Жанр: История
Спор о Сионе (2500 лет еврейского вопроса)
...та глава носит название "Ликующие заговорщики").
В другой главе говорится о том, каким образом было достигнуто избрание
"креатуры". Метод, описанный в этой главе, превращает избирательную
кампанию почти что в точную науку, и господствует с тех пор в организации
выборов в Америке. Он основан на расчете, что 80 процентов избирателей
при любых обстоятельствах отдадут свои голоса одной из соперничающих
партий, разделившись примерно поровну, и что поэтому все усилия и
денежные средства должны быть сконцентрированы на обработку
остающихся "текучих двадцати процентов". Эти 20% подвергаются
детальному анализу, пока не выделяется небольшой остаток, на обработку
которого сосредоточиваются максимальные усилия. Устраняются ненужные
затраты, вплоть до последнего цента и вся энергия освобождается в
направлении небольшой группы избирателем, которые действительно могут
повлиять на исход выборов. Этот метод столь способствовал "отклонению"
хода событий в Америке и во всем мире в нужную кому-то сторону, что не
мешает рассмотреть его более внимательно.
Сельвин начинает кампанию по выдвижению кандидата в президенты с того,
что сбрасывает со счета все штаты, в которых победа его или противной
партии предрешена заранее. Это позволяет ему уделить все внимание
двенадцати сомнительным штатам, от голосов которых будет зависеть исход
выборов. Он делит эти штаты на группы по пять тысяч избирателей,
прикрепляя к каждой из них по одному местному члену партии и одному
представителю при центральной штаб-квартире. Далее он исходит из расчета,
что из каждых пяти тысяч четыре, разделившись поровну, не изменят ни его,
ни другой партии, что сужает его анализ до одной тысячи сомнительных
избирателей в каждой пятитысячной группе в 12 штатах, на которых и нужно
сосредоточиться. Задачей местного члена партии является сбор достоверных
сведений об их "расе, религии, занятиях и прежних партийных связях",
которые он должен сообщить прикрепленному к данной группе
представителю центра для воздействия на каждого из этой тысячи
посредством "литературы, убеждения или каким-либо более тонким
способом". Эти два агента - один местный, второй из центра - обязаны
были "обеспечить большинство в порученной им тысяче голосов".
Избирательные воротилы другой партии рассылали вместо этого "тонны
печатной бумаги в партийные центры штатов, откуда они распределялись по
провинциальным организациям; там все это сваливалось в угол и давалось
посетителям, если они об этом просили. Комитет Сельвина использовал
только одну четверть этой массы материалов, но они отправлялись в
запечатанном конверте и в сопровождении сердечного письма,
непосредственно адресованного избирателю, еще не решившему, кому отдать
свой голос. Оппозиция, тратя большие деньги, рассылала ораторов из одного
конца страны в другой... Сельвин посылал людей в избирательные группы,
чтобы лично убедить каждого из колеблющейся тысячи поддержать список
Рокланда".
Благодаря этому умелому методу анализа, исключения и концентрации,
Рокланд в романе и Вильсон в действительности победили на выборах в 1912
г. Этот концентрированный призыв к "тысяче колеблющихся избирателей"
был обращен в каждой такой группе к эмоциям "расы, веры и цвета кожи", и
каждый объект внимания был намечен с учетом этих факторов. "Так победил
Сельвин, а Рокланд стал краеугольным камнем строившегося им здания".
Остальная часть романа не представляет интереса, но и она содержит
несколько любопытных мест. Подзаголовок гласит: "История будущего:
1920-1935". Герой романа - Филипп Дрю, молодой воспитанник военного
училища в Вест-Пойнте, увлекшийся идеями и избранный вождем
негодующей толпой на митинге протеста после того, как заговор Сельвина с
Тором стал достоянием гласности. Интересном то каким образом эго
произошло: в кабинете Тора имелся скрытый микрофон (вещь, мало
известная в 1912 году, но столь же обычая в политике наших дней, как
настольный календарь). Тор позабыл его выключить, и его "ликующий"
разговор с Сельвином после избрания Рокланда стал известным его
секретарше, которая сообщила эти сведения в печать; самым
неправдоподобным во всей эти истории является то, что печать их
опубликовала. Дрю собирает армию (вооруженную, как по волшебству,
винтовками и артиллерией), разбивает правительственные войска в одном
единственном сражении, занимает Вашингтон и объявляет себя
"Администратором Республики". Его первым важным правительственным
актом (как и президента Вильсона) является введение "прогрессивного
подоходного налога, не исключающего ни одного дохода, каким бы он ни
был" (Коммунистический Манифест Карла Маркса требовал введения
"высокого прогрессивного налога", а Протоколы - "прогрессивного налога
на собственность").
Вслед за тем Дрю вторгается в Мексику и в республики Центральной
Америки, побеждает и их в одной битве, объединяя их затем под
американским флагом, который в следующей главе становится "неоспоримой
эмблемой авторитета" также и для Канады, британских, французских и всех
иных владений в Вест-Индии. Сельвин и Филипп Дрю, оба, разумеется,
олицетворяют "полковника" Хауза. Сельвин - непревзойденный партийный
организатор и тайный носитель высшей власти; Дрю - сумбурный "утопистмечтатель"
(Протоколы), который, достигнув власти, не знает, что с ней
делать. Как и следовало ожидать, под конец Хауз сам не знал, что ему делать
с двумя созданными им фигурами, представлявшими, по сути дела, одно и то
же лицо, и он должен был соединить их, сделав Сельвина - первоначального
злодея повествования - доверенным лицом и приятелем бедняги Дрю. После
этого неудивительно, что он снова не знал, что ему делать с Дрю, разве что
отдать его на съедение медведям. Он посадил его на корабль, плывущий в
неизвестном направлении, вместе с девицей Глорией, жаждавшей любви и на
протяжении пятидесяти глав выслушивавшей бессвязные речи Дрю о его
планах переустройства мира, заканчивая роман восклицаниями: "Счастливая
Глория! Счастливый Филипп!... Куда их несет? Вернутся ли они? Об этом
спрашивали все, но никто не мог дать ответа".
Вероятно и в самом деле никто не стал бы дочитывать этот роман до конца, и
никого не интересовало, куда поплыли Филипп и Глория, с одним только
исключением. Был на земле один единственный человек, для которого эта
история должна была иметь столь же жуткое значение, как портрет Дориана
Грея для самого Дориана: Вудро Вильсон. В этом отношении роман
"Администратор Филипп Дрю" - единственный в своем роде. Два вопроса
преследуют историка: читал ли Вильсон этот роман, и что (или кто) побудило
Хауза опубликовать точную картину того, что происходило в то самое время,
когда "креатура" была сделана сначала кандидатом в президенты, а затем и
президентом республики? В свете этого книга приобретает характер
садистского издевательства, и читателю становится ясно, что люди,
собравшиеся вокруг полковника Хауза, должны были быть теми самыми
злодеями, потоке описаны в главе "Ликующие заговорщики".
Можно ли допустить, что Вудро Вильсон не читал этой книги? Из его врагов
или друзей во время избирательной кампании кто-то должен же был дать ему
ее а руки. Историк должен задать себе вопрос, не было ли знакомство с этим
произведением причиной болезненного душевного и физического состояния,
вскоре поразившего президента. Несколько описаний его со стороны
современников могут послужить иллюстрацией к этому вопросу, хотя они и
забегают несколько вперед в хронологии нашего повествования. Хауз писал
впоследствии о том, кого он "выбрал" и провел в президенты ("единственный
из всех, кто во всех отношениях подходил к этой должности"): "В это время
(1914 г.) и несколько раз впоследствии мне казалось, что президент ищет
смерти; его поведение и его душевное состояние с уверенностью показывали,
что он не находил более радости в жизни". Вскоре после того, как Вильсон
стал президентом, британский посол сэр Гораций Планкетт (Plunkett) писал
Хаузу: "Я посетил президента и был потрясен, насколько он выглядел
измученным; перемена в нем, по сравнению с январем (месяц вступления
президентов в должность - прим. перев.), - ужасна". Шесть лет спустя сэр
Вильям Уайзмен, правительственный эмиссар Великобритании, говорил
Хаузу: "Я был потрясен видом президента... у него было серое, истощенное,
лицо, часто подергивавшееся в жалких попытках сдерживать нервы, явно
находившиеся в полном расстройстве" (1919г).
Заметим сходство этих описаний Вильсона с позднейшими описаниями
президента Рузвельта, которого Хауз также считал своим подставным лицом.
Как писал Роберт Э. Шервуд (влиятельный американский журналист и
плодовитый драматург, ярый друг Советов в 30-х годах, во время войны автор
официальных речей президента - прим. перев.), Рузвельта постоянно
преследовал "призрак Вильсона". Через 2 года после первого избрания
Рузвельта в президенты, менеджер демократической партии Джемс Фарлей
писал о нем: "Президент выглядит плохо... изможденное лицо и замедленные
реакции" (1935), а еще 2 года спустя он был потрясен видом президента"
(1937). Точно также была "потрясена видом президента" и мадам Чан Кайши
в 1943 году; Мерриман Смит писал в 1944 г., что Рузвельт "выглядел
старее, чем когда-либо, и произнес совершенно бессодержательную речь", в
то время как по словам Джона Т. Флинна фотографии президента потрясли
страну и народ". Член кабинета Рузвельта, мисс Френсис Перкинс, сказала
однажды, выйдя от него в 1945 г., "я не могу больше этого выдержать,
президент выглядит ужасно".
Видимо самый верный путь стать несчастным, это получить власть в качестве
орудия других лиц, остающихся незримыми. Вильсон неизбежно выглядит
ничтожеством при чтении этих свидетельств, ставших теперь доступными
историкам. Полковник Хауз, раввин Уайз и другие из его окружения смотрели
на него, как коллекционеры смотрят на приколотого булавкой жука. Когда он
в двадцатилетнем возрасте решил в один прекрасный день стать президентом
страны, то вероятно он менее руководился божественным откровением, чем
гаданием на кофейной гуще. Это стало впоследствии известно, и ребе Уайз
как-то задал ему вопрос: "Когда Вы впервые начали думать или мечтать о
президентстве?" Поскольку раввину было известно гораздо больше, чем
Вильсону, о том, как его мечты оказались осуществленными, он вероятно
задал вопрос не без задней мысли, и несомненно был поражен ответом
Вильсона: "После окончания Давидсонова колледжа в Южной Каролине не
было дня, когда бы я не ожидал стать президентом", после чего последовал
язвительный вопрос: "Даже когда Вы были учителем в женской гимназии?".
Вильсон, явно забывший истинное положение вещей, повторил: "Я всегда
был уверен, что буду президентом, и готовился к этому".
Между тайным "выбором" Вильсона Хаузом в 1910 году и его официальным
выдвижением на президентскую кандидатуру в 1912 г. ему пришлось
публично расписаться в преданности сионизму; этим американский народ был
вовлечен в еврейское предприятие, как и английский народ оказался
связанным с ним предложением Уганды в 1903 г. Разъезжая по стране с
предвыборными речами, Вильсон выступил и по вопросу "о правах евреев",
заявив следующее: "Я говорю здесь не для того, чтобы выразить симпатии
нашими еврейским согражданам, а чтобы ясно выразить наше полное
единство с ними; это не только их цель, это цель Америки".
Эти слова могли иметь только одно значение: как декларация внешней
политики в том случае, если Вильсона выберут президентом. Не было
никакой необходимости говорить о единстве между одними американцами и
другими, а евреи в Америке были всегда и во всех отношениях равноправны и
свободны; это положение могло измениться только в результате отказа самих
евреев сознавать свое единство с Америкой, и Вильсон фактически этот отказ
провозгласил публично. Он официально подчеркнул, что у евреев есть своя
"индивидуальность", не тождественная с Америкой, и что под его
руководством Америка будет всячески поддерживать их стремление
обособиться от своих сограждан. Для посвященных было ясно, что эти слова
выражали полное согласие с сионизмом. Они были также косвенным намеком
и угрозой по адресу России, поскольку тем самым Вильсон признавал
эмигрировавших русских евреев (бывших тогда единственными
организованными сионистами) представителями всего еврейства. Так
Вильсон взял на себя роль Бальфура в американской постановке этой драмы.
К этому времени вся сионистская пропаганда была направлена против
России. Прошло 30 лет после убийства императора Александра Второго,
которого революционеры ненавидели за его попытки ввести в России
парламентарные порядки (как пишет Кастейн, участие евреев в цареубийстве
было совершенно "естественным"). Наследовавший престол Александр III
вынужден был бороться с революционерами более энергично. В дни
Вильсона император Николай II возобновил попытку царя-освободителя
умиротворить и объединить страну, дав народу избирательные права, что
снова встретило яростное сопротивление со стороны объединенных в
революционную партию сионистов.
В то самое время; когда Вильсон нашел нужным ополчиться на Россию за ее
"нетерпимость", политические убийства стали там ежедневным средством
разрушения трудов Николая II. В разгар революции царь издал в 1905 г. указ,
сделавший Россию конституционной монархией, и ввел всеобщее
избирательное право. Революционеры боялись этих освободительных
мероприятий больше, чем казаков, и использовали государственную Думу для
бунтарского бесчинства, так что ее пришлось распустить. Царь назначил
премьер-министром просвещенного государственного деятеля П. А.
Столыпина, проведшего закон о земельной реформе, за которой последовали
новые выборы. В результате, в русском парламенте Второго созыва Столыпин
был встречен бурной овацией, а революционеры остались с носом (около трех
миллионов безземельных крестьян, получили землю в полную собственность).
3 Будущее России казалось в этот момент светлее, чем когда-либо.
Признанный национальный герой, Столыпин писал: "Наша главная цель -
укрепить наше крестьянство. Вся сила страны в нем....Дайте стране 10 лет
покоя.. внешнего и внутреннего, и вы не узнаете нынешней России".
Эти десять спокойных лет изменили бы к лучшему историю всего мира;
однако, заговор во время вмешался, принеся "десять дней, которые потрясли
мир". В 1911 г. Столыпин поехал в Киев, где царь открывал памятник
убитому революционерами царю-освободителю Александру II, и во время
спектакля в оперном театре был застрелен еврейским революционером
Богровым (в 1917 году еврейский комиссар, обнаружив в группе беженцев
девушку - дочь Столыпина, застрелил ее на месте).
Это случилось в сентябре 1911 года; в декабре 1911 года Вильсон, уже
кандидат в президенты, выразил в своей речи "полное единство" с еврейским
предприятием. В ноябре 1911 гола Вильсон впервые в жизни встретился с
Хаузом, тем человеком, который "избрал" его в 1910 г. (и который к тому
времени уже "подобрал всех моих политических друзей и сотрудников").
Позже Хауз сообщал своему шурину: "...еще никогда до того я не находил
одновременно и нужного человека и нужные возможности". Перед выборами
Хауз составил список министров будущего правительства (см. его роман
"Филипп Дрю") совместно с Бернардом Барухом, который теперь впервые
появляется на сцене нашей повести. Вероятно он окажется самой важной из
всех фигур на ней в течение последующих 50-ти лет, став известным, как
"советник" нескольких президентов подряд, и давая в 1950-х годах советы
президенту Эйзенхауэру и Уинстону Черчиллю. В 1912 году он был известен
лишь как успешный финансист, и его биограф сообщает, что он пожертвовал
50 тысяч долларов на избирательную кампанию Вильсона.
Уже во время этой кампании Вильсону дали почувствовать узду. После
некоторых своих вольностей ему пришлось обещать полковнику Хаузу
(сходство с Филиппом Дрю в романе уже упоминалось), что "в будущем он
больше не будет действовать самостоятельно". Немедленно после выборов он
принял раввина Стефена Уайза для, "длительного разговора", во время
которого (как пишет Уайз) они обсуждали "русские дела, главным образом в
смысле положения евреев в России". Хауз в это же время обедал с неким
Луисом Брандейсом, влиятельнейшим евреем-юристом, сообщив
впоследствии, что "мы оба были в полном согласии в отношении
большинства важных проблем нашего времени". Таким образом, трое из
четырех ближайших советников Вильсона были евреи, и все трое в то или
иное время играли ведущую роль в новом обособлении евреев с помощью
сионизма и его палестинских требований. Брандейс и рабби Уайз были
ведущими сионистами Америки, и в частности Брандейс заслуживает, чтобы
мы посвятили ему несколько строк.
По внешности и уму он отличался большой солидностью, но ни он сам, ни
любой другой адвокат не могли бы сказать, что именно делало его "евреем".
Он не соблюдал требований иудейской религии ни в ее ортодоксальном, ни в
реформированном виде, и однажды писал, что "в течение большей части моей
жизни я был лишь мало связан с евреями и иудаизмом, а их проблемы меня
мало интересовали". Его "обращение" было весьма иррационально и
романтично (напоминая Бальфура): как-то в 1897 году, прочтя за завтраком
отчет о речи Герцля на первом сионистском конгрессе, он сказал жене: "Вот
дело, которому я мог бы посвятить всю мою жизнь". Так в мгновение ока
полностью ассимилированный американский еврей превратился в сиониста и
со всем рвением новообращенного стал поносить "ассимиляцию":
"Ассимиляцию нельзя предотвратить иначе, как вновь восстановив на нашей
родине центр, из которого будет распространяться наш еврейский дух".
Русские сионисты никогда не доверяли этому типичному продукту
ассимиляции, который теперь всячески пытался "раз-ассимилироваться". Они
презирали его вечную болтовню об "американизме", и высказывания вроде:
"я пришел к сионизму через американизм", что для талмудистов было
равнозначно утверждению, что к сионизму можно прийти через "русскость",
которую они собирались уничтожить. И действительно, совершенно
нелогичным было проповедовать худшую форму расовой сегрегации, в то же
время восхищаясь американским ассимиляционизмом, и похоже, что хитрый
юрист Брандейс так никогда и не разобрался в истинном характере сионизма.
Для американских сионистов он стал их Герцлем (раввин Стефен Уайз был их
Вейцманом) и был столь же безжалостно выброшен за борт, когда он сыграл
решающую роль.
Таково было окружение, диктовавшее свою волю президенту в годы, когда
Соединенные Штаты готовились ввязаться в Первую мировую войну, и такова
была цель, которая должна была быть достигнута через него и с помощью
участия его страны в этой войне. После выборов Хауз стал заведовать всей
корреспонденцией президента; он решал, кого президент должен был принять
или, наоборот, не принять; он же указывал министрам его кабинета, что они
должны были или не должны были говорить. К тому времени он уже написал
и опубликовал свой удивительный роман. Он желал власти и достиг ее, но он
никогда не был в состоянии решить, что же ему еще нужно. Его амбиции,
таким образом, были довольно бесцельны, и задним числом он похож на
героя романа другого политика, Уинстона Черчилля, о котором его автор
писал: "Мотивом его действий была громадная амбиция, и Саврола (герой
романа Черчилля) был бессилен ей противиться". К концу своей жизни,
одинокий и всеми забытый, Хауз остро возненавидел своего "Филиппа Дрю".
Однако между 1911 и 1919 гг. жизнь представлялась Хаузу великолепной. Он
обожал власть ради нее самой, и к тому же не хотел ничем огорчать своего
"Рокланда" в Белом Доме: "Моим неизменным стремлением было, чтобы
президент, как и все другие, на которых я хотел оказать влияние, воображали,
что идеи, внушенные мною, были их собственными. По сути дела, я мог
обдумать многие вещи гораздо детальнее, чем президент, и у меня было
больше возможностей обсудить их, чем у него. Но никто не может быть
довольным, зная что кто-то другой направляет его решения. В этом
отношении все мы слишком тщеславны. У большинства людей их личное
тщеславие руководит их поступками. У меня этого нет. Мне совершенно
безразлично, кого будут хвалить за осуществление моей идеи. Главное -
чтобы моя идея была проведена в жизнь. Обычно, если говорить правду,
первичная идея исходила даже не от меня самого...".
Другими словами, кто-то "направлял" Хауза, который, в свою очередь,
"направлял" Вильсона, в результате чего тайная клика в талмудистских
местечках России должна была получить в свою собственность Палестину,
что опять-таки не могло иметь другой цели, как создание там постоянно
источника мировых конфликтов; кроме того, евреи всего мира снова должны
были быть обособлены от остального человечества. Как легко было
предвидеть, разрушение России и распространение мировой революции также
входило в этот план.
В этот период (1913) произошло еще кое-что, чему никто тогда не придал
значения, но что заслуживает быть отмеченным в связи с позднейшими
важными последствиями. В США существовала организация по названию
"Бнай Брит" ("B`nai B`rith", по-древнееврейски "Дети Завета"), основанная
как масонская ложа исключительно для евреев и претендовавшая на то, чтобы
быть "чисто американской организацией", однако она открыла свои
отделения во многих странах, а в наши дни она претендует на то, чтобы
"представлять всех евреев во всем мире", являясь частью того, что Кастейн
называет "еврейским интернационалом". В упомянутом 1913 году одна из
ветвей "Бнай Брита" получила специальные задания и стала называться "Лига
против оклеветания" (Anti-Defamation League). Впоследствии она достигла
необычайных размеров и власти, став чем-то вроде тайной полиции в руках
еврейского "государства в государстве". Мы еще встретимся с ней в нашем
дальнейшем повествовании.
С приходом к власти Вильсона и его закулисного окружения была завершена
подготовка сцены, на которой должен был разыграться первый в истории
мировой вооруженный конфликт. В гигантском сверхнациональном плане,
который должен был быть осуществлен с помощью мировой войны, Америке
отводилась лишь вспомогательная роль. Главную роль в первом акте
постановки должна была сыграть Англия, но к началу войны цель захвата
контроля над британским правительством еще не была полностью достигнута.
Так наша повесть переходит теперь на другую сторону Атлантического
океана, в Англию, где Бальфур снова был на пути к власти. Руководящие
политики Англии все еще сопротивлялись скрытым целям и закулисным
планам, стремясь после 1914 г. вести войну и выиграть ее как можно скорее
там, где она началась - в Европе. Их нужно было призвать порядку, чтобы
успешно мог закончиться процесс, предсказанный Максом Нордау в 1903
году. Упрямых следовало либо заставить слушаться, либо устранить. С 1914
по 1916 годы в Англии шла борьба за вытеснение этих людей и замену их
другими, которые подобно Вильсону стали бы послушными исполнителями
чужой воли.
Примечания:
1. Американские президенты производили в полковники сугубо гражданских
лиц "за заслуги", обычно мало известные общественности. При Рузвельте за
аналогичные заслуги стали производить в генералы. Таким генералом стал,
например, "король американского телевидения" Давид Сарнов (1891-1971),
родом из местечка Узляны под Минском, который во всех биографических
справочниках и энциклопедиях неизменно именуется "пионером в области
телевидения". Настоящий изобретатель телевидения, проф. Владимир
Кузьмич Зворыкин, создатель иконоскопа (главная часть телевизора),
электронного микроскопа и множества других важнейших для нашего
времени изобретений, член научных обществ и академий во всем мире,
отмеченный бесчисленными международными наградами и орденами
(кавалер Почетного Легиона), служивший директором отдела исследований
сарновской компании RCA, такой чести не удостоился.
2. Уайз (или Вейс) был одним из основателей Американской сионистской
Организации в 1898 г. (в возрасте 24-х лет!) и ее президентом в 1936-38 гг.
Как пишет "Американская Энциклопедия", "он оказывал влияние на многих
ведущих общественных и политических деятелей, в том числе на президента
Вудро Вильсона, в смысле их дружественного отношения (sympathetic
understanding) к сионизму". В 1917 г. он основал Американский Еврейский
Конгресс (American Jewish Congress) и представлял его на Версальской
конференции в 1919 г., став его президентом в 1925-29 и 1935-49 гг. B 1936 г.
Уайз основал Всемирный Еврейский Конгресс (World Jewish Congress),
президентом которого он был до своей смерти в 1949 г., "и в качестве
такового был мировым вождем борьбы против Гитлера" (Американская
Энциклопедия, Нью-Йорк 1968, т. 29. стр. 79-80). 5-го сентября 1939 г.
Всемирный Еврейский Конгресс официально объявил войну Германии, что
превращало всех евреев в Германии и оккупированных ей странах в
"представителей вражеского народа", которых Женевская конвенция о
ведении войны разрешает во время войны интернировать в
концентрационных лагерях.
3. Даже столь всесторонне осведомленные западные авторы, как Дуглас Рид,
часто "плавают", как только речь заходит о России, что несомненно является
следствием систематического искажения русской истории "заинтересованной
стороной", создавшей себе, в особенности после 1917 года и, главным
образом, в Англии и Америке, монополию в этой области.
"Безземельных крестьян" в России, в отличие от западной Европы, вообще не
было, за исключением тех, кто, формально принадлежа к крестьянскому
сословию, занимался вместо земледелия торговлей, ремеслом, промыслами и
т.д., но и они наделялись общинной землей, сдавая ее обычно в аренду
односельчанам. Столыпинская реформа освободила крестьян от общинной
зависимости, закрепив 16 милл. десятин в частную собственность 2,5 млн.
крестьянских дворов. Одновременно гигантскими темпами проводилось
землеустройство (ликвидация чересполосицы и т.д.), фактически сводившееся
к установлению постоянной собстве
...Закладка в соц.сетях
