Жанр: История
Загадки истории 11. Лунин, или смерть жака
... (Ей). Он слушал меня с недоверием... А потом вдруг я увидел злобу! Да,
злобу!
ВТОРОЙ МУНДИР. "Не разговаривайте со мной. Я вас ненавижу! Зачем вы меня
мучаете! Да, я выдал Шаховского! Я никому не принес пользы! За то я просил
Господа дать мне смерть! Я пытался сам! Но не смог! О, вы не знаете этого! У вас
нет семьи... А у меня старуха мать! И сестра... и я не выдержал! А некоторых
сажали в кандалы и пытали, если понимали, что слаб, несчастный".
ЛУНИН. Ты назвал "несчастными" выдавших тебя. Ты им простил?
ВТОРОЙ МУНДИР. Я простил? Да смею ли я... после того, что сделал сам... Да и без
того, клянусь, я лишь смел бы молиться за них, чтобы их дух не пал так низко...
как пал мой. Я люблю их
ЛУНИН. Тогда ты меня прости. (Ей.) Черт! Черт! Черт! Я бросил все в гордыне
помочь им... А они любили друг друга и оттого понимали. Они все вместе... а я,
появившийся... чужой, гордец... Я вернулся тогда в свою клетку... и, глядя на
коптящее пламя, ощущал смрад от духоты и боль в сердце... Дверь была открыта...
и вдруг сквозь решетку из соседней камеры я услышал голос Муравьева-Апостола. Он
читал стихи по-французски.
ВТОРОЙ МУНДИР. (читает).
Задумчив, одинок, я по земле пройду,
не знаемый никем...
Лишь пред концом моим, внезапно озаренный,
узнает мир, кого лишился он.
ЛУНИН. И я упал на колени, чувствуя счастье оттого, что вдруг понял... Это
нельзя сказать словами. Но смысл был таков: я приехал сюда тем, прежним... сытым
гордецом. И только сейчас, среди слез и мук, я познавал дорогу... Да, пройти
весь путь, их страдания... Не как Дант, спустившийся в ад... но поселившись в
этом аду - и заслужить судьбой своею рассказать о них истину... Я чувствовал
ликование... и дух мой заполнял небо... Я пришел в счастливейшее расположение
духа. И когда Жаку объявили приговор Хозяина, он захохотал... Меня, познавшего
предназначение... чувствовавшего само небо... Плуты! Временные человеки!.. И я
заорал: "Прекрасный приговор, господа, его следует немедля окропить". Я
приспустил штаны и на приговор...
Хохот мундиров.
Боже мой... Тишина-то какая. (Ей.) Ах да! Их увели уже... двадцать минут.
В комендантскую входит со светильником ГРИГОРЬЕВ, освещает спящих ПИСАРЯ и
МАРФУ. Расталкивает, те поднимаются. Потом ГРИГОРЬЕВ вводит БАРАНОВА и
РОДИОНОВА. Они глядят на одевающихся МАРФУ и ПИСАРЯ.
БАРАНОВ. Бесстыжие.
РОДИОНОВ. Вольные.
ГРИГОРЬЕВ. Молчать. (Марфе.) Быстрее, быстрее. (Яростно, Писарю.) А дело! Где
дело?
ПИСАРЬ. Как обещался. (Берет со стола готовое дело.) Перышко-то мое быстрое,
ваше благородие. (Читает торжественно.) "Дело о скоропостижной смерти
государственного преступника..."
ГРИГОРЬЕВ. Молчать! (Забирает дело.)
А МАРФА все так же неторопливо одевается, напевая:
Ой, тошно, ой, Кто-то был со мной. Сарафан не так, И в руке пятак
ГРИГОРЬЕВ. выталкивает ее из камеры. За ней степенно выходит ПИСАРЬ. ГРИГОРЬЕВ,
БАРАНОВ и РОДИОНОВ садятся рядком и ждут... ГРИГОРЬЕВ поглядывает на часы, он
нервничает, и порой озноб пробегает по его телу.
В камере ЛУНИНА.
ЛУНИН. Двадцать минут всего...
ОНА. Ты знал, что я умерла?
ЛУНИН. Я знал, что ты умерла... Ведь ты не оставила бы меня одного в этом
мире... Я даже знал час, когда ты умерла. Той ночью... мне снился замок... и
поцелуй... последний... в замке... твои губы коснулись лица, и твой голос
сказал: "Верни мне его." А потом почтой я получил от сестры стихи друга. Я
раскрыл томик и задрожал. Я прочел:
Твоя краса, твои страданья исчезли в урне гробовой - а с ними поцелуй свиданья,
но жду его: он за тобой.
И я - седой и старый... плакал. Я знал, что там, за гробом, ты вспомнила обо мне.
ОНА. Ты любил без меня?
ЛУНИН. Я любил тебя без тебя.
ОНА. Как звали меня без меня?
ЛУНИН. Без тебя. Тебя звали Мария. Это случилось уже после... после двадцати лет
каторги, когда я вышел на поселение. Она приехала в заточение к мужу... Она
встретилась с Волконским в тюремном замке и на коленях целовала его кандалы...
Когда я впервые ее увидел: эти глаза без оболочки... и этот голос... твой
голос... я понял, что после смерти ты вновь пришла ко мне.
ОНА садится и играет в темноте,
(Долго слушает, а потом кричит.) Не надо играть! Я вас прошу, Мария!
ОНА. "Что с вами, Лунин?"
ЛУНИН. "Просто тысячу лет прошло. Грязь, тюрьмы... кандалы - все стерли. Я
всегда боялся музыки, Мария. Слово определенно, оно настаивает, и я всегда хочу
ему сопротивляться... А музыка повергает каждого в его собственные мечтания... и
ты беззащитный".
ОНА. "Как удивительно! Я могу с вами говорить обрывками фраз, и вы поймете. Как
я могла не знать вас прежде. Я хочу вам показать свою девочку, Лунин".
ЛУНИН. Ты склонилась над ней и откинула покрывало. Твое плечо коснулось моего
локтя.
ОНА. "Вы дрожите, Лунин? Ну, поцелуйте мою девочку... и не бойтесь ее разбудить.
Я знаю это ее движение, предшествующее пробуждению".
ЛУНИН. И ты улыбнулась покорно и тихо.
ОНА. И тогда ты сказал: "Пощадите"?
ЛУНИН. Да. И засмеялся.
ОНА. "Почему вы смеетесь, Лунин?"
ЛУНИН. "Потому что каждый раз перед Голгофой появляешься ты и я должен отдавать
тебя... Всем вокруг даны чувства отца, супруга, любовника. Я свободен и оттого
легко могу вступать... (смешок) на крестную тропу. Я считаю ее последней улыбкой
жизни..." И я простился с тобою во второй раз в жизни... и опять навсегда.
ОНА. "Лунин... седой Лунин... последний воин Лунин, я перекрещу вас на
подвиг..." Она сказала, что будет молиться за тебя?
ЛУНИН. Да. Ты снова сказала в ней это. (Мундирам.) Но, господа! В кружок! Время
мое... почти... (Шепчет.) Но тайны... А тайны остались! (Пронзительно.) Есть
времена, когда единственное положение, достойное человека, - на кресте! И вот с
креста моего... после двадцати лет каторги, уже выйдя на поселение, я опять
начал (смешок). С 1836 года я регулярно отправлял письма моей сестре.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Эти письма перехватывались, и с них составлялись копии... (Читает
письмо Лунина.) "Дорогая сестра. Мое единственное оружие - это мысль... то
согласная... то в разладе с правительством. Я уверен, что это напугает некоторых
господ, хотя пугаться тут нечего: оппозиция - вещь, свойственная всякому
политическому устройству". (Продолжает читать письма.) "Дорогая сестра... так
как я особенно был близок когда-то с нынешним министром государственных имуществ
Киселевым, прошу тебя прислать мне подробный перечень его деяний, дабы я мог в
тишине, не торопясь, их обсудить..." "Дорогая сестра, я разобрал распоряжения
министра... и должен с печалью сообщить свое мнение..." В то время как товарищи
его пребывали в глубоком раскаянии, он в этих письмах опять обнаружил
закоренелость в превратных мыслях и чувствах.
ЛУНИН. Мой Каин, Алешка... Впрочем, какой ты Алешка? Подожди... Сначала был
Орлов (засмеялся), потом был Чернышев... потом стал Бенкендорф... Сначала
Александр... потом Константин... потом Николай... Сначала Наталия, потом
Мария... И вот теперь, когда все подошло к концу, я понимаю... Как детьми мы
сокращаем дроби, так и жизнь уничтожает кажущееся многообразие. И вот уже вокруг
нет толпы. Жизнь-то свелась к ним, к четырем: Каин... Авель... Кесарь... и Мария
- на одной лавочке умещается вся жизнь!
ПЕРВЫЙ МУНДИР (читает письмо). "Дорогая сестра, полноте бытия моего недостает
ощущения опасности. Я так часто встречал смерть на охоте, в поединке, в борениях
политических... что опасность стала необходима для развития моих способностей...
Здесь, на поселении, нет ее... В утлом челноке переплываю Ангару, но воды ее
спокойны... В лесах встречаю разбойников, но они просят подаяния... (Раздельно.)
Мое земное послание исполнилось. Проходя сквозь толпу, я сказал все, что нужно
знать моим соотечественникам. Оставляю письмена законным наследникам моей мысли,
как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на брегах Иордана".
ЛУНИН. Сия фраза означала: я свершил! Среди безумного молчания... после двадцати
лет каторги... на поселении, на брегах забытой Богом реки... я исполнил цель.
Жак написал первую правду о суде и расправе над героями! Среди непроходимых
лесов несчастный старый Жак дерзнул рассуждать о династии! О том, как
бесчестили, и брюхатили, и насиловали страну, как подзаборную девку! Россия!
Поля, леса и вечный деспот!
ПЕРВЫЙ МУНДИР. О том, что он написал на поселении, мне стало известно тотчас. Я
обратился к Государю с посланием: "Нам стало известно, что вышедший на поселение
государственный преступник Лунин дал почитать возмутительную рукопись "Взгляд на
Тайное общество" некоему учителю Журавлеву... Учредив секретный надзор за
сестрой государственного преступника Лунина, мы обнаружили, что она получила
следующее письмо. (Читает письмо Лунина.) "Дражайшая сестра, ты получишь две
тетради: одна содержит письма, вторая - мои сочинения... Ты постараешься
размножить все это и пустить в оборот. Их цель - поразить всеобщую апатию..."
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Ну и как, поразили? Вопрос важнейший... ибо... Время! Время!..
Суд закончился. И сейчас Жака поведут на плаху! Но по дороге следует обернуться
назад - таков обычай приговоренных.
ЛУНИН. Черт! Черт! Черт!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Ну, и Жак обернулся. Ах, как хорошо светит солнце, Жак... Не
так ли? Вот она, обширная империя. Вышлите герольдов на перекрестки! Кто слышал
о сочинениях государственного преступника Лунина?! Никто... Я знаю, ты опасался,
что сестра беспокоится о своих детях больше, чем о распространении бредовых
сочинений брата... Я могу успокоить тебя: она распространяла твои сочинения, и
мы ей не мешали. Более того, мы с интересом наблюдали за ее действиями. Для нас
это был в некотором роде опыт, ибо мы верили в наше общество. Наше общество...
как уже справедливо отмечено тобою и мною... в некотором роде продукт истории
двадцать пятого года, и оттого подобные попытки успеха не имели и иметь не
могли. В империи наблюдалось общее благоденствие и единение... Я выразился бы
так: "В империи все молчит, ибо благоденствует..." И особенно радостно было
видеть, как встречались попытки твоей сестры нашими либералами.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я прочту тебе список с дневника господина Тургенева, брата
декабриста, либерала классического! (Читает.) "Эта глупая женщина... и
тараторка... - это о твоей сестре - своей болтовней только вредит своему брату.
И вообще мой друг Н. сказал: "Этот Лунин и его сестра похожи на зачумленных,
которые, заболев болезнью, стремятся заразить ею как можно больше народа". Но
еще больше заинтересовало нас, как откликнулись на "подвиг" твои друзья по
заточению... И это мы тоже узнали тотчас. (Читает.) "Милый Лунин, тебе шестой
десяток, а ты все тот же азартный кавалергард. Прости, но в результате твоих
идей расправятся не только с тобою, а пострадают третьи лица... нас всех снова
будут таскать за бесполезные твои бредни... Страна молчит, Лунин. Единственно,
что мы можем, - это охранять свой мир от суеты... и думать не о себе, не о
тщеславии, а о своих близких".
ЛУНИН. Черт! Черт! Черт! (Кричит.) Они неподсудны! Прошедшие через кандалы... и
через эту страшную пытку надеждой!.. В них все время теплилось: через пять лет
освободят... ну не могут же... через десять лет!.. И не освободили! И загнали на
край света!.. И тут дрогнуло: они поняли, что с человеком можно сделать все, что
общества нет в стране... а есть власть беспощадная, всемогущая... И они уже
хотели только покоя. Они женились, плодили детей... старели, спивались... и
умирали от болезней, а точнее, от безнадежной силы этой власти. "Кто бросит в
них камень?" Кто посмеет? (Смешок.) Но здесь-то и скрыты тайны! Господа, вы
слышите дробь барабанов! Жак поднялся на эшафот, и как положено... Он объявляет
на плахе последние свои тайны!.. Наиважнейшие свои тайны! (Шепчет.) Я
чувствовал... Я читал между строками писем бедной сестры... да я и сам
догадывался... Коли герои устали - чего требовать от общества рабов?! Скажи,
Каин, неужто Авель, загнанный тобою на каторгу, выйдя на поселение, прочел бы
сочинения первому встречному, если бы... (орет) если бы сам не хотел, чтобы
донесли! Если бы не знал точно, что донесут! Ибо в империи без доносов нельзя! У
нас без доносов, как без снега, земля вымерзает! Да, Жак хотел, чтоб Хозяин
захватил его сочинения. Я ждал! Я звал! Помнишь, что писал: "Проходя сквозь
толпу, я сказал все, что нужно знать моим соотечественникам. Оставляю письмена
законным наследникам моей мысли, как пророк оставил свой плащ ученику,
заменившему его на брегах Иордана!.." Как просто, Каин!.. Да-с, с некоторых пор,
господа, я писал все свои сочинения с одним безумным расчетом: в подвалах... в
тайных наших подвалах, охраняемые от уничтожения, они дойдут до тех, кто придет
впоследствии на берега кровавой реки... Не найдя отзвука вокруг, я обратился к
потомкам, открыв величайший способ общения с ними - через жандармов! Какова
тайна?!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Этот способ устраивал и нас тоже... Но, Жак, бедный старый
Жак... Тебе почти шестьдесят... Точнее, шестьдесят тебе никогда не будет. И
неужели ты надеешься...
ЛУНИН. Черт! Черт! Да, человечество жестоко... и только кровь считается! И лишь
с креста достучится до сердца проповедник! В империи удачная смерть - важнее
удачной жизни. Смерть - у нас живая водица бессмертия!.. Но оттого-то Авель и
звал брата Каина: "Убей!" Кровью моею вы должны скрепить идеи мои! Это последняя
тайна. Да прольется моя кровь! Кровь, которая вопиет! Я звал ее!.. Как я боролся
за эту смерть! (Лихорадочно.) Когда я выяснил, что рыба сожрала крючок, я
перестал спать. Я знал, Хозяин нагрянет среди ночи... И вот однажды залаяли
собаки...
В соседней камере ГРИГОРЬЕВ поглядел на часы, встал, вышел в коридор и начал
отпирать камеру ЛУНИНА. Дверь камеры отперта.
В темноте на пороге ГРИГОРЬЕВ.
ЛУНИН. "А, здравствуйте, господа! Нагрянули! Входите! Простите, что принимаю вас
в кальсонах, соснул после охоты, но ведь и вы ко мне без предупреждения".
ГРИГОРЬЕВ. Полно, полно, Михаил Сергеевич!
ЛУНИН. "А почему же полно? И что вы глазеете на стену, господин жандармский
майор... Да! Там висит мое ружье - я ведь охотник! Васильич! Сними ружье!
Господа боятся ружей - они привыкли только к палкам! А теперь позвольте,
господа, я надену штаны и готов проследовать за вами на предмет получения пули в
лоб". (Хохочет.)
ГРИГОРЬЕВ. (почти кричит). Михаил Сергеевич, да опомнитесь! Да что вы опять
такое говорите! Свечу-то зажгите.
ЛУНИН (опомнился, устало глядит на него). А-а... (Улыбнулся растерянно.) Я
обознался... Впрочем, нет! Как же я забыл про тебя! При сокращении дробей я
забыл еще об одном: Каин, Авель, Кесарь, Мария... но в моей жизни был еще
жандарм. Как хорошо, ты успел напомнить. Да, в моей жизни был всегда жандарм!
Дурак при губернаторе, министр при царе, а Лунин - всегда при жандарме! Какова
шутка!
ГРИГОРЬЕВ. Шутить время вышло, Михаил Сергеевич, ребятки уже за стеной -
готовятся.
ЛУНИН. Так, поди, четверть часа осталось.
ГРИГОРЬЕВ. Десять минут, сударь. Но вам и приготовиться нужно, и свечу зажечь, и
улечься.-
ЛУНИН (с усмешкой). Действительно, приготовиться надо. Дорога ведь дальняя!
ГРИГОРЬЕВ. Значит, часы отзвонят три - ребятки и войдут.
ГРИГОРЬЕВ возвращается в камеру к БАРАНОВУ и РОДИОНОВУ.
Нервность его возрастает, и он уже не может сидеть. Он все быстрее и быстрее
ходит взад и вперед по камере.
А рядом - молится священник. ЛУНИН задувает огарок и медленно зажигает новую
свечу. Ставит ее у постели.
ЛУНИН. Значит, и вправду... я на плахе... Быстро... (Смешок.) И вот на плахе
Хозяин и Жак обменялись последними шутками. Шутка Хозяина: он не убил Жака
сразу, но подвергнул заключению в ужаснейшей из тюрем.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. В строжайшей из тюрем.
ЛУНИН (Ей). А в империи... тюрьму ценить умеют... Акатуй, туман, слякоть. Они
ждали, что разум мой здесь угаснет! Что я сгнию здесь... и главное - тихо сойду
в безвестность. (Смешок.) Но Жак тоже пошутил в ответ. Я надеюсь, господа, вы
оцените мою потребность шутить в разнообразнейших обстоятельствах? Ну, читайте
же, сударь! (Смешок)
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Государь, нами снова были перехвачены возмутительные письма
государственного преступника Михаила Лунина, хотя писать ему в тюрьме строжайше
воспрещено было... Прочитавши их, я вынужден предложить Вашему величеству
предпринять крайние меры к государственному преступнику Михаилу Лунину.
ЛУНИН. А это была всего лишь шутка. Не тайна, но именно шутка: я переписал речи
добродушнейшего старца Сократа и рассылал их от своего имени... И за
тысячелетние слова афинского философа... исполнят то, что... (Он погружается в
свою больную задумчивость. Потом вздрагивает и произносит тихо.) За дело...
Пора... (Он подходит к кровати и ложится.) И все?.. Как просто... Обнимемся,
Волконский... Обнимемся, Фонвизин... Обнимемся, Пущин... и друг Завалишин.
(Помолчав.) И ты, Пестель... Во все дни человеческие... во времена
надругательства - и креста - всегда находится тот, кто говорил: нет... В этом
был смысл... (Засмеялся.) И тайна... Ах, как бьет барабан! Как оглушительно...
Не надо мне завязывать глаза. Это - жмурки... Это няня прикрыла мне глаза
руками... чтобы не попало мыло, и мое детское тельце".
Бьют часы.
Я чувствую единение с сущим! И дух мой блуждает по пространствам и доходит до
звезд!.. Я свободен.
Дверь распахивается. На пороге двое убийц, за ними ГРИГОРЬЕВ. Они медленно идут
к кровати.
(Ей.) Твой черед. Я иду к тебе!
ОНА приближается к нему из темноты, одновременно с убийцами.
На тебе тафтяное черное платье... и твой взгляд блуждал по изгибам шитья моего
доломана... В окно я завидел Вислу. Ее воды бурлили под набежавшим ветром... Но
вокруг нас была тишина, так отличная от беспокойства в природе. Неожиданно звук
колокола потряс эту тишину. Звонили к вечерне, надо было прощаться... И тогда ты
склонилась ко мнеОНА
наклоняется над ним.
Я вижу! Боже мой! После стольких лет снова твое лицо! (Кричит.) Я вижу!
С воплем один из убийц бросается к кровати и хватает ЛУНИН А за горло.
Безумный крик второго убийцы и ГРИГОРЬЕВА. В дверях за ГРИГОРЬЕВЫМ появляется
бледное лицо священника.
И все обрывается. Темнота, А потом свеча вспыхивает и освещает на мгновение
женское лицо. И снова темнота и тишина. В тишине - хриплый смешок. И молчание...
Потом зажигают свечи. Это в соседнюю камеру вошел ПИСАРЬ. ПИСАРЬ вынимает дело,
раскладывает его на столе, бормоча, диктует себе и пишет.
ПИСАРЬ. "После досмотра на теле скоропостижно умершего государственного
преступника Лунина обнаружены были: чулки шерстяные - одна пара, порты кожаные -
одни, кальсоны теплые - одни, рубашка кожаная - одна, шуба беличья - одна,
платок черный шейный - один, распятие нательное серебряное - одно; кроме того, в
камере найдены были часы настенные - одни, альбом сафьяновый с бронзовыми
застежками - один, портрет мужской настенный - один и тридцать листов писчей
бумаги, исчерканных отрывистыми словами и непонятными знаками".
Закладка в соц.сетях
