Жанр: История
Загадки истории 11. Лунин, или смерть жака
...... (Обращаясь.)
Князь... а князь...
СЕРМЯГА (спиной, не оборачиваясь). Ошиблись, барин. ЛУНИН (хохочет). Я перепутал
тебя, князь Волконский, с последним кандальником.
СЕРМЯГА (спиной). Батюшка, подай милостыню, Христа ради.
ЛУНИН. А это был убийца, приговоренный к бессрочной каторге. Он знал, что я не
подам... Но он уже опух от голода и одурел... Я принес ему еду и накормил его. И
мы сидели друг против друга на корточках... на земле.
СЕРМЯГА (спиной). Батюшка, спаси тебя Бог.
ЛУНИН. И он заплакал. И тогда я заплакал тоже и вспомнил того кавалергарда,
который бежал по лестнице... на том балу!
И тут СЕРМЯГА оборачивается - и обнаруживается, что арестантская сермяга только
сзади, а спереди, с лица, - это такой же великолепный мундир, с блестящим шитьем
и эполетами. И этот ВТОРОЙ МУНДИР со столь странной арестантской спиной
усаживается рядом с ПЕРВЫМ МУНДИРОМ.
А ПЕРВЫЙ МУНДИР за столом все мечет карты.
А ЛУНИН и ВТОРОЙ МУНДИР говорят, говорят.
ВТОРОЙ МУНДИР. Надо подать широкий адрес Государю с просьбой об освобождении
крестьян.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Хожу... мирандолем и проигрываю.
ВТОРОЙ МУНДИР. Именно широкий, чтобы стало ясно, что все общество требует...
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Поставил на первую карту и выиграл сонника.
ВТОРОЙ МУНДИР. Нет, нужно молить Государя о конституции.
ЛУНИН. Ах, как это по-нашему... даже за свободу... за конституцию... в ноги
бухнуться и лбом прошибить.
Далее ВТОРОЙ МУНДИР и ЛУНИН кричат взахлеб.
- Но Государь не пойдет. Теперь уж всем ясно, не пойдет Государь на конституцию.
- Ну что же делать?
- Ни за что не пойдет!
- Ну не убить же Государя!
ЛУНИН. И это тоже по-нашему: еще вчера лбом землю прошибить думали, а сегодня
можно и табакеркой в темя, как с Павлом или с Третьим Петром.
- Вопрос задан важнейший, что ты молчишь, Лунин?
ЛУНИН (холодно). Для меня важности этого вопроса, господа, не существовало. Для
меня всегда было дико, что может найтись человек, который меня... меня...
меня... с сердцем, с чувствами, со страстями... меня, которого любили и любят...
с моими тайнами... меня... единственного в целом мироздании... считает своим
Жаком... своим подданным... Ну так ясно: вольность и свобода есть естественное
состояние человека, и всякий, кто нарушает это, - тиран, величайший преступник!
И я удивляюсь, как другие давно не понимали этого, коли это так ясно. Но в
империи из века в век вырабатывали у людей странное зрение... Например, шапку,
пожалованную некоему Рюриковичу каким-то татарским Мурзой... из века в век
именовали русской короной и древней шапкой Мономаха. И вес верили... и, главное,
видели в обычной богатой татарской шапке византийскую корону! Слепцы! Слепцы! И
потому в империи так важен зрячий!
МУНДИР. Лунин, что ж ты молчишь?
ЛУНИН. "Я сделаю это, господа! Я готов взять на себя убийство Государя"... Как
они задрожали от восторга опасности, и опять пошли разговоры... и объятия... и
пунш... и пунш!
Голоса (из темноты). Карету Трубецкого... Карету Волконского... Карету
Муравьева... Карету Репетилова...
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Лунин, Лунин... Бал в разгаре. А ты все объясниться со мной не
хочешь. А я жду. (Элегически.) Принесли еще шампанского... И разговор за картами
оживился. Бал! Маска, кто я?
ЛУНИН. Орлов Алешка!
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мы были так дружны...
ЛУНИН. На том балу...
ПЕРВЫЙ МУНДИР (бормочет стихи). "К плотскому страсть имея...", "Шестнадцать лет,
бровь черная дугой, и в ремесло пошла лишь нынешней зимой..." Ах, это прелестное
ее ремесло... Да-с, да-с. Мы все были вместе на том балу!
ЛУНИН (смешок). А после бала уж раздельно: те, кто сел... и те, кто нас сажал.
Одни останутся при крестах, других пристроят на крестах... Шутка, господа. Как
жизнь, Алешка? Жизнь наша прошла. Моя - тут, твоя - там, но прошла! Как
закончился бал, Алешка?
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я состою шефом жандармов, главноуправляющим Третьим отделением и
командующим главной квартирой. Государь во мне не чает души. И то, что брат мой
был декабристом, это только оттеняет мою преданность. У меня есть привилегия
говорить с императором свободно и откровенно... и даже влиять на Государя... Но
я редко пользовался этой привилегией... лишь в случаях крайней необходимости...
Твоя сестра не однажды обращалась ко мне устно на балах, на раутах и письменно
через графа Дубельта - с просьбой, чтобы милосердие нашего Государя простерлось
и на тебя. Но я не счел возможным беспокоить Государя.
ЛУНИН. Бедная сестра поверила, что ты стал нашим замечательным, отечественным
бюрократом. Смысл бюрократизма нашего, господа, состоит в незабвенном правиле:
никогда ничего не делать ради дела - а только ради резона. Сегодня один попросит
Государя ради тени, а потом другой - ради сострадания... А глядишь, уж третий
просит ради истины! Эдак все рухнет в продажной стране... Так решила о тебе моя
бедная сестра. Но на самом-то деле меж нами была банальная тайна. Через столько
лет в орденах, в мундире и в славе - ты не мог забыть... Стрелялись мы.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мы стрелялись за политику. Уже тогда между нами были
противоречия.
ЛУНИН. "Противоречия" - это ты потом придумал. А тогда мы стрелялись, потому что
я был молод и мне нравилось испытывать судьбу. Тогда был бал! И вера в то, что
Создатель занимается моей персоной, что не даст мне умереть, пока не совершу
нечто предназначенное только мне. Все мы были фаталистами, и весело было глядеть
в наведенное дуло пистолета. Жизнь или смерть? Карта! Игра! И я дрался! Я дрался
потому, что светит солнце или испортилась погода. Я дрался оттого, что влюблен,
и оттого, что разлюбил... (Хохочет.) И вообще, господа, извольте разменять со
мной пару пуль на шести шагах расстояния. Сон души, игра в бисер. Итак, однажды
я огляделся окрест и понял, что стрелялся положительно со всеми, кроме тебя,
Алешка, - важного, как индюк, и оттого считавшегося храбрецом. "Послушай... не
хочешь разменять со мной пару пуль?"
ПЕРВЫЙ МУНДИР. "Условие".
ЛУНИН. Но раньше чем ответить, ты посмотрел мне в глаза, надеясь, что я шучу. И
мне весело было наблюдать, как там, на дне твоих глаз, уже показался...
(Смешок.) "Условия мои обычные: шесть шагов расстояние". И я взглянул на тебя
своим "дуэльным взглядом": взгляд в упор, незрячий взгляд сквозь...
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Ты... ты... мерзавец.
ЛУНИН. Дело наше случилось в полдень. Весенний жар нагревал плечи. Я сбросил
шинель и увидел, как из земли торчала травинка.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. И правда. Я тогда тоже увидел травинку, поднял глаза и взглянул
на тебя.
ЛУНИН. Ты все был уверен, что я скажу: "Хватит, господа, все шутка", - и мы
бросимся в объятия друг другу. Был такой разряд отечественных дуэлянтов:
напьются, наоскорбляют, а потом в объятия и уж пьют без просыпа по этому поводу.
Но ты встретил мой взгляд и задрожал. И, не глядя, тотчас я выстрелил первым и в
воздух.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Да! А я бросился к тебе на шею.
ЛУНИН. А я рассмеялся и закричал: "Что с вами, сударь! Извольте к барьеру".
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мерзавец!.. Я остановился и вновь увидел твой жуткий взгляд
убийцы.
ЛУНИН. "Мне захотелось выстрелить в воздух, сударь, но вам я этого не советую.
Хорошенько цельтесь, иначе следующим выстрелом я вас убью".
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я понял, что все это была жуткая сладострастная насмешка. В
ярости я поднял пистолет, и вновь... этот твой взгляд, и вновь рука заходила.
ЛУНИН. Да. И я разглядел то, что хотел: безумный страх вместо ярости, в тебе был
один страх. И уже не на дне глаз, а во все лицо! Страх! Ты целил с шести шагов и
заранее боялся промахнуться!
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мерзавец, я промахнулся!
ЛУНИН. Тогда еще раз, не глядя, я выстрелил в воздух.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я опять было сделал шаг...
ЛУНИН. "К барьеру, сударь, я не шутить приехал, и старайтесь в этот раз попасть.
В третий раз в воздух мне стрелять утомительно..." А дальше все то же:
бешенство... мой взгляд. И страх до дрожи в руках, и промах.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Я пробил твою шляпу.
ЛУНИН. Ты пробил всего лишь шляпу, и на глазах твоих выступили слезы ужаса... И
вот только тогда я улыбнулся и выражением лица позволил тебе броситься вновь ко
мне на шею. И ты бросился ко мне со всех ног после всех издевательств... Потому
что ты был трус. Бедная сестра. Разве ты мог забыть то, что один я знал о тебе
правду: ты, которого всю жизнь именовали храбрецом, на которого и Государь
полагался как на храбреца, был на деле жалкий трус, а храбрым бывал только из
трусости. И вот ты - трус, ленивый до анекдотов, ты, картежник, бабник, и
потому, естественно, ты исправляешь должность, где прежде всего нужна
деятельность, а потом энергия, и подразумевается храбрость и чистота нравов!..
Ибо империя - это абсурд... это миф... Это - бред
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мерзавец... мерзавец!
ЛУНИН. Ошибаешься, Алеша. Не ярость, а благодарность в тебе должна быть. Ведь
назначением своим ты и мне обязан... Должно записать, господа. Был в России
двадцать пятый год, когда почти все... хоть сколько талантливое, хоть сколько
мыслящее... было истреблено. И тогда-то всплыло то, что осталось... Так что ты
тоже - сын двадцать пятого года... Но я-то не держу на тебя зла, Алеша. Я сам в
пояс кланяюсь и говорю: "Прости"...
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Замолчи!
ЛУНИН. Как странно. Ты не можешь понять "прости". За то, что двадцать лет назад
я был молод и жесток... и гадок... за то, что после... тюрьмы моей понял это, -
я в пояс кланяюсь судьбе, а тебе говорю: прости. Но не услышать "прости" сытому
животному. (Тихо.) А без "прости"... как умирать, Алеша?..
ГОЛОСА МУНДИРОВ. Карету Волконского... Карету Фонвизина... Карету Бестужева...
- Государь!.. Государь прибыл!
ЛУНИН. Как... Государь... здесь?
Смех мундиров.
В тюрьме?! Но почему?
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Мы все здесь.
Смех мундиров.
ЛУНИН. А может быть?..
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Именно, именно, Лунин!
ЛУНИН. Значит - переворот?!
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Противоправительственный переворот!
ЛУНИН. А кто ж... устроил?
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Как кто? Вы и устроили, Лунин!
Молчание. ЛУНИН. Тогда почему... я... здесь?
Хохот мундиров.
ПЕРВЫЙ МУНДИР. Это смешной вопрос... Ты забыл... историю... "про Пестеля"?
ЛУНИН. Да, да... Эту историю я узнал тогда... в разгаре бала.
ВТОРОЙ МУНДИР. Но ты сам ценил Пестеля.
ЛУНИН. Да, я считал его человеком безусловно гениальнейшим!
ВТОРОЙ МУНДИР. И Пестель ратовал за твой план цареубийства... Он ему по нраву
был. Ты должен был убить царя, но...
ЛУНИН. Но... (Смешок.)
ВТОРОЙ МУНДИР. Но Пестель должен был стать в будущем главой конституционной
республики. Теперь посуди сам... как он мог быть главой конституционной
республики - не соблюдая конституции? Согласись, Лунин, тут наступило бы
противоречие.
ЛУНИН хохочет.
А убийство царя ведь все равно убийство в глазах общества. Поэтому во имя
будущего соблюдения конституции... одним из первых предполагаемых декретов
республики... понимаешь, надо... Лунин, надо было казнить тебя и всех, кто убил
бы Государя... Так надо было поступить во имя будущего непреложного соблюдения
законности последующими поколениями свободных граждан! Пестель - человек дела,
проницательнейший человек, и он это понял сразу. И нас убедил.
ЛУНИН. Потрясающе! (Смешок.) Я предназначал себя на роль Брута... а мне
уготовили во имя законности роль жертвенного барана?.. Но что же выходило?!
Молчание.
Во имя торжества будущей справедливости... на другой день было решено совершить
чудовищную ложь?.. Перед моими глазами, Господи... тотчас встало гигантское
египетское колесо, которое переворачивают рабы... Но не во имя всеобщего
блага... Но лишь чтобы самим ступить наверх, а новыми рабами сделать... прежних,
тех.
Хохот мундиров.
Но нет, такой сюжетец не подходил! Я понимал: он возник лишь от моей обиды...
Они отдавали все - титулы, поместья! Да, у нас было все, а мы отдавали... Но сам
Пестель? Я задумался. (Сухо.) О, если бы я мог предположить в нем будущего
тирана! Я бы зарезал его!.. Убил на дуэли... на другой день за свою обиду! Как я
хотел в это поверить... Но дело ведь было не так! Я знал его отлично! Он был
человек честнейший и, бесспорно, гениальный! По размышлениям я признал это!
Тогда что же? И я вдруг вспомнил плаху, господа. И вопль казнимого Верньо:
"Революция как Сатурн... пожирает своих детей... Берегитесь, боги жаждут!" А
может быть, великие дела укрепляются вот этак - неправедной и праведной кровью.
(Лихорадочно.) Кровь!.. Кровь!.. Кровь!.. Может быть, свобода и искупительные
жертвы... А?! Или, может быть... все обычные понятия в условиях чрезвычайных...
(Кричит.) Черт! Черт! Черт! (Замолкает, с усилием.) Я много думал над этим... Но
тогда я не нашел ответа! А может быть, ложь? Может быть, все было тогда проще:
тогда я понимал Пестеля... Ибо тогда, молодой, яростный, сытый и здоровый, я был
способен на те же решения! Может быть, если бы сие решение было принято мною...
для другого... или даже для самого себя, я принял, я согласился бы с ними! Может
быть, вся ярость была лишь оттого, что мною распорядились?! Короче, господа, я
покинул тайное общество...
МУНДИРЫ. Государь... Господа, Государь... Государь на балу!
Из темноты выступает ТРЕТИЙ сверкающий мундир - МУНДИР ГОСУДАРЯ.
МУНДИРЫ. Государь!.. Государь!..
МУНДИР Г О СУДАРЯ. Маска, я тебя знаю.
ЛУНИН. Вот она. Встреча Жака с Хозяином на балу! (Представляясь Государю.) Я,
Михаил Сергеевич Лунин, кавалергард, участник всех сражений Отечественной войны,
награжден Золотым оружием за храбрость... В кампании тысяча восемьсот пятого
года я был вашим адъютантом... Бал начинался, и вы любили меня тогда, Ваше
величество, Государь Александр Павлович.
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Насчет моей любви к тебе... Ты был дельный офицер, но какойто...
Тебе неприятно было смотреть в глаза.
Смешок ЛУНИНА.
И еще: тебя всегда тянуло за язык При Фридлянде нас разбил Наполеон. А ты был в
моей свите. Армия бежала в беспорядке. Было холодно, и промерзлые солдатики,
забыв про дисциплину, тащили все, чтоб согреться. С трудом вы отстояли для
своего Государя избу. И только я забылся в ней сном, как вдруг раздался страшный
треск. Я выбежал из избы и увидел жалкого солдатика, растаскивавшего крышу над
головой своего Государя. И ты не преминул сострить! Знал, что не надобно, что
мне передадут, и знал, кто передаст, но... потянуло за язык.
ЛУНИН. Любимейшая фраза в империи. "Потянуло за язык" - как бы подчеркивает то
противоестественное положение языка, когда он начинает говорить свободно!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Тебя должен был полюбить мой брат Константин. Он солдафон, и
твои способности к фрунту... Впрочем, я не люблю Константина... как и брата
Николая... (Бормочет.) Я не люблю Константина, я не люблю Николая.
ЛУНИН. Мне было за тридцать. После скитаний и странствований... я переехал в
Польшу и служил гусарским подполковником у великого князя Константина... На
балу... все еще на балу!.. И Константин любил меня!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. (хохочет, Лунину). Маска, я тебя знаю... А насчет моей любви к
тебе... Ты был... дельный офицер, но какой-то... Кстати, тебя должен был
полюбить мой брат Александр. У него, как и у тебя, на языке вечно были Монтень и
Руссо... Я не люблю Александра, как и брата Николая тоже. Кроме того, у тебя,
Лунин, был взгляд... Тебе неприятно было смотреть в глаза. Однажды я погорячился
и чуть было не ударил тебя. Но даже если бы ударил - что с того: ударил, а через
час - орденок в петлицу. Всех бьют! В империи, когда муж или начальник бьет, -
это ласка... обещание милости... знак доверия, воспоминание о корнях... о наших
мудрых народных обычаях.
ЛУНИН (глухо). Но не ударили!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Я встретил твой взгляд и понял: этот зарежет. И еще: тебя
всегда тянуло за язык. И все-таки... когда все случилось... я не хотел выдать
тебя брату Николаю, не потому, что я тебя любил, а потому, что... (Бормочет.) Я
не люблю Николая... Я не люблю Александра...
ЛУНИН. Три брата... Они похожи!.. Эти мешки под глазами... этот фамильный
медальный греческий профиль. (Хохочет, кричит.) Это - одно... Они - одно!
МУНДИР ГОСУДАРЯ. Я не люблю Александра, я не люблю Николая, я не люблю
Константина.
ЛУНИН. Они превращаются друг в друга... как Мефистофель превращался в пса!..
Только бы разум... У меня иногда нет последовательных мыслей... (Лихорадочно.) Я
забываю слова и названия, и галлюцинации раздирают меня. Бывают дни, когда я
чувствую себя мертвым, но зачем-то живым! (Кричит.) И дух мой бродит по долинам,
приводящим невесть куда!
ОНА. Не надо... Не надо... (Тянет руки из темноты.)
МУНДИРЫ молча мечут карты. Он успокаивается. И снова его сухой, жесткий смешок.
ЛУНИН. Неужели это все был я... Тот сытый, щеголявший грудой пестрого тряпья -
это я? Это я в тщеславном юном порыве выбежал из избы Государя... с одной
надеждой... Наконец-то!.. Спасу его! И слава!.. Слава!.. То есть любовь всех!..
А потом хохотал на морозе, глядя на несчастного солдатика на крыше, и придумывал
остроту. Ах эта жажда... тогдашняя неукротимая жажда славы... Эта гордая вера в
предназначение, позволявшая мне... А эта отвратительная радость... оттого, что я
умел заставить других людей испытывать страх перед собою... точнее, перед тем,
что я именовал... тогда в себе всяческим отсутствием страха. Хотя сие была ложь:
во мне тогда жил страх - животный ужас смерти! Но не от пули - пули я не боялся,
пули можно было избежать... А я верил в свое предназначение. А страх...
чудовищный ужас... той... конечной смерти, которую избежать нельзя и от которой
не спасает никакое предназначение... Этот ужас посетил меня в детстве... потом в
отрочестве, чуть было не отравился... от сознания неизбежности уничтожения меня,
живого, которого все любят, радостного моего тельца... И оно исчезнет! Тогда во
мне поселился животный страх старости... Как я содрогался, когда думал, что мне
непременно станет пятьдесят! Шестьдесят!.. И это ощущение: я всего лишь птица,
пролетающая сквозь комнату! И все!.. И это был я?! Уже давно для меня все эти
мысли - набор отвлеченных фраз. Я думаю обо всем этом холодно, господа... Что
делать, я не могу вспомнить... свое я" тогда: ибо человек определяется не
событиями, которые изменяют лишь внешнее его существование, но новыми мыслями...
которые приходят к нему. Появились в нем новые мысли - и изменился человек...
Мысли юноши... мысли ребенка... мысли старца... Что делать, я помню лишь разумом
мысли своего тогдашнего "я". Да, я не помню себя... точнее, "его". Какое
отношение имеет он ко мне?! У нас с ним одно имя? Или я знаю события его жизни?
Но события в жизни Юлия Цезаря я тоже знаю! (Смешок.) Значит, сей Цезарь в той
же мере - я"? (Смешок...) Ложь! Ибо одну мысль свою я помню... с отрочества!
Одна мысль, господа, во мне оставалась всегда неизменной! Одна мысль стягивает
все мои "я" и не дает распасться моему единому существованию. С рождения во мне
был убит раб. С рождения я яростно ненавидел Хозяина. (Смешок.) Хозяин всегда
знал, что у него есть слуга Жак... А Жак всегда знал, что у него нету Хозяина...
И достаточно было Хозяину, господа, встретиться невзначай глазами с Жаком, о! -
он сразу чувствовал: вот он стоит, страшный слуга, чудовищный слуга - слуга без
Хозяина!.. Вот отчего Хозяин никогда не любил слугу Жака! (Кричит.) Жажда
вольности... Ненасытная жажда свободы...
Стук засова.
Рано!
Он вскакивает и бросается к сцене. Входит ГРИГОРЬЕВ и глядит на ЛУНИНА. За ним
на пороге стоят два мужика в арестантской сермяге. Оба бородатые, оба огромные.
(Шепотам.) Ты что ж, поручик?
ГРИГОРЬЕВ. Да вы никак подумали... (Тихо.) Нехорошо, Михаил Сергеевич, я слово
перед Христом-Богом дал.
ЛУНИН (кричит). А зачем же?! (Жест на двоих убийц.)
ГРИГОРЬЕВ. Да вы же сами просили "насчет поглядеть". Я и привел.
ЛУНИН. Кого... привел?
ГРИГОРЬЕВ. Ну их... этих!
ЛУНИН (засмеялся). А-а, да... "Эти".
ГРИГОРЬЕВ. (указывая). Родионов Николай, лет ему сорок.
МУЖИК кивает.
Осужден за смертоубийство.
МУЖИК снова кивает.
А этот - Баранов... Тоже... Смертоубийство и у него... Ну, сами изволите видеть,
какая рожа.
ЛУНИН (усмехнулся). За труды. (Передает мужикам деньги.)
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Спасибо, барин... А мы уж постараемся для тебя. Все половчее
сделаем.
ГРИГОРЬЕВ. Сделают. Только пусть попробуют не сделать.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Что глядишь, барин?
ЛУНИН. А ты совсем как мой Васильич. (Тихо позвал.) Васильич...
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Баранов я. Баранов фамилия моя. А звать меня Иваном. Иван я, а не
Васильич.
ЛУНИН (упрямо). Васильич... Я когда каторгу отсидел и на поселение вышел,
домочадцами обзавелся. Домочадцами моими стали старичок Васильич с семьей... Он
служил мне. Очень сноровистый мужичок. Что с ним жизнь до того ни делала - в
карты его проигрывали, жену продавали... пока он тоже убийства не сотворил!
(Позвал мужика.) Васильич!.. (Очнулся.) Ты похож.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. А как же не похож, барин? Все мы одним миром мазаны: сермяга, да
нос красный пьяный, да борода. И все ж не Васильич я, барин, хотя знакомы мы с
вами прежде... Это так... Эх, не признали. Неужто совсем не признали?
МУЖИК молча глядит на него.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. (засмеялся). "Подай милостыню, Христа ради".
ЛУНИН (глухо). Признал.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. То-то. Я на заднем дворе содержался тогда... Оголодал совсем, в
чем жизнь держалась - одни косточки. А ты хлебушка мне поднес, не побрезговал...
Век не забуду, барин.
ЛУНИН. А убивать меня тебе не жалко будет?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. А как не жалко? Последнего человека убивать жалко. На букашку
наступишь - и ее жалко, а ты хлебушка мне поднес. Но жалеть-то с умом надо. Я
откажусь - другой возьмет. А все ж таки лучше, когда добрая рука... своя рука...
ЛУНИН (бормочет). За горло ухватит... (Мужику.) Руку покажи.
МУЖИК протягивает.
Да не ту.
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Я левша, барин.
ЛУНИН разглядывает руку.
ЛУНИН (второму). А ты что ж молчишь?
ВТОРОЙ МУЖИК. А чего говорить?
ЛУНИН. Знаешь, за что я здесь?
ВТОРОЙ МУЖИК. А мне что! Нас не касается. Не нашего разума дело.
ЛУНИН. И не жалко тебе... меня?
ВТОРОЙ МУЖИК. А что тебя жалеть, барин? Тебя вон на телеге сюда привезли, а я
пехом через всю Россию... Тебя убить - видал, сколько хлопот... а меня убьют таю
пулю в затылок всадят, когда нужник чистить буду, чтобы я своей харей туда
ткнулся. Тебе вон полета - но ты жил, хоть сколько, а жил! А мне сорок, а я всю
жизнь спрашиваю: за что? За что родился? За что Господь даровал мне жизнь?
(Кричит.) Добрый мой, за что?
ПЕРВЫЙ МУЖИК. Ты на него не обижайся, барин. Силушка его давит. Не старый он
еще, вот сила-то по жилам живчиком и ходит. Грузно ему от силушки, как от
могучего бремени... А работу свою со старанием исполнит. Не сомневайся.
Смех МУНДИРА из темноты.
ЛУНИН. А в какие времена человеческие по-другому было? Но слова убиенных всегда
одни: "Прости их! И дай силы мне простить, ибо не ведают они, что творят!"
ГРИГОРЬЕВ. (испуганно глядит на него). Так мы пойдем, Михаил Сергеевич. Пусть
выспятся мужички. А деньги ваши я у них заберу пока, чтоб трезвые были, скоты...
(Мужику.) Если что, я вам такую силушку покажу. (Истерически.) Понял?
Уходят.
ЛУНИН со своей постоянной усмешкой молча глядит в темноту, где три мундира,
усевшись рядком, мечут карты.
ЛУНИН. Сидят на одной лавочке? Каин... Авель... Кесарь... Вся история бала!
ОНА Аве, Мария... Аве, Мария.
ЛУНИН. Ты! Ты!.. И тогда на балу я встретил тебя...
ОНА Аве Мария... Аве, Мария...
ЛУНИН. Мне было тридцать семь. Бал кончился. Мне было тридцать семь. Тридцать
семь - это Рубикон в империи... Пройди благополучно тридцать семь, и все!.. Кто
не помрет, кого не удавят, кто согласится окончательно жить подлецом - дальше
покатится потихонечку, ладненько к смерти. (Смеется.) В тридцать семь
завершается человек: вырастил до предела свою здоровую мощную плоть и верит, что
- навечно. А жир все равно на бойню пойдет, на корм червям и листьям. Ох, как
гонит он мысль эту. И вот в тридцать семь я жил в твоей Польше, готовясь
вступить на последнюю прямую дорогу к смерти... Я жил, как должен жить
тридцатисемилетний холостой богатый гусар... Я много любил, и меня много
любили... Любовью называлось... лечь в кровать с совершенно чужой женщиной...
Особенно желанной становилась эта женщина, если она была красива. Но еще более
полагалось гордиться, если женщину называли красивой другие. И уж совсем
пристало быть наверху блаженства... если притом она еще и принадлежала другому.
Красть желанное чужое - это тогда особенно меня радовало... Я не помню их лиц.
Все смешалось в одно - стыдное тело... И вот тогда, в тридцать семь, я переживал
очередную собачью любовь. Мы договорились встретиться с ней на балу у твоей
матери. Я помню, как тесно опиралась она о мою руку; это означало: "Я забыла для
вас все на свете..." Я помню пудру на ее прошлогодних щеках. Я задыхался от ее
запаха, когда увидел тебя.
ОНА (из темноты). Милый... милый...
ЛУНИН. Я не вижу твоего лица. (Кричит.) После стольких лет грязи красота здесь -
звук! Иероглиф необъяснимый!.. (Успокаивается.) Я помню твою шею, и как
поворачивалась твоя голова, и как я увидел твой взгляд, и облачко детского
дыхания вокруг губ... и кожу щеки. Но я не вижу лица, я забыл его!.. Знаешь, что
такое старость? Если в толпе появятся твои отец и мать - ты их не узнаешь. Ты не
узнаешь их лиц!
ОНА гладит его волосы. Я глядел на тебя и думал...
ОНА в темноте начинает танцевать.
Боже мой... Бал, на котором я тебя увидел. ОНА Милый... милый...
ЛУНИН. В двадцать семь лет я был старик. В тридцать - я чувствовал себя Вечным
Жидом, засидевшимся зачем-то на свете. И вот мне было тридцать семь, и я снова
был счастливый мальчик. Упоение сердца! Боже, сколько же надо прожить, чтобы
стать молодым!
ОНА (из темноты). "Как вам понравилась моя дочь?.. Я рада, что..."
ЛУНИН. Я удивился. У твоей матери был твой голос... совершенно тот же звук
голоса!
ОНА. "Она в том счастливом возрасте, когда природа, закончив свое творение,
отходит, чтобы им полюбоваться... И я горда ею, как мать... Но я боюсь. В ней
страшное смешение кровей: князья Любомирские, кровь польских королей, графы
Потоцкие... О
...Закладка в соц.сетях
