской
оплеухе, полученной якобы гетманом на пиру у князя Меншикова.
Личная обида на Петра приводит Мазепу в стан неприятеля. Причем тут
"измена" - обиделся старик! Однако в специально сочиненной для него
речи, автор, напротив, выставляет Мазепу как подлинного
"национального героя", думающего не о себе, а о судьбе родины в
роковые для нее минуты. Сам гетманский выбор в пользу шведов, коих
он, по подсказке автора, предлагает почитать "своими приятелями,
союзниками, благодетелями и как бы от Бога ниспосланными для
освобождения нас от рабства", преподносится как в высшей степени
"мудрое" и правильное решение. Проклятия измученного, ограбленного
народа по адресу новоявленных "освободителей" "История Русов"
признает, но во внимание не принимает, ведь Русский Народ глуп, дик
и суеверен: куда ему разбираться в высших тонкостях "европейской
политики", утвердившей Малороссию самостийной и независимой от
остальной России. Недоступны ему и гениальные замыслы Мазепы.
С целью более контрастного очерчивания дремучести "народа
здешнего", принявшегося подобно "диким азиатцам" истреблять
культурных, цивилизованных шведов, автор набрасывает трогательную
пастораль их похода в Русские пределы.
"Вступление шведов в Малороссию ни мало не похоже было на
нашествие неприятельское, и ничего оно в себе враждебного не имело,
а проходили они селения обывательские и пашни их, как друзья и
скромные путешественники (!!), не касаясь ни чьей собственности и не
делая вовсе всех тех озорничеств, своевольств и всех родов бесчинств,
каковы своими войсками обыкновенно в деревнях делаются под
титулом: "Я слуга Царский! Я служу Богу и Государю за весь мир
христианский! Куры и гуси, молодицы и девки, нам принадлежат по
праву воина и приказу его благородия!" Шведы, напротив, ничего у
обывателей не вымогали и насильно не брали, но где их находили,
покупали у них добровольным торгом и за наличные деньги. Каждый
швед выучен был от начальства своего говорить по-русски сии слова к
народу: "Не бойтесь! Мы ваши, а вы наши!"...
Читая это слащавое и совершенно фантастическое описание
неприятельского вторжения, с трудом веришь, что принадлежит оно не
шведу, а представителю того народа, с которым те воевали и который
хотели поработить. Тем более, что это "чудесное превращение"
приключилось с ними именно (и только!) в малороссийских пределах.
Годом ранее те же шведы "расхаживали по Польше и делали свои
добычи, грабя монастыри и церкви, а паче Русские и униатские,
которые удерживали еще вид Русских: они вместе с другими
сокровищами церковными, обдирали иконы, отнимали потиры и всякую
утварь, не оставляя ничего, что только имело цену"(17). Одним
словом, вели себя как нормальные обычные оккупанты. И вдруг,
вступив в Малороссию, странным образом преображаются в "скромных
путешественников", да еще и "друзей" тех самых Русских, которых в
Польше грабили без всякого зазрения совести. Что за наваждение? Не
чары ли автора "Истории Русов", при измышлении этой картины
возомнившего себя добрым волшебником так подействовали на его
виртуальных шведов?..
Доброта, впрочем, здесь ни причем. В отношении авторских "шведов" к
Русским, он несознательно воспроизводит свое собственное к ним
отношение: иллюзорная надуманная "любовь" чередуется с реально
осязаемой ненавистью. Таково однако сознание автора "Истории
Русов", его мировосприятие: любовь и ненависть, правда и ложь,
реальность и вымысел, "свое" и "чужое", "друзья" и "враги" меняются
местами, обретают противоположный изначальному смысл, двоятся,
сливаются, становясь зыбкими и едва уловимыми, загадочными и
малопонятными.
Временами автор как-будто не отдает отчета в том, что он описывает,
изображая одни и те же явления с прямо противоположных,
взаимоисключающих точек зрения, все их преподнося в качестве
истинных. Его взгляды представляют собой причудливую мешанину
разнородных понятий и представлений, никак не связанных между
собой, распадающихся на отдельные изолированные фрагменты, на
основании которых просто невозможно построение какого-либо
целостного мировоззрения. И тем не менее речь идет именно о
"шедевре", образцовом украинском произведении, и, как мы уже
заметили выше, наименование шедевр приложимо к "Истории Русов"
лишь в сочетании с определением "украинский", ибо автор ее
(представления не имеющий об "Украине" и "украинцах") сумел
предельно ясно выразить идейную суть того явления, которое ныне
известно под именем украинства или самостийничества. Эти легшие в
основу "Истории Русов" и с тех пор сохраняющиеся неизменными
базовые идеологические принципы украинского самостийничества
можно сформировать следующим образом:
1. Сознательное использование ЛЖИ в качестве главного
метода построения теоретической части украинской доктрины, ее
совершенствования, распространения и воплощения в жизнь; лжи
откровенной и циничной, не ограничиваемой ни нравственными
соображениями, ни требованиями внешней пристойности; лжи,
даже не пытающейся мимикрировть под некое подобие правды.
2. Ярко выраженная полонизованность сознания и
мышления; их зависимость от польской этнической доминанты,
польской ментальности, польских умонастроений, польских
политических устремлений. Рабское преклонение перед Западом и
всем иностранным.
3. Жгучая, непримиримая НЕНАВИСТЬ К РОССИИ,
РУССКОМУ НАРОДУ и всему, что выражает его духовную суть и
историческое призвание; ненависть ничем не мотивированная, ни
в каких объяснениях не нуждающаяся, существующая в форме
бессознательного рефлекса, которому подчинены и которым
определяются фундаментальные основы украинского
миросозерцания и мировоззрения, а также устоявшиеся
поведенческие стереотипы.
4. АПОЛОГИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА и вероотступничества;
религиозный релятивизм; принципиальное оправдание и
поощрение всякого коллаборационизма, сотрудничество (даже во
вред себе) с любой политической силой, любым народом, любым
государством, если они враждебны России и Русским.
5. ИДЕАЛИЗАЦИЯ ПРОШЛОГО; сознательное
культивирование мифа об утерянном "украинцами" "золотом
веке", их сказочном былом процветании и необъятных
"вольностях", правах и привилегиях; сочинение пышной
украинской родословной с дутыми достижениями и свершениями
мирового масштаба.
6. Высокомерно-презрительное отношение к своему народу;
стойкое представление о врожденной его глупости, трусости,
раболепии, дремучести и полной безнациональности.
7. Душевная и интеллектуальная закрытость; тщательная
маскировка своих подлинных мыслей и устремлений;
анонимность, исповедание психологии "заговора и подполья";
приспособленчество и житейский карьеризм.
Все, созданное самостийниками в течение двух столетий с
момента написания "Истории Русов", явилось простым
воспроизведением в той или иной форме выработанных ею
идеологических принципов и оценка ее в качестве "катехизиса
самостийничества" (И. Ульянов) абсолютна верна.
Исследователи датируют время создания "Истории Русов"
концом XVIII в., а автора предполагают в Григории Полетике (род. В
1725 г.), который, принадлежа к семье одного из казачьих старшин, мог
получить информацию о гетманстве Мазепы и предшествовавших ему
событиях, как говорится, из первых рук. Кроме того, Г. Полетика не
мало времени уделял защите прав своего сословия на владение
малороссийскими землями и крестьянами. Его перу принадлежат две
записки на эту тему.
Сын его, Василий, подобно отцу, тоже активно занимался этим
вопросом и составил "Записку о начале, происхождении и достоинстве
малороссийского дворянства". Высказывается мнение, что именно он, а
не его отец - истинный автор "Истории Русов", отразивший драму "той
части потомков Кошек, Подков, Гамалиев, которая успела добиться
всего, кроме прав благородного сословия"(18). А то, что
дискриминация выходцев из Малороссии с этой стороны имела место,
сомнению не подлежит. Так, на первых порах детей казачьей старшины
недопускали в Шляхетский кадетский корпус, открытый в 1731 г.,
"поелику-де в Малой России нет дворян".
Действительно, еще в 60-е годы XVIII в. южное дворянство в
массе своей не могло предъявить никаких документов в подтверждение
"благородного" происхождения, невнятно оправдываясь гибелью
семейных архивов во время смут и войн. Правда, после указов 1782 и
1783 г., уравнивавших крестьян и помещиков Малороссии с
великорусскими, до ста тысяч малороссийских дворян обзавелись
превосходными документами и пышными родословными, но наспех
сфабрикованные в Бердичеве, они нередко становились источником
скандалов. Сведения эти дошли до Герольдии, она стала придирчива и
затруднила доступ в дворянство тем, кто еще не успел туда попасть.
Особые строгости начались в 1790 г. В этот период, возможно, и
родился общий замысел "Истории Русов", один из важнейших аспектов
ее изложения.
Еще одна версия относит время ее написания в 1810 г. и
связывает с тогдашними конституционными мечтаниями Императора
Александра I. Во всяком случае именно в этот период в среде
малороссийского дворянства гуляли толки о прожекте восстановления
малороссийского казачества с вожделенными атрибутами былой
самостийности. Известно даже, что генерал-губернатор Малороссии кн.
Репнин, утвержденный в этой должности в 1816 г., представлял
Императорам Александру I и Николаю I меморандумы на эту тему.
Слухи так и остались слухами, но толчок к распространению
мифа, о якобы имевшихся в прошлом "вольностях и привилегиях"
малороссийского населения, был дан. Еще один дополнительный
стимул к тиражированию именно в этот период "История Русов"
обрела в масонско-революционной среде, которую она привлекла своей
последовательной русофобией, политическим сепаратизмом и
легендами о былых "вольностях" (вспомнить хотя бы "думы" Рылеева
"Исповедь Наливайко", "Войнаровский" и др.). В качестве
"революционного" произведения "История Русов" и получила
хождение в рукописных списках до 1825 г.
Полная неразработанность истории Малой России периода
польско-литовской оккупации, привлекала к ней внимание и серьезных
людей. Ее читали Пушкин, Гоголь. В 1836 г. Пушкин в своем
"Современнике" даже опубликовал несколько ее фрагментов. А в 1846
г. "История Русов" была отпечатана в типографии Московского
университета с обозначением в качестве автора архиепископа
Белорусского Георгия Конисского и на некоторое время обрела статус
"исторического" произведения.
Едва ли не первая научная критика ее была предпринята в 1870 г.
харьковским профессором Г. Карповым, назвавшим шедевр украинской
историософии "политическим памфлетом" и решительно
предостерегавшим доверять хотя бы одному приведенному в ней
факту(19). На это, впрочем, мало кто обратил тогда внимания...
Шли годы. Развитие Русской исторической науки в XIX в.,
казалось бы, должно привести к полному забвению "Истории Русов",
как собрания фантастических небылиц и скверных анекдотов, но не
тут-то было: отдельные представители академической науки усиленно
принялись придавать вид "достоверности" этому грязному пасквилю на
Русский народ. Особенно преуспел в этом направлении Н.И.
Костомаров. (1817-1885).
Отмечая непосредственную связь "Истории Русов" с научными
трудами изобретателя "двух народностей", И.И. Ульянов, тем не менее
счел возможным признать, что тот "медленно освобождался от
духовного плена этого произведения"(20). Как бы в подтверждение
данной мысли сам Костомаров в письме редакции "Вестника Европы"
(август 1882) характеризует "Историю Русов" как "мутный источник"
и признает, что в ней "много неверности и потому она ...
распространяла ложные воззрения на прошлое Малороссии". Однако
самый поверхностный анализ его монографий, в том числе и самых
последних, ясно обнаруживает массу буквальных заимствований как
раз из этого "мутного источника".
Мы помним дикое вранье "украинского шедевра" о якобы
состоявшихся расправах и казнях в Батурине и Лебедине. Профессор
Костомаров, конечно, знает, что батуринско-лебединская эпопея -
скверная сказка, страшилка, которой разве что малых детей пугать, но
не взрослых дядей, тем более специализирующихся на малороссийской
истории и уже в силу этого знающих: все это --чистейшая ложь.
Поэтому в своих работах он и не упоминает ни батуринского побоища,
ни замученных в Лебедине тысяч. И тем не менее, теряя всякую
научную пристойность, живописует "зверства москалей" не менее
красочно: "Великорусские офицеры обращались грубо с казаками, били
их палками, обрубливали им уши и чинили над ними всяческое
поругание. Бедные казаки ... находились в постоянном страхе:
великорусские люди в то время беспрестанно сновали через
малороссийский край то с рекрутами, то с запасами, насиловали
оставшихся дома казацких жен и дочерей, забирали и истребляли (а
это-то зачем?! - С.Р.) лошадей и домашний скот, и самих даже старшин
наделяли побоями".
Понятно, что подтвердить документально свои басни о
творимых над малороссами расправах Костомаров не мог, а ссылаться
на "мутный источник" не позволяло профессорское достоинство.
Поэтому свои лживые домыслы он преподносил в безымянногипотетической
форме невнятных и маловразумительных "слухов",
"известий", "молвы". Так, "говорили (кто? когда? где? - С.Р.) будто у
москалей есть намерение выселять людей из Гетманщины на слободы",
что, в свою очередь, порождало "слухи о сборе запорожцев на войну
против москалей", которые, "разносясь по Гетманщине, находили в
народе сочувствие". Или: "Пошли по всей Украине вести, что ... шведы
не делают жителям ничего дурного, а, напротив, великорусские войска,
пришедшие будто защищать край жгут селения, грабят, разоряют
жителей, насильно загоняют их в укрепления, понуждают к
непривычным работам, бесчестят и ругаются над ними".
Снова мы наталкиваемся на буквальное заимствование из
"Истории Русов", для автора которой шведы "приятели, союзники и
благодетели", а их нашествие "ничего в себе враждебного не имело".
Сочувствие Костомарова тоже на стороне этих милых "скромных
путешественников", и он до глубины души возмущен тем приемом,
который оказали им Русские: "Современные шведские известия
сообщают возмутительные черты обращения русских с неприятелем во
все течение Северной войны. Они варварски уродовали попавшихся в
руки шведов, не щадили ни безоружных женщин (?), ни стариков (?), ни
даже невинных детей (?!), а тех, которых почему-нибудь оставляли в
живых, уводили с собою в рабство. Шведы жаловались, что их
пленников содержали русские самым жестоким и унизительным
образом, а в случае кончины их бросали их тела на съедение собакам и
хищным животным"(21). Излишне добавлять, что "шведские известия",
на которые ссылается Костомаров, столь же анонимны, как и
приведенные выше "вести со всей Украины". А уж откуда в армии
Карла XII взялись "женщины, старики и даже невинные дети" одному
ему только и известно!..
Впрочем, факты - упрямая вещь и украинствующему профессору
постоянно приходилось накладывать узду на свою не в меру буйную
фантазию, ведь занявшись производством на свет Божий "исторических
монографий", он принужден был считаться с требованиями жанра и
приправлять свою безудержную ложь хоть какой-то толикой правды.
Конечно, "правдивость" эта носила чисто условный характер и
сводилась к тому, что при воспроизведении внешней канвы событий
Костомаров как-будто следовал источникам и описывал их в
соответствии с реальным ходом дел, но чтобы и эту фактологическую
правду читатель воспринимал нужным образом, обильно сдабривал ее
авторскими толкованиями, интерпретируя с самостийнической точки
зрения.
Весьма показательна в этом плане его оценка мазепинской
авантюры. Лживо утверждая, что малороссийское население "не питало
п
...Закладка в соц.сетях
