Жанр: История
Тверской гость. повесть о путешествии афанасия никитина в индию
..., но
всех тонкостей этого дела не знал, пользовался обычно чьим-нибудь советом. Харитоньев,
напротив, слыл знатоком. Афанасий с любопытством слушал его объяснения. Цепкая память
его сразу схватывала, как определить, молод ли конь, не опоен ли, не слеп ли, доброго ли он
нрава...
- Ты не гляди, что лошадь так и ходит, кренделя ногами выделывает, - самодовольно
поучал Харитоньев. - Это, брат, ее напоить чем-нибудь могли. Не-ет! Коня покупать - пуд
соли съесть надо. Во все вникай... Вот смотри, как я делать буду.
Самодовольный голос Харитоньева немного злил, но Никитин терпел: "Пусть его! Зато
наука. Авось пригодится".
Молодой татарин держал под уздцы нетерпеливо дрожащего гнедого жеребца. Афанасию
глянулись налитый кровью глаз, крутая шея, светлый навис животного.
Он подтолкнул Харитоньева. Тот отрицательно помотал головой:
- Мне под седло не надобно. Я не ратник.
Но Афанасий все же упросил осмотреть коня. Харитоньев со спокойным лицом прошел
мимо, словно нехотя остановился, оглянулся, сделал вид, что колеблется, махнул рукой и окликнул
татарина:
- Не дюже старый-то?
- Зачем старый? Нэ выдышь - чэтыре лэта жэрэбэц!
Харитоньев обошел коня слева, справа, поморщился, похлопал его по лоснящемуся крупу.
- Чего хочешь?
- Ты смотри! - крикнул татарин. - Зачэм цену спросил, если нэ видел? Смотри! Он сам
скажет!
- Да вижу... - протянул Харитоньев. - Вижу,.. Бабки-то раздуты.
- Врэшь!
- Чего врешь! И зубы небось подпилил.
- Смотри зубы! - рассердился продавец. - На, смотри! - Он задрал морду коня, поднял
ему губу, раздвинул челюсть. - Как у дэвки молодой зубы! Бэри рукой, трогай, ну?!
Вокруг сразу собралась кучка любопытных. Харитоньев, засучив рукава, слазил коню в
рот, чего-то там пощупал, потом вытер руки о полу, подул зачем-то коню в ноздри, поочередно
поднял и осмотрел все четыре копыта, пощупал суставы коня, даже помял репицу и
отвернул махалки.
Татарин сердито и насмешливо следил за ним. Любопытные притиснулись к Харитоньеву.
Никитин ждал, что Харитоньев посмеется над татарином, но тот неожиданно серьезно
сказал:
- Хорош фарь!
Татарин победно задрал голову в малахае.
- Правду сказал! Ну, бэри! Раз коня лубышь, понимаешь - бэри! Дэшево отдам!
Он назвал цену. Харитоньев вздохнул:
- Нет, не могу.
- Что? Дорого?! Дорого, скажи?!
- Не дорого, дешево берешь. Только таких денег нет.
- Зачэм тогда голову мутил, конь мучал?! У, кучук итэ! - стал браниться татарин.
Харитоньев, мигнув Никитину, стал отходить, с сожалением разводя руками. Из-за спин
любопытных к татарину сунулся какой-то малый в желтом колпаке.
- Верно так хорош конь? - спросил Никитин, когда они с Харитоньевым отошли.
- Ничего, - усмехнулся тот. - Ноги задние изогнуты. Саблист, значит. Той цены давать
нельзя.
- А ты сказал - дешево!
- Колпак желтый видал? - спросил Харитоньев. - Ему говорил. Этот дурак для бояр коней
скупает. Не понимает ничего, а лезет. Ну-к, пусть купит. Боярских денег-то мне не жалко!
Посмеялись.
Сами они купили неказистого, но сильного меринка, и, покупая его, Харитоньев доверил
Никитину осмотреть лошадь. Афанасий верно определил и возраст меринка и его недостаток
- сырость.
- Ну! - удивился Харитоньев. - Можно подумать, ты в Орде рос!
Афанасий был доволен.
Ивана Лапшева все тянуло в церкви - рассматривал иконы, литые сосуды, стенную роспись.
Никитин выбрал время, свел его в лавки с разными заморскими штуковинами.
У Ивана разбежались глаза при виде узорных стекол, чудных фигурок, расписанных
блюд.
В одной из лавок худощавый хозяин-генуэзец улыбнулся тому, как бережно касался
Иван пальцами его товаров, как глядел на них, словно хотел вобрать в себя каждую краску,
каждый завиток искусно сделанной посуды, ярких полотен.
- Брат? - спросил генуэзец у Никитина, кивая на Ивана.
- Брат, брат! - пошутил тот, похлопывая смутившегося Ивана по плечу.
Разговаривали они на невероятном жаргоне, возникшем где-то на торговых путях Каспия
и Черноморья, смешавшем в одну кучу русские, татарские, итальянские и персидские слова,
- на том странном языке, который знал всякий мало-мальски опытный купец.
Генуэзец позвал тверичей в каморку. Присев на корточки, отчего на длинных ногах его
вздулись икры, а в коленях хрустнуло, генуэзец достал из ларя вещицу, осторожно развернул
ее. Оказалось, это медная солонка, правда, резанная очень умело: большой лебедь раскидывал
крылья над нагой женкой.
Никитин покосился на Ивана и удивился. Рот у парня открылся, щеки горели. Генуэзец
бережно подал солонку молодому купцу. Иван медленно повернул ее в ладонях.
Никитин тоже вгляделся в солонку. Ничего не скажешь, баско смастерили, хотя такую
срамоту на стол не поставишь.
Однако лицо Ивана сказало ему, что тот видит больше, чем сам Никитин.
- Испугал он ее, - смущенно шепнул Иван. - А сам, вишь ты, уверенный...
- Кто работал вещицу-то? - спросил Никитин.
- Большой мастер. Его убили.
- За что?
- Восстала чернь - мелкий, голодный люд Венеции, и он пошел с чернью.
- Против бояр ихних, что ли?
- Да, против знати.
Как-то по-новому увиделась Никитину солонка с надменным лебедем и поникшей женкой.
- Жаль молодца! - качнул он головой.
- Ему еще повезло! - с внезапной ненавистью в голосе ответил генуэзец. - Победители
жалели, что не могли захватить его живым. Эти клятвопреступники и негодяи заперли бы
мастера в башне под свинцовой крышей. Двадцатилетние, просидев в той башне год, становятся
стариками!
Генуэзец немного остыл и, заворачивая солонку в бархат, спросил Ивана:
- Не чеканишь ли ты сам?
- Пишет! - сообщил Никитин.
- Иконы? Я видел работы вашего живописца Андрея Рублева. Но он не любит земли, он
отрешился от нее. Его боги не знают человеческого горя... Ты тоже пишешь иконы?
Иван кивнул.
- Принеси их мне, покажи. Меня зовут Николо Пиччарди. Друзья думают, что я кое-что
смыслю в резце и кисти.
В тот раз Никитин и Иванка так и ушли. Никитин объяснил спутнику, почему генуэзец
ненавидит, венецианцев: они, слышь, всю торговлю морем перехватили, - посмеялся и забыл
о Николо. Но тот через несколько дней сам нашел Афанасия на базаре, издали замахал ему,
что-то гортанно крикнул.
Он продрался к Никитину сквозь толпу, чуть не потеряв берет, возбужденный, взъерошенный,
как весенний воробей.
- Я видел иконы твоего брата! - кричал Николо. - Он еще младенец! Да, да, еще младенец
в живописи! Но тот, кто видел его мадонну, влюбится в нее!
Это было так неожиданно, что Афанасий расхохотался.
- Ну, Никола! Хватил! В богоматерь... Влюбится... О господи!
Никитина разобрало, а иноземец захряс тонкими руками в воздухе, что-то обиженно залопотал.
Афанасий тронул Пиччарди за рукав:
- Извиняй смех мой. Чудно больно... Ладно! Понравилась икона, стало быть?
Генуэзец принялся хвалить Ивана, удивляться ему.
- Ему нужно учиться, учиться! - убежденно твердил он.
- В монастырь, стало быть, идти? - серьезно спросил Никитин.
- Почему в монастырь?
- Где ж еще иконы пишут да учатся?
Генуэзец сокрушенно задумался.
- Только не в монастырь! - сказал он. - Я знаю ваши монастыри и ваших монахов. Они
высушат его талант, они сотрут со щек его мадонны румянец юности... Нет, не в монастырь!
Никитина задело то, как иноземец говорит о православной церкви.
- В монастырях наших вельми учены и мудры мужи есть! - сухо ответил он. - Праведны
и суете мирской не потворцы.
Не удержавшись, он добавил:
- Что-то из Царьграда не к вам, а к нам, на Москву, святые отцы едут!
Генуэзец с сожалением поглядел на Афанасия, на Илью Козлова, подергал кружевной
воротник, пробормотал что-то непонятное и пошел в сторону, нахлобучив берет.
Не утерпев, Афанасий вечером недружелюбно спросил Лапшева:
- Продать, что ли, хочешь икону? По базару-то носишь?
Иван покраснел, опустил голову, принялся мять руки.
- Показал бы уж, что ли... Какие такие чудеса на ней?
Иван ничего не ответил, только еще больше согнулся.
И чего он упрямится? Афанасий никак не мог взять этого в толк. Наутро Никитин, как
бывало, позвал Иванку с собой. Тот вскинулся, воспрянул, так и брызнул лучистой улыбкой.
"А господь с ней, и с иконой-то этой!" - подумал Никитин.
Дружба их опять окрепла, словно и не омрачала ее минутная размолвка. Но Никитин не
мог забыть восторженных похвал генуэзца и нет-нет, да возвращался мыслью к ним. И на
Иванку глядел уже не по-прежнему, покровительственно, а с уважением.
Эта перемена смущала Ивана.
Однако не все в Нижнем Новгороде шло безоблачно. Случались и неприятности.
Однажды, подхваченные кричащей, разгоряченной толпой, Никитин, Лапшев, Микешин
и Илья Козлов, ворочая плечами, тыча кулаками, пробились к лобному месту.
Казнь уже началась. Посреди деревянного помоста, привязанный лицом к столбу, обвисал
человек в спущенной рубахе, в белых холщовых портах.
Сбоку, на краю помоста, сложив руки, в которых белела зачитанная грамота, неподвижно
чернел приказной дьяк.
Коренастый курносый малый в красной рубахе - палач, пересмеиваясь с кем-то в толпе,
расправлял кнут. Дьяк кивнул. Палач тряхнул волосами, согнал с лица смех, шмыгнул два
раза носом, примерился и отвел руку...
В наступившей сразу тишине слышно стало, как шваркнул по доскам настила и свистнул
широкий сыромятный хвост. Привязанный к столбу дернулся и закричал звериным, бросающим
в озноб криком. Хвост с первого удара пробил на нем кожу. Брызнула на помост, потекла
на порты человека кровь.
- Помрет... - страдальчески сказали рядом с Никитиным. Человечек в сером армяке, тощий,
словно озябший, сморщив маленькое лицо, следил за казнью.
- За что казнят? - спросил Никитин человечка.
Тот зажмурился и не ответил, потому что второй раз свистнул хвост и второй раз вскинулся,
но тут же оборвался звериный крик...
Человечек, побледнев, открыл глаза.
- Во, с двух раз... - выговорил он.
Опять свистнуло, послышался тупой удар, но крик не повторился.
- За что? - еще раз спросил Никитин крестясь.
- Купец, вишь, был он, - тихо ответил человечек. - Вот возьми, да и набери товару в
долг, да и проторгуйся. Отдать-то нечем, в кабалу идти надо, а у него семья. Ну, бежать задумал...
Вот поймали.
Никитин невольно перекрестился еще раз.
- Помилуй, господи! - сами шепнули его губы.
Когда развязали веревки, тело битого с мягким стуком упало возле столба. На распоротую
кнутом спину палач накинул только что содранную шкуру овцы.
- Не поможет! - уныло сказал человек. - Он ему до дыха достал... На погост теперь...
Толпа, бурля, начала растекаться. Никитин увидел обескровленное лицо Ивана, крепко
сжал ему плечо.
Микешин стоял серый, губы у него прыгали, он не мог произнести ни слова.
Когда отошли от страшного помоста, Иван с болью выговорил:
- Не бегать бы ему: страшно так-то умирать!
- В кабале жить страшнее! - сурово оборвал Никитин. - Человек без воли - птица без
крыл.
Беспокойство охватило Никитина после зрелища казни. Ожидание посла ширваншаха
делалось уже невыносимым. Раздражал осенний холодок по утрам, сердили перепадавшие
дожди. Нижний сразу стал скучен.
- Где же этот чертов Хасан-бек? - ругались купцы.
Микешин перестал ехидно улыбаться, жался к людям, часто нерешительно поглядывал
на Никитина. И неожиданно признался ему, что послан Кашиным следить за его торгами...
Никитин так тряхнул Митьку, что у того стукнули зубы.
- Вор я, что ли? - бешено крикнул Никитин. - А ты хорош!
Микешин тотчас подхватил:
- Слышь... А мы ладком, ладком. Скажем сами цену-то Кашину, а остаточек нам. Пополам,
а? Я где хошь подтвержу...
Никитин, метавшийся по избе, встал как вкопанный:
- Что?!
Микешин медленно пополз по лавке в дальний угол, вбирая голову в плечи и закрывая
лицо ладонями.
- Хе-хе... - задребезжал его испуганный голосок. - Поверил... Шутил я... Слышь-ка... Хехе...
Шутил!
- Ладно! - оборвал Никитин. - В Твери, как вернемся, поговорим.
А через день в избу ввалился Харитоньев, уходивший на пристань:
- Приплыл посол-то! Не один, с купцами московскими да с тезиками. Богатый струг у
самого-то! Тридцать кречетов, слышь, в подарок ширванше везет!
Никитин с товарищами поспешили к Волге. Им посчастливилось. Среди московских Копылов
нашел знакомого, тот свел Афанасия с главой своей ватаги - черноглазым быкоподобным
Матвеем Рябовым.
Рябов Никитину понравился - крепок, в речи не скор, обстоятелен. Выслушал тверичей
внимательно. Узнав, что Афанасий хорошо знает татарский язык, бывал в Царьграде, задумался.
- Слышь, ребята, - сказал Рябов, - дело-то вот какое... Мы не просто в торг идем. У нас
от великого князя указ есть рынки за Хвалынью выведать. Дороги узнать, которыми всякий
дорогой товар идет. Ну, а народ у меня хотя все и дерзкий, но далеко пока не забиравшийся.
Я вас с собой возьму. Но вы решите-ка: может, пойдете с нами за Сарай? За Хвалынь? Коли
даст господь бог удачи, щедро великий князь наградит.
Никитин даже шапку на затылок сбил. Кто мог ждать такой удачи? Своих-то еще думал
в Сарае уговаривать, а тут уже самого зовут! Ну москвичи! Скоры!
- Там увидим! - сдержанно пообещал он. - Что до меня - я на подъем легок. Но наперед
дай с товарищами поговорить.
- Я не тороплю, - согласился Рябов.
Пока порешили держаться вместе. Рябов обещал уговориться и с послом.
Никитин сразу принялся за сборы. Все, начиная с Харитоньева, повеселели. Хозяин даже
сам лошадь предложил, а хозяйка истопила печь, хлебосольно напекла пирогов, наварила
мяса, каши.
- Кушайте, кушайте! - хлопотала она. - Теперя, у костров-то, наголодаетесь!
Ладья стояла на месте, крепко прихваченная цепью и наполовину вытащенная на песок.
Ее столкнули, нагрузили, покалякали с московскими и, наконец, увидели колымагу наместника.
Из колымаги неторопливо вылез Хасан-бек в дорогой, на горностае, шубе и в чалме.
По хлипким мосткам, поддерживаемый слугой, посол взобрался на струг.
- Отчаливай, ребята, - сказал Никитин. - Поплыли, слава тебе, господи! Прощай, Новгород!
В это утро, кланяясь белому кремлю Нижнего, он и не думал, что прощается с ним навсегда.
Хороша Волга в светлый сентябрьский день! Еще греет солнце, и леса за Сурой и Ветлугой,
подбегающие к реке, хоть и пожелтели, но не обнажились и радуют пестрой листвой берез,
синеватой зеленью ельников. На горизонте цепляется за разлапистую верхушку сосны
одинокое облако. Белеет мелкий песок отмелей, коричневыми, красными, желтыми полосами
глин и песчаников провожает правобережье. В такой день и не думается, что далеко позади,
за перекатами Телячьего брода, осталась Русь, а за Ветлугой уже начались земли казанского
ханства. Да отчего бы и думать так? Те же леса, та же земля бегут по бортам ладьи - все
свое, исконное, русское, только попавшее в тяжкую неволю.
Зато невесела Волга в непогоду. Слившись у Нижнего с Окой, чуть ли не втрое раздавшаяся,
она бывает неприветлива и опасна. Высоко подымается серая, студеная волна, переливается
за борт, хлещет по ногам, кидает в озноб и страшит непривычного путника.
Того гляди наскочишь на осыпь, врежешься в неприметную за пеленой дождя мель, и тогда
с треском содрогнется суденышко, хрустнет в основании мачта, попадают люди, а иной
тючок перевалится за борт и лениво, но неудержимо пойдет ко дну.
Миновали Казань с ее минаретами, похожими на голые шеи хищных птиц, высматривающих
легкую добычу. Проскочили несколько летучих отрядов татар, что-то кричавших и
размахивавших руками на далеком берегу. Но даже тут, на повороте к югу, где Волга жмется
к западным холмам, разделяющим ее со Свиягой, где опасностей меньше, на сердце все-таки
неспокойно.
Это все холодный сентябрьский ветер и дождь, мерно, с одинаковым равнодушием барабанящий
и по посольскому стругу и по русской ладье. Ветер все воет: "Куда-а-а? Куда-а-а?"
А дождинки долбят ему вслед: "Не будет пути! Не будет пути!"
Микешин, завернувшись в холстину, бубнит молитвы, бронник не поет, скучны лица
Копылова и Ивана, подобравшего колени к подбородку и обхватившего их руками.
На одном из пальцев Ивана белеет перстень с камушком - подарок Николы Пиччарди в
день расставания. На камушке вырезан крылатый конь. Никитин глядит на коня, вспоминает
Нижний Новгород и сердится на Хасан-бека. Вон сколько заставил ждать себя и ныне не
спешит!
А посол ширваншаха действительно ведет караван медленно. Зачем торопиться? Он считал,
что дорога до Астрахани займет месяц, так и выходит. Не беда, если потеряешь деньдругой...
Посол часто выходит из своей каморки, где играет в шахматы с иранцем Али либо
слушает сказки своего толмача Юсуфа, присаживается на корточки возле высоких клеток,
стоящих на палубе, отдергивает закрывающую их черную тафту и цокает языком, привлекая
внимание сердитых кречетов.
Немало труда положили русские помытчики , знатоки сокольих и кречатьих седьбищ,
чтоб изловить и доставить с Печоры в Москву этих белых и ярко-красных красавцев. Поползали
на брюхе, продирая последнюю одежонку, ссаживая локти и колени, по губительным
скалам, наголодались, намерзлись, но поспели к сроку - к масленице - привезти птиц в Москву
по ровной зимней дороге. Летом не повезешь! Подохнут, ныряя в рытвины и ухабы. Да
и зимой пришлось клети изнутри козьим мехом обить, чтоб не сломал ненароком какойнибудь
беспокойный кречет буйное крыло о прутья решетки.
Кречеты - дар московского царя ширваншаху. Они ценятся на вес золота. Как же не беспокоиться
о них послу?
И Хасан-бек цокает языком, стучит толстым коротким пальцем по клетке. Кречеты открывают
дикие оранжевые глаза, злобно и недоверчиво косятся на человека. Посол кидает
куски сырого мяса, смотрит, как птицы рвут пищу, и улыбается. Иной кречет отказывается
от еды. Тогда бегут за рыжим, веснушчатым сокольничим Васькой, наряженным сопровождать
птиц, подгоняют струг к берегу, сносят клетки на траву. Ладьи тверичей и москвичей
поневоле притыкаются рядом. Купцы видят, как долговязый Васька, недовольный поездкой,
чего он не скрывает даже от посла, натягивает толстую рукавицу и вытаскивает капризных
птиц из клеток. Они бьют затекшими крыльями, хрипло кричат. Васька поочередно пускает
их над лугами.
Хасан-бек тревожно лопочет что-то, дергает Ваську за рукав, боится за птиц. Васька с
каменным лицом терпит эти дерганья, словно не замечает их. Тревоги посла напрасны. Птицы
послушно возвращаются к сокольничему, и тот небрежно, словно кур, запихивает их обратно.
Повторяется это часто. Сначала смеялись, теперь хмуро терпят. Единственная польза от
этих остановок - свежая дичь, которую часто бьют кречеты. Она делится между всеми. Но
Васька уныло ест даже самых жирных кряковых уток.
Причина уныния известна всем. В Москве разгар охоты по перу, скоро поскачут за лисами
и зайцами, великий князь и бояре рассыплют ловким сокольничим свои милости. Васька
не вспоминает о перепадающих порой зуботычинах и порках. Ему даже кажется, что он всегда
любил свое дело, хотя в малолетстве, когда его приучали к птицам, часто ревел и мучился.
Поди-ка, не поспи несколько дней и ночей, таская на руке строптивого сокола, встряхивая
и дразня птицу, чтоб тоже не спала, чтоб сморилась и подчинилась, наконец, кормящему ее
человеку. Васька любит хвастать своей удачливостью. Великий князь к нему добр. На подарки-де
Ивана Васька разжился, выстроил в прошлое лето новый дом возле Собачьей площадки,
забренчал мошной. Пора бы и свадьбу играть, и невеста нашлась - своя, из дворовых,
пригожая девка, да вот - в Шемаху погнали! И принесла нелегкая этого посла! Ишь, щурится,
дармоед! Подарки получил! А за что?
- Великий князь знал, зачем дарит! - сказал как-то Ваське Никитин. - Стало быть, дела у
него с шемаханцами, услуг от них ждет!
Васька плюнул.
А Никитин был прав. Недаром толстое лицо Хасан-бека источало улыбки, сияло, как
масленый блин.
Великий князь всея Руси принял посла из далекого Ширвана достойно. Назначил еду и
питье от своего стола, поместил в пышных хоромах, несколько раз звал думать, выпытывал,
как торг с Востоком и Русью, не мешает ли кто.
Иван знал, что славится Ширван, владения которого лежат меж Курой и Самуром, не
только тканями, а и войском, крепко охраняющим его границы, его знаменитые города -
Шемаху, Баку и Дербент.
Хасан-бек сразу угадал замысел московского князя - столкнуть шаха Фаррух-Ясара, достойного
сына Халилаллаха, с Астраханью, если та удумает держать руку вероломных казанцев.
Астрахань и у Ширвана торчала поперек горла, поэтому Хасан-бек шел на посулы и
обещал Ивану самое доброе расположение своего владыки. Уговорились, что поедет в Шемаху
боярин Василий Папин, а Хасан-бек всячески поможет ему.
За будущую поддержку Иван одарил посла поставцем с серебряными чарами, шубой,
хорошо снабдил на обратный путь.
Теперь Хасан-бек ожидал подарков и от ширваншаха, все рисовалось ему в самых радужных
красках. И даже частые проигрыши в шахматы мазендаранцу Али не омрачали Хасан-бека.
Стоило ли огорчаться из-за таких мелочей, если его ждали богатство и слава?
Так идут дни, сменяются ночами у костров и снова находят с левого берега.
Ночи лунные, чуткие. Хрустнет за спиной ветка, булькнет сильнее обычного на реке, и
невольно поворачивается на шумок голова, рука нащупывает лук. Но это мышь проскочила,
камень сорвался... Толмач Хасан-бека Юсуф опять сгибается над костром. От близости огня
по его лицу и короткой бородке текут красноватые блики. Юсуф продолжает длинную, с завываниями
песню. Она плывет над лагерем, раскачиваясь, как верблюд.
Юсуф остроглаз, любопытен, умеет слушать рассказы и часто подходит к русским кострам.
Тут, скрестив ноги, он подолгу неподвижно сидит и, кажется, запоминает все про Тверь,
про северный торг, про немецкие земли.
Никитину Юсуф нравится. За Камой струг Хасан-бека налетел все-таки на мель. Шемаханцы
растерялись. Афанасий с товарищами свезли посла и других на берег, но Юсуф остался
у корабля, сноровисто помогал сдвинуть его на глубокую воду. Нравится Никитину и мазендаранец
Али. Этот не похож на других тезиков, держащихся особняком, спесивых, как
индюки. Али охотно говорит о своем родном городе Амоле, стоящем за Хвалынью. По его
словам, русские заходили туда. Зачем? Брали товары из Кермана, Хорасанской земли и даже
из Индии.
Глаза Али, продолговатые, большие, подергиваются сизой дымкой грусти и становятся
похожими на нетронутые сливы.
О Амоль, Амоль! Город счастья и любви, тонущий в благоуханных розах! Нет равного
ему на земле! Где так нежна природа, как там? Где люди приветливее, чем на родине? Глаза
девушек драгоценней агата, а персики в садах уступают бархатистости женских щек... Приезжай
в Амоль, русский! Ты нигде не увидишь таких садов, таких красивых тканей!
Афанасий не перебивает купца. Видно, что человек соскучился по дому.
- Шелка да ковры у вас? - спрашивает он.
- И какие шелка, какие ковры!
- А что везут из Индии? - любопытствует Афанасий.
- О! Дорогой товар! Парча, золото, серебро, алмазы...
- Дешевы они там, стало быть?
- Говорят, на земле валяются. Но кто рискнет ходить в Индию!
- Что так?
Мазендаранец мнется, на его красивом лице - беспокойная усмешка. Все, кто оказался
рядом, нетерпеливо ждут ответа.
- Это колдовская страна, - выговаривает, наконец, Али. - Страна чудовищ. Там живут
звери, воюющие с людьми, птицы, пожирающие человека живьем. А в горах существуют
карлики ростом в локоть - злобный народец, охраняющий алмазы. Если карлик захочет - он
убьет человека, хотя бы тот уехал за десять морей. Такая им дана сила.
Усмешка еще держится на губах купца, но в голосе откровенный испуг, который передается
и слушателям! Особенно страшно слушать такие рассказы по .ночам, когда вокруг
тлеющего костра глухая, враждебная темень.
- От своих леших да ведьм спасу нет! - ворчит Микешин. - А тут вон какая пакость!
Афанасий задумчиво смотрит на синеватые огоньки в угольях... Индия! Индия! Он никому
еще не сказал про свои думы... Но странно. Чем страшней рассказ, тем сильнее поднимается
в нем туманная, неясная тяга к далекому краю.
А уже кончились пологие степи перед Жигулями, проходят перед глазами и сами Жигули
- высокие, скалистые, с жесткими щетками лесов.
Жигули обходят по Волге, а не по Усе, хотя, поднявшись по ней с другой стороны гор,
много выиграли бы во времени. Пришлось бы только, чтобы снова попасть в Волгу, часа два
тащить ладьи посуху. Но посольский струг - не ладья, а компания - дороже выгоды.
Скоро Сарай. И все мягче делаются люди, все чаще слышен смех.
Сказанные Матвеем Рябовым еще в Нижнем слова задели всех купцов.
Никитин просто передал их тверичам, не скрыв, что тоже решил идти за Хвалынь. Он не
сказал только, что и раньше то же задумывал, теперь это говорить было ни к чему.
Поначалу тверичи остерегались. Добраться бы до Сарая и ладно. Но спокойная дорога
вселяла в сердце надежду на успех, а рассказы тезиков и посулы москвичей разжигали души
купцов.
И на одной из стоянок за Жигулями порешили: если до Сарая ничего не стрясется, идти с
Хасан-беком в Дербент. Потеря времени небольшая, а выгода великая. Там все русские товары
в полтора раза дороже, чем в Золотой Орде.
Хасан-бек, щуря маленькие для его толстого лица глаза, созывает на последнем привале
москвичей и тверичей. Он предлагает простоять в Сарае день. Никто не возражает.
Даже рыжий Васька, для которого каждая остановка - пытка, и тот не бормочет под нос
нелестных для посла слов.
Переменилась и погода. Все теплеет и теплеет. С берега ветер доносит тонкие, длинные
паутины бабьего лета.
Микешин, поймав паутинку, осторожно отпускает ее плыть дальше. Он долго следит,
как внезапно вспыхивает, попав на солнечный лучик, серебряная извилистая нить, и на его
желтом лице необычная улыбка.
- Ишь ты! - усмехается Никитин.
У Афанасия на душе тепло, как у большинства путников. В свободную минуту он ложится,
закрывает глаза.
"...Будешь ждать?"
"Буду... Вот возьми..."
На груди приятная тяжесть заветного науза.
"Только дождись, Оленушка!" -хочется крикнуть ему.
А караван все плывет, плывет, и вот со струга, идущего впереди, слышен окрик:
- Ахтуба!
Караван забирает левее, еще немного - и о
...Закладка в соц.сетях
