Жанр: История
Тверской гость. повесть о путешествии афанасия никитина в индию
... купцов. За никитинскую
грамоту княтинцам таскали Кашина в приказ. Давал товары ему? Давал. Да еще, говорят,
дочь обещал замуж отдать за Никитина. Стало быть, заодно с ним думаешь? Ага! На подарки
дьякам полсотни истратил. Боже мой! А они еще Федьку Лисицу приплели. Тоже, мол, у тебя
на дворе околачивался. Татей укрываешь? А кнута не нюхал? Пришлось одному дьяку
Пафнутию еще полста дать, чтобы замял дело. Разор! И все упирается в одного человека - в
Никитина. Как же ты, Василий, сразу его не разглядел? Где глаза-то твои были?!
- Грабитель! Вор! - шипел Кашин.
Доносившийся сверху плач Олены не утихал.
"Господи! Счастье-то какое, что Барыковы после всего посватались! - подумал купец. -
Не поверили слухам посадским, будто к Афоньке бегала... Реви, реви, белуга! Через две
седьмицы под венец пойдешь. Попробуешь, как мужний кулак утешает!"
Кашин немного успокоился. Дочь спихнет, Афонькин дом и утварь оттягает, Микешину
тоже не простит. В кабалу, сукина сына! За соху! Копылова, если долг не вернет, туда же!
Пусть потеют!
Василий перевел глаза на шубу, валявшуюся грязным комом на полу, стало жалко добра.
Поднял, отер плевки, встряхнул, накинул на плечи.
- Обмануть Кашина хотели, дьяволы? - Сухим кулаком он погрозил в потолок: - Я вам
еще покажу индейское царство!
А рыдания сверху доносились все громче и громче...
Кашин был тверд. Через две недели после микешинского приезда весь дом гудел, готовясь
встретить жениха с родней и дружками.
Марфа, мать Федора Лисицы, не дождавшись сына, давно уже ушла из деревни и жила в
Твери, кормясь тем, что подадут добрые люди. Стояла на папертях, ходила по базару, ночевала,
где пустят. Пускали в бедные дома. Там годились иногда и собранные ею кусочки. Она
давала хозяевам хлеб, те ей - миску горячей похлебки. Одежа на Марфе была худая, мороз
пробирал до костей. Она кашляла по ночам, сотрясаясь всем телом. Но надо было есть, и каждое
утро она снова покорно и безнадежно брела в город, прося бога только об одном: чтоб
скорее взял ее к себе.
- Слышь, мать! - сказал ей хозяин избы, где она как-то заночевала. - Завтра богатая
свадьба на посаде! Кашин дочь за барыковского сына отдает. Вот куда тебе идти!
Всю ночь Марфа металась. Тело горело, рот пересох, болела голова. Но наутро Марфа
все же кое-как поднялась, укуталась в старые тряпки, потуже затянула платок и побрела в
церковь. Воздвиженская церковь была облеплена народом, как капля меда мухами. Венчание
уже шло. Из-за дверей неслось пение.
С трудом пробралась Марфа поближе к паперти, чтобы не оказаться в стороне, как начнут
разбрасывать деньги и гостинцы.
Тут силы ее иссякли, и она села прямо на снег. Она сидела долго, леденея, надрывно
кашляя и мешая толкавшимся зевакам.
Наконец двери отворились, толпа подалась вперед и отхлынула, очищая место свадьбе.
Первыми шли новобрачные. Молодая с закрытым кисеей лицом, с поникшей головой,
молодой - розовомордый, в шубе на лисе внакидку, чуть пьяный, блаженно улыбающийся.
Молодая шла мимо Марфы, и та, сидя на снегу, снизу увидела ее заплаканное лицо.
Марфа протянула к ней руку, хотела сказать что-то, но не успела.
Так и осталась сидеть она, растерянная, с протянутой рукой. А свадьба проходила. Когда
Марфа очнулась, прямо к ней шел высокий, седой, с огромными глазами купец.
И она вдруг вспомнила... Летний день над Волгой, скрип коростеля, черные брови парня
над виноватыми глазами. И увидела - он тоже вспомнил. Вздрогнул, оглянулся по сторонам...
Что ж! У каждого жизнь сложилась по-своему. Прошли десятки лет, но Марфе стало тепло
на душе оттого, что помнил ее этот любимый когда-то человек и узнал сразу, с первого
взгляда. Она улыбнулась робкой, замученной улыбкой и не сразу поняла, что случилось. А
Василий Кашин, судорожно пошарив в кармане, быстро наклонился и сунул ей в протянутую
руку рубль.
Свадьба все шла, а Марфа все глядела вслед купцу, пока ее не толкнули:
- Спрячь, дура! Отнимут!
Не думая о том, что делает, она сжала кулак. Потом разжала. Круглый кашинский рубль
покатился по каменной паперти, звеня, подскочил на ступеньке... В голове у Марфы закружилось,
церковь, люди, небо - все стало отходить куда-то, проваливаться. Она поползла на
коленях за уходящим Кашиным, но упала и замерла. Ее оттащили в сторону. Какой-то малый
склонился над ней, потрогал холодеющее лицо и выпрямился.
- Чья такая? - спросили в толпе.
- А бог ее знает! - ответил старенький нищий. - Притащилась откеда-то... хлеб отбивала...
Народ бежал за санями. В морозном воздухе далеко разносились крики и звон бубенцов.
Кашин на ходу окутывал ноги меховой полостью, кряхтел, морщился.
Сердце его билось воровато, испуганно Он боялся взглянуть на людей, словно они могли
догадаться, кто была та нищая баба на паперти.
Пасхалии - книги, где было вычислено время различных религиозных празднеств В те времена оканчивались
1492 годом (по принятому тогда летосчислению со дня сотворения мира - 7000 годом).
Спожинки-богородицино успенье - народный праздник начала жатвы; спожинки по времени (август) совпадали
с церковным праздником успенья божьей матери.
Вымол - причал.
Детинец - деревянная крепость
Гон - верста.
Щелье - каменистый, гладкий берег.
Юс и глаголь - буквы древнерусского алфавита.
Хвалынь, Хвалынское море - Каспийское море.
Вольячные изделия - литые из металла.
Заволочье - общее название северных новгородских земель.
Куна - денежная единица на Руси. Были куны тверские, московские, новгородские.
Сурожские гости - купцы из города Сурожа в Крыму, через который шла значительная часть русской торговли
с Востоком и странами Средиземноморья.
Баский - красивый.
Рухлядь - меха.
Бель - мех горностая.
Сорoк - единица счета дорогих мехов, более 40 штук
Корсак - степная лисица. Мех корсака высоко ценился на Востоке.
Столец - стул, табурет.
Вая - верба.
Науз - "заговоренная" иконка
Фряжский - итальянский
Летник - верхняя женская одежда на Руси.
Дежа - глиняная посуда для приготовления теста.
Ляда - выжженный под пашню участок леса.
Тегиляй - стеганая воинская одежда.
Серебреники - категория тогдашних крестьян, обязанных платить подать владельцу земли деньгами, а не
продуктами натурального хозяйства, что зачастую было очень невыгодно для крестьян.
Половинники - категория тогдашних крестьян, обязанных в уплату за предоставленную землю отдавать
половину урожая владельцу земли. Чрезвычайно тяжелое положение половинников быстро приводило к их
полному закрепощению.
Сироты - общеупотребительное в ту пору наименование крестьян.
Тиун - управитель.
Шестопер - холодное оружие. Утыканный остриями-перьями железный шар на длинной рукояти.
Ослоп - холодное оружие
Стрельницы - башни
Часец - минута.
Навис - грива и челка коня.
Фарь - конь.
Кучук итэ - по-татарски собачье мясо.
Тезик - восточный купец.
Помытчики - ловцы.
Пищаль - древнее огнестрельное оружие.
Качма - по-татарски стой, не беги.
Ез - загородка из крепких бревен для рыбной ловли. Езы часто перекрывали всю реку.
Скарлатный - алый.
Выжлятник - псарь, ведущий гончих собак.
Устав и полуустав - два вида древнерусского письма. Полуустав употреблялся чаще, как более легкий в начертании.
Агаряне - древнерусское название всех не христиан, "неверных".
Фурстовина - буря.
Хорасан - северо-восточная часть Ирана.
Часть 2.
Шафранный рассвет занимался за далекими рощами, и в еще прохладном воздухе стоял
тонкий запах придорожных тутовников и мягкой весенней земли. Солнце, показав из-за горизонта
острый алый краешек, увеличивалось на глазах. Его цвет быстро менялся, переходя
в золотисто-апельсинный. Тени от редких деревьев, незаметно возникнув на посветлевшей
красноватой пыли, пересекли пустынную дорогу, замелькали на боках верблюдов и коней,
словно пересчитывали животных в караване.
Караван был большой. Двадцать верблюдов и сотня жилистых туркменских лошадок
растянулись по древнему бендерскому пути, по дороге к Персидскому заливу.
Монотонно звякали бубенцы, равномерно колыхались пестрые вьюки, мягко постукивали
копыта.
Немногочисленная охрана позевывала. Сегодня пришлось подняться затемно, перекусить
на ходу. Люди хмуро молчали, сердясь на караван-баши , виновника ненужной, как им
казалось, спешки. Но делать было нечего. Хочешь есть - слушай хозяина. Так говорит дедовская
мудрость. И уж коли все равно дорога начата, не лучше ли устроиться в седле поудобней
в вздремнуть, приноровясь к шагу коня?
Терпи, правоверный, и суетной мыслью не оскорбляй величия аллаха! Хозяину видней,
когда стоять, а когда ехать. В своем богатстве и силе он отмечен божьим перстом, зато послушного
ему слугу ждет награда: золото. А золото - это опиум в курильне кривого Селима
на бендерском рынке, это сладкое вино полутемных лавчонок славного города Бендера! Веди
нас, караван-баши, веди! Верные пророку, мы знаем: покорность - украшение бедняка... Ла
аллах иль алла!
Караван-баши, полный перс с огненной бородой, свесившейся по золотистому бухарскому
халату до самой луки покрытого парчой седла, был единственный в караване человек,
не клевавший носом.
По напряженному взгляду перса каждый мог бы определить, что караван-баши не слишком
доверяет безмятежному весеннему утру и мысли его тревожны.
Караван-баши сам твердо не сказал бы, откуда эта тревога. Мало ли народу толчется в
караван-сараях Лара? Мало ли кто мог расспрашивать его слуг, когда они собираются дальше?
Но почему-то перед глазами караван-баши так и стоял приземистый тюрк в полосатом
халате, без конца чудились его медленная, скользкая улыбочка, текучий, неопределенный
взгляд.
Этот тюрк встречался караван-баши в Ларе несколько раз. Он оказывался рядом неожиданно
и так же незаметно исчезал. О чем-то беседовал с его слугами. Верный раб Хасан сказал,
будто незнакомца интересовали керманские шелка. Шелка ли? Что-то мало походил на
купца этот тюрк!
Караван-баши старался отогнать зловещие предчувствия, но в голову навязчиво лезли
разговоры о грабежах, слухи о разбойничьих шайках, появившихся под Бендером.
В караван-сараях шептались, называя имена бесследно сгинувших купцов, передавали,
что разбойники больше всего нападают на торговцев, ведущих дела с Индией.
И это заставляло караван-баши поеживаться. Если бы грабители знали, кто он, ему пришлось
бы несладко. Но кто может сказать им, откуда и зачем прибыл сюда хазиначи Мухаммед,
что в его поясе еще зашиты камни, полученные в далекой Индии от казначея великого
визиря Махмуда Гавана?
С ним здесь один Хасан, остальные - чужаки из Бендера и Ормуза, никогда не ступавшие
на индийскую землю. Так, может быть, и впрямь все опасения излишни? Может быть, и
впрямь он напрасно лишает себя удовольствий весеннего утра?
В конце концов караван идет уже второй час, а ничего не случилось. Если грабители чтонибудь
и пронюхали, то, вероятно, они не ждали столь раннего выхода каравана. Слава аллаху,
осенившему вчера Мухаммеда! Теперь он проберется в Бендер спокойно.
Дорога все тянулась, солнце пригревало, тени густели, к запаху конского пота и тутовника
примешался запах нагретой пыли, колокольца верблюдов все позвякивали, и постепенно
мысли хазиначи Мухаммеда приняли иное направление. Он стал рисовать себе картины
близкого будущего: уютный домик в Бендере или Ормузе, прохладный шербет, весело звенящие
динары... Хазиначи, весь во власти мечтаний, улыбнулся, забывая об опасности, и даже
прикрыл глаза. За один краткий миг промелькнула перед ним вся его жизнь с того часа,
когда он, сын багдадского гончара, надумал оставить одряхлевших родителей грызть их черствый
хлеб и пустился искать счастья на больших караванных дорогах. Он побывал везде - и
в горах турской земли и у подножия сфинксов в Мисре. Но повезло ему только в Индии.
Впрочем, что значит - повезло? Просто он стал достаточно мудр к тому времени, когда оказался
в Дели. Он уже знал, что жизнь жестока, что ищущий удачи должен смирить свои чувства,
что одержавший победу всегда прав... И когда подвернулся случай, он не стал раздумывать.
Его богатство выросло на чужой беде. Но чье вырастало иначе? И разве сам он не испытал
впоследствии людской неблагодарности, разве не вынужден был бежать из Дели, спасаясь
от преследований эмира, обвинившего Мухаммеда в ростовщичестве?
Тогда-то и попал он в Бидар, столицу бахманийского султаната.
И тому, как сложилась его жизнь потом, Мухаммед был обязан только себе, своему умению
предвидеть важные перемены...
Шел тогда тысяча четыреста шестьдесят второй год. На престоле Бидара восседал малолетний
Низам-шах - сын недавно умершего кровожадного султана Хумаюна. Стране угрожали
нашествия индусских раджей Ориссы и Телинганы и султана Мальвы. Их отряды вторгались
на территорию султаната, опустошали пограничные районы, угоняли в плен население,
отнимали товары у купцов. А в самом Бидаре, у ступеней трона, шла яростная борьба.
С новой силой ожили никогда не умиравшие надежды старой деканской знати на полную
независимость от султана.
Надменные тарафдары-сунниты, и среди них могущественный визирь Ходжа-и-Джехан,
дерзко вспоминали о событиях столетней давности, о восстании амиран-и-садах в Девагири,
положившем начало освобождению от делийского султана.
На охоте охмелевший эмир Джалал кинул в лицо испуганного мальчика-правителя:
- Наши прадеды посадили на трон твоего, чтоб он служил им! Не думай, что времена
изменились!
Ползли слухи, что знать готовит переворот, что кое-кто из тарафдаров сам метит на бидарский
престол.
Пользуясь растерянностью матери-султанши и беспомощностью ее венценосного сына,
подпавшего под влияние Ходжи-и-Джехана, старая знать распоясывалась все сильнее. Налоги
стали поступать в казну неравномерно и не в прежнем количестве, повеления султана не
выполнялись, армия роптала из-за ухудшения содержания, народ волновался из-за самоуправства
вельмож
Казалось, дни государства сочтены.
Но нашелся человек, сумевший вдохнуть новые силы в одряхлевший организм бахманийского
султаната. Этот человек был визирь Махмуд Гаван.
Хазиначи Мухаммед благоговел перед одним именем Гавана. Он готов был в полном
смысле этого слова целовать его следы. И в своем преклонении хазиначи опередил многих,
склонивших спины перед всесильным министром. Хазиначи уверовал в Махмуда Гавана еще
тогда, когда борьба за власть была в разгаре и чаши весов не склонялись заметно ни в ту, ни
в другую сторону. Пусть хазиначи был только песчинкой в том урагане, который пронесся
над Бидаром. Но песчинка эта сама выбрала ветер и отныне несла в себе частицу его силы.
Махмуд Гаван! Он был таким же пришельцем в Индию, как хазиначи и сотни других мусульман,
искавших здесь пристанища и выгод. Он понимал нужды людей, не забывал себе
подобных!
...Покачиваясь в седле над красноватой пылью бендерской дороги, хазиначи Мухаммед
вновь испытал волнение далеких дней.
Нелегко ему пришлось по приезде в Бидар!
Вопрос, с кем идти - с суннитами, сторонниками Ходжи-и-Джехана, или с шиитами, последователями
Махмуда Гавана, - был далеко не прост.
Старая знать - сунниты - утверждала, что духовная власть аллаха на земле облекает избранника.
Этот богословский довод был нужен им, чтобы утвердить свое право сменять неугодных
султанов.
Шииты же утверждали, что духовная власть на земле передается по наследству: они
стояли за укрепление власти султана и за ослабление влияния знати.
За религиозными спорами только простак мог не видеть сущности раздоров.
И меньше всего раздумывал Мухаммед о том, передается духовная власть на земле по
наследству или облекает избранника, когда связал свою судьбу с людьми Махмуда Гавана.
В нем говорил здравый ум простолюдина, понимавшего, что от аристократов добра
ждать нечего. "Благодарность" чванных делийских вельмож ему запомнилась крепко.
Но он колебался некоторое время, так как бидарская знать все же была сильна и в случае
ее победы яростному шииту могло бы прийтись очень туго.
Однако он понимал и другое: обстановка складывалась так, что угадавший победителя
мог пойти далеко. Упустишь момент - всю жизнь будешь кусать локти. И он решился. В
квартале, где обосновался Мухаммед, скоро не стало более горячего шиита, чем он. Во время
одной из стычек с суннитами хазиначи даже поплатился товарами и лавкой.
Но когда Низам-шах был отравлен неизвестными злоумышленниками, на престол взошел
его младший брат Мухаммед-шах, когда был раскрыт заговор Ходжи-и-Джехана и этот
вельможа с ближайшими друзьями был казнен, хазиначи стал пожинать свою ниву. Поначалу
он получил должность одного из помощников бидарского котвала.
В его обязанности входило следить за ремеслами и промыслами жителей своего квартала,
наблюдать, не занимается ли кто-нибудь тайно винокурением, скупкой краденого, доносить
о нарушениях благочиния, ведать делами наследования.
В этой должности хазиначи преуспел.
Заплатив кому следует, он добился затем теплого места сборщика налогов в дворцовой
области одного из вельмож.
Здесь он не пощадил своих сил, чтобы доказать никчемность предшественника. Взносы в
казну, поступавшие от Мухаммеда, намного превысили прежние.
О честном сборщике налогов стало известно при дворе.
И прошлой весной сам Махмуд Гаван, выбирая людей для закупки боевых коней, вписал
его имя в список заслуживающих доверия.
Год минул с той поры. И разве Махмуд Гаван ошибся? Сотни скакунов уже получила
бидарская армия от Мухаммеда. Осталось отправить последних.
Мудр аллах, сделавший Индию негодной для того, чтобы в ней плодились кони. Каждый
скакун стоит там бешеных денег, много золота получают закупщики, и это уже их дело, если
им удается покупать лошадей дешевле, чем предполагалось казной. Все знают, что скупщики
коней наживаются. Но что за беда? Султан, что ли, страдает от этого? За все заплатят его
верные подданные. На то они и существуют!
Только бы довести этот последний караван до Бендера, остальное не страшно. А пять сотен
великолепных коней не шутка. Когда-нибудь у Мухаммеда будет свой дворец. Он еще не
стар. Почему бы ему не жениться и на дочери какого-нибудь вельможи, хотя бы Низам-альмулька?
А? И кто скажет - не пробьет ли час, когда ему поручат казну? Все может быть!
Воспоминания и веселые мысли, воплощенные в сладкие образы, убаюкивали хазиначи. Он
улыбался, прикрывая припухлые веки с рыжеватыми ресницами.
В последующую минуту улыбка хазиначи окаменела. Из рощицы, к которой приблизился
караван, стремительно вырвались всадники. Среди них глаза хазиначи сразу увидели знакомую
фигуру в полосатом халате.
Хазиначи крикнул и судорожно выдернул саблю.
Свистнула стрела. Заревел и бросился в сторону один из верблюдов. Ряды каравана смешались.
Хазиначи успел вздыбить коня, и они сшиблись грудь в грудь с полосатым халатом.
Но мгновение спустя выбитый из седла, выронив из пораненной руки оружие, Мухаммед
рухнул на землю. Рванувшийся конь ударил его копытом в голову.
Все помутилось и исчезло. Хазиначи уткнулся помертвевшими губами в землю. Из-под
чалмы, впитываясь в пыль, сбегала извилистая струйка.
Хазиначи Мухаммед очнулся, ощутив на лбу холод. Кто-то поднес ему кувшин. Хазиначи
невольно сделал несколько глотков, провел рукавом халата по глазам, отирая кровь и
грязь. Он упорно смотрел в землю, еще не совсем придя в себя и страшась надругательства.
Он чувствовал, что сидит возле дерева, прислоненный спиной к стволу, а вокруг стоят
люди.
К горлу подкатила тошнота. Хазиначи оглянулся. Его стало рвать. Он долго трясся всем
телом, пока приступ миновал. Тяжело дыша, Мухаммед поднял мутные, залитые слезами
глаза.
- Слава аллаху, ты жив! - участливо произнес нагнувшийся над хазиначи человек в затертом
халате и цветных, когда-то ярких, керманских сапогах. - Выпей воды, ходжа. Выпей.
Это помогает.
Хазиначи поднял голову и мало-помалу огляделся. Вокруг теснились возбужденные
спутники, размахивали руками, объясняя что-то незнакомым людям. Поодаль бродили разбежавшиеся
во время стычки кони.
Верный раб Хасаи опустился на колени, с испугом заглядывая в лицо хазиначи.
- Пес! - зло сказал хазиначи и слабой рукой ткнул раба в лоб. - Где был? Где?
Бормоча оправдания, Хасан прижался лицом к сапогу Мухаммеда.
Спасителей оказалось семеро. Выглядели они купцами средней руки. Наверное, промышляли
торговлишкой в Ширазе или Кашане. Люди как люди. Только у того, кто подавал
хазиначи кувшин, кожа была удивительно светлая и глаза ярко синели, будто небо над
джунглями после муссона.
- Пусть падут на меня ваши беды! - произнес хазиначи обращаясь к светлокожему. - Вы
спасли мою жизнь и мое добро. Чем я, недостойный, смогу отблагодарить вас?
- Да продлит аллах твои дни, ходжа! - ответил купец. - Мы вознаграждены уже тем, что
сделали доброе дело. Тебе лучше?
От хазиначи не укрылось странное произношение незнакомца. Так не говорили ни в
Ширазе, ни в Трапезоне, ни в Рее. Его выговор напоминал северные говоры Персии.
- Сам пророк послал вас! - снова кланяясь с искренней благодарностью, сказал Мухаммед.
- Пусть во всем сопутствует тебе удача, правоверный. Скажи, чье имя должен я повторять
на каждом намазе? Кого будет благословлять мой сын?
- Ходжа, ты еще слаб. Сядь. Сейчас тебе дадут умыться и перевяжут раны. Ты не должен
много говорить. А мое имя Юсуф. Но я не один. Ты же видишь.
К Мухаммеду подвели захваченного араба.
- Что прикажешь делать с ним, господин? - спросил Хасан. - Убить собаку?
Вокруг притихли. Взоры всего каравана устремились на хазиначи.
Мухаммед плюнул под ноги грабителя и сделал знак рабу:
- Отпустите его... Хазиначи Мухаммед не мстит слабому и безоружному.
Путь обоих караванов лежал к Бендеру. Возбужденный Мухаммед поначалу много говорил.
Хасан успел сообщить, что светлокожий первый подскакал на выручку, и хазиначи обращался
к этому незнакомцу больше, чем к другим. Он узнал, что караван спасителей идет из
Тарома, а бледнолицый добрался сюда совсем издалека, из Амоля.
- Так я и подумал! - кивнул хазиначи, морщась от боли в затылке. - Ты говоришь, как
гилянец. Едешь в Бендер?
- Нет. Я дальше. Хочу плыть в Индию.
- Поистине наша встреча уготована аллахом!
Незнакомец посмотрел в глаза хазиначи. Тот приветливо улыбнулся:
- Ты не слыхал про Махмуда Гавана?
- Нет.
- Хм. Он уроженец вашего Гиляна. А теперь он - великий визирь могущественного султаната
в Бидаре, в Индии.
- Так что же?
- Я послан сюда Махмудом Гаваном. Клянусь пророком, я сумею отблагодарить тебя!
Мухаммед вдруг заново почувствовал, какой беды он только что избежал. Полное лицо
его посерело, он еле удерживал поводья.
Человек, назвавший себя Юсуфом, отвел глаза, стал смотреть в сторону.
Дорога от Лара, спускаясь с горы, шла цветущей равниной, На смену буковым и грабовым
рощам уже пришли рощи финиковых пальм, заросли инжира. Изменилась и сама земля.
Еще недавно бурая, каменистая, она становилась красноватой и мягкой. Прямо перед караваном
поднялось и слепило глаза огромное жаркое солнце.
То там, то здесь показывались приземистые, убогие деревеньки: глиняные домики без
окон, полуразрушенные глиняные же заборы, а вокруг этих грязных, нищих человеческих
поселений бесконечные сады, сады, сады! Правильные ряды виноградников на пологих откосах
холмов, лимоны, хурма, шафран, айва, грецкие орехи. Иногда сады подступали к дороге,
и на ее поворотах караваны окутывала душистая, сладостная тень. Верблюды шли ровным,
валким шагом, спокойно глядя вперед умными, кроткими глазами.
Юсуф смотрел вправо, туда, где, как ему сказали, было море, и вспоминал дальний,
трудный путь.
Сколько переменилось вокруг людей, сел, городов за те полтора с лишним года, как он
ступил на землю Мазендарана! Даже имя его стало новым. Где-то в лачуге неказистого городка
Чапакура остался тверской неудачливый купец Афанасий Никитин, а в Амоль въезжал
уже Юсуф, хорасанский купец, торговец шелком и бирюзой. Окрестил его заново Али. Афанасий
не возражал. Это имя легко произносилось, не вызывало никаких расспросов и не привлекало
любопытства. А ему больше нравилось смотреть на людей и на новые земли самому,
чем возбуждать ненужное внимание. По совету Али он и бороду стал красить, чтоб не так
бросаться в глаза.
За полгода, проведенные в Чапакуре, почти у самого берега Хвалынского моря, где Афанасий
жил с Али в семье его брата, дела Али поправились совершенно. Брат Али недавно
вернулся из Трапезона. Его поездка оказалась удачной. Целый тюк бирюзы снял он с верблюжьего
горба. Пересыпая драгоценные камни в ладонях, Али свистел сквозь зубы и морщился,
как будто нутро его грызла неуемная тупая боль. Потом швырнул бирюзу в мешок и
произнес только одно:
- Хватит!
- Конечно, хватит! - рассмеялся его брат. - Теперь надо идти в Баку или Кашан.
- Хватит ходить! - тихо возразил Али. - Довольно. Я покончил с этим безумием. Я хочу
жить. Я не хочу умереть от татарского аркана, от туркменской стрелы, от внезапной бури в
море, от жажды в пустыне или от тигра в горах. Не хочу!
- Тебя испугал этот грабеж? - прищурился его брат. - А как же я пробрался, сквозь землю
Узун-Хасана?
Никитин уже слышал, что Узун-Хасан, князь племени ак-койюлу, "белобаранных" туркмен,
держал в руках все земли от Мазендарана до турской земли и до Индийского моря.
Вместо ответа Али опять зачерпнул горсть бирюзы и, тыча ею в глаза брату, закричал:
- Ради этих безделушек я не хочу умирать! Да! Наложница шаха может верить, что, украсив
свои груди и лодыжки этим камнем, она будет счастлива. Но мне и тебе этот камень
приносит только горе! Из-за него, проклятого, я скоро забуду, где стоит мой дом! Из-за него
я уже сейчас не знаю, кого подарила мне жена - сына или дочь. Да и мои ли они?! Я уже год
как не слышу родного наречия!
Распродав часть бирюзы, Али пустился скупать хлопок и пшеницу. Никитин помогал
ему. Они ездили по окрестным деревенькам, забирались к самым горам. Стояла теплая мазендаранская
зима. Сжатые поля напоминали русские. И все же было в них что-то неулови
...Закладка в соц.сетях
