Жанр: История
Загадка рафаэля
...то
невозможно. Хотя, признаюсь, мне интересно услышать, что ты знаешь о Морнэ.
Похоже, он был
неординарной личностью.
- В самом деле. Между прочим, рекомендую попробовать форель. В соус для
форели они кладут
не так много муки, как к другим блюдам. Или закажите телятину. Так приятно снова
встретиться с
тобой. Но давай играть по-честному. Я расскажу тебе все, что знаю о господине
Морнэ, а ты
позабавишь меня каким-нибудь римским скандалом. Мы так давно не виделись,
наверняка за это время
многое произошло.
Женэ отломил кусочек хлеба, нацепил его на вилку и собрал им оставшийся
соус в тарелке.
Боттандо, наблюдая за его действиями, раздумывал, стоит ли говорить ему о
Рафаэле. Это был
единственный анекдот последнего розлива, и Женэ сумел бы по достоинству его
оценить. Но Боттандо
сомневался, сумеет ли француз сохранить информацию в тайне.
- Ну, - продолжил Женэ, вытирая подбородок салфеткой, - как ты, наверное,
уже понял,
Морнэ имел слишком много денег для простого торговца картинами. Он вел
экстравагантный образ
жизни, владел особняком в Провансе, просторными апартаментами в Париже и
галереей, которая
приносила некоторый доход, но, безусловно, не могла окупить всех его расходов.
Тем не менее ни
закладных, ни долгов за ним не числится. Ни в одной из его резиденций мы не
нашли никаких
компрометирующих бумаг. Очень аккуратный человек.
Тогда где Морнэ брал деньги? Заработать их легально он не мог, как не мог
получить такие суммы
от подделки и продажи икон. По нашим данным, он украл двадцать пять икон. Даже
если их было вдвое
больше, получается примерно шесть-семь миллионов франков за десять лет. А тратил
он намного
больше. Встает вопрос: чем еще он занимался?
Потом Морнэ исчезает. Человек, не пропускавший ни одной художественной
выставки, ни одного
нового балета за последние пятнадцать лет, постоянный участник богемной тусовки,
исчезает на целый
год. Так скажи мне: где он был все это время?
Женэ закончил небольшую речь и улыбнулся, словно ожидая аплодисментов своей
блестящей
логике.
- Я надеялся услышать это от тебя. Так чем же Морнэ занимался? - спросил
Боттандо.
Женэ пожал плечами:
- Чтобы делать далеко идущие выводы, нужно располагать большей информацией.
А теперь твоя
очередь. Как там дела в Риме?
Прежде чем Боттандо успел ответить, Флавия до того момента рассеянно
смотревшая в окно,
произнесла свои первые слова за весь день. Она не любила, когда на нее смотрели,
как на пустое место,
хотя время от времени ей приходилось мириться с ролью симпатичного приложения к
Боттандо. Это
бывало крайне редко, и, кроме того, он был стариком и южанином, поэтому Флавия
не ждала от него
совершенства, но в настоящую минуту почувствовала, что пора напомнить о своем
присутствии.
- Может быть, мы проверим способность комиссара к дедукции несколько позже?
- произнесла
она, сладко улыбнувшись французу.
Флавия всегда так делала, когда чувствовала, что готова сорваться на
грубость. Но Боттандо,
уловив ее настроение, не дал ей закончить.
- Конечно, - сказал он. - А насколько хорошим художником был этот Морнэ? Я
слышал, его
подделки были не так уж плохи. И еще я подумал: мы могли бы связаться с
известными
фальсификаторами и расспросить их. Теперь, когда его уже нет, они окажутся более
разговорчивыми.
Женэ секунду подумал.
- Морнэ был очень способным художником, но слишком поздно родился. Он не
принимал
модернизм ни в каком виде. Родись Морнэ столетием раньше, его мог ждать большой
успех. А с
иконами все не так однозначно. Самые ранние он писал на старых досках и
подделывал очень
тщательно. Но когда эксперты поняли, на что нужно обращать внимание, и стали
отличать его работы с
первого взгляда - состаривая иконы, он втирал грязь в дырки от древесного жучка,
чего в настоящих
работах быть не должно, - Морнэ перестал тратить время на состаривание икон,
поскольку для
монахов годились копии попроще. Если отставить в сторону технические тонкости,
иконы, даже
худшие из них, были замечательные. В них присутствовала такая одухотворенность,
что, казалось,
Морнэ писал их ради собственного удовольствия. Меня не удивляет, что монахи не
могли отличить
подделку. Некоторые иконы смотрелись лучше оригиналов. Тебе не мешало бы
взглянуть на них.
Считается, что подделка всегда уступает оригиналу, но я в этом не уверен. Морнэ
понимал живопись,
поэтому ему так легко удавалось всех обмануть. - Женэ улыбнулся Боттандо и
Флавии.
Они перешли к кофе, и Женэ рассказал пару анекдотов. Флавия решила
предпринять еще одну
попытку.
- Комиссар, - начала она, - в банке должны знать, когда Морнэ арендовал
сейф и посещал его
в последний раз.
- Нам не удалось выяснить это у банковской администрации. Но, если судить
по паспорту,
последний раз он посещал Швейцарию в мае.
Флавия победоносно улыбнулась. Сейчас она напомнит Боттандо, какая у него
замечательная
помощница, даже если иногда приносит неприятности и головную боль. Как,
например, сейчас. Флавия
взяла свою сумку и достала из нее одну из похищенных из сейфа тетрадей
Неискренне извинившись за
то, что присвоила вещественное доказательство, она протянула тетрадь мужчинам:
- Взгляните. Ничего не напоминает?
Женэ посмотрел и с недоумевающим видом передал тетрадь Боттандо, который
также не нашел в
набросках ничего особенного. Потом Флавия увидела на его лице выражение
неуверенности и затем
внезапное озарение.
- Ах, - только и сказал он и вернул ей тетрадь. Быстро, подумала она, какой
молодец.
- Боюсь показаться чересчур любопытным... - напомнил о себе Женэ.
Боттандо выглядел убитым.
- Этого не может быть. Мы должны молчать. Малейший намек полностью разрушит
рынок
произведений искусства.
Флавия находилась под впечатлением сообразительности шефа. Она раздумывала
над
возможными последствиями своего открытия всю дорогу до ресторана, генерал же
оценил ситуацию
мгновенно.
- Конечно, конечно, - согласился Женэ, - но о чем я не должен даже
намекать?
Флавия снова передала ему тетрадь.
- Эти наброски имеют удивительное сходство с портретом Елизаветы ди Лагуна
в Риме. С
портретом кисти Рафаэля. Теперь, пожалуй, вернее будет сказать "предположительно
кисти Рафаэля".
Женэ пролистал тетрадь еще раз и кивнул.
- Действительно, похоже. Но что из этого? Нет художника, который не пытался
бы ее
скопировать.
- До мая прошлого года? До того, как картина была отреставрирована и никто
не имел
представления, что на ней изображено?
Женэ откинулся на стуле, и широкая улыбка медленно расползлась по его лицу.
- Как здорово, - наконец произнес он. - Просто чудесно, - добавил Женэ,
поразмыслив. - И
как неудачно для вас, - вспомнив о приличиях, извинился он.
- Когда твоя радость немного поубавится, - сухо сказал Боттандо, - ты
поймешь, почему и для
тебя лучше молчать об этом открытии. Никакой болтовни в комиссариате. Ни слова.
Даже жене.
Никому.
- О, конечно, конечно. Но пожалуйста, умоляю вас, выясните все поскорее.
Каждый день
молчания будет для меня пыткой. И разумеется, - профессионал снова заговорил в
нем, - если
понадобится моя помощь, я всегда в вашем распоряжении. - О Боже, - добавил он,
снова
расплываясь в довольной улыбке, - как бы мне хотелось услышать, что скажет на
это Томмазо.
- Я часто слышу эти слова, - мрачно проговорил Боттандо. - Но никто не
хочет взять на себя
труд самому сообщить ему неприятное известие. Я всегда принимаю удар на себя.
Ленч закончился, и вскоре Женэ в отличном расположении духа отбыл во
Францию, пообещав
переслать Боттандо журнал посещений клиентов, когда получит его из Цюриха.
Генерал испытывал
противоположные чувства. Перед посадкой в самолет, который должен был доставить
их с Флавией в
Рим, он позвонил в музей и попросил позвать к телефону директора. Было четыре
часа дня, и прием уже
начался, поэтому секретарша, по лучившая инструкции не беспокоить шефа
понапрасну, отказалась
позвать его к телефону, несмотря на уверения Боттандо в том, что дело не терпит
отлагательства и
связано с полицейским расследованием.
В конце концов он сдался и бросил трубку. Значит, придется идти в музей и
отлавливать
директора там. Худшее место из всех существующих, грустно подумал генерал.
ГЛАВА 8
Подъехав к садам Боргезе, Боттандо вошел в музей, сдал пальто в гардероб и
направился по
коридорам первого этажа в зал скульптуры, где проводились все крупные
мероприятия. Он взял бокал
шампанского с подноса у проходящего мимо официанта, заметив вслух, что "скудные
музейные
средства", как обычно, льются рекой.
- Вовсе нет, - возразил ему один из сотрудников музея, нацелившийся на тот
же поднос с
шампанским и которому Боттандо, собственно, и адресовал циничную реплику. -
Томмазо называет
это вложением. По-своему он прав. Эти господа обожают подобные гулянки. - Он
указал на группу
мужчин, стоявших около большой статуи.
- Похоже, они приняли ее за тележку для напитков, - возмутился Боттандо и
внимательнее
присмотрелся к группе.
Мужчины только что вошли в зал в сопровождении директора и расположились
вокруг огромной
статуи в центре зала. Все как один были в серых костюмах, голубых рубашках и
галстуках в полоску.
Они оживленно переговаривались, но Боттандо заподозрил, что обсуждение не имеет
отношения к
достоинствам скульптуры.
- Конечно, нет. Это американские бизнесмены, они надеются заключить
контракт с нашим
правительством.
Молодой человек сделал широкий жест рукой, как бы желая показать масштаб
предполагавшейся
махинации. Жест получился чересчур замедленным, из чего Боттандо сделал вывод,
что его собеседник
выпил уже не первый бокал.
- А что может произвести лучшее впечатление, чем крупное пожертвование на
Национальный
музей, - договорил за него Боттандо.
Молодой человек с открытым выражением лица, в данный момент слегка
притуплённым
алкоголем, коротко кивнул.
- Естественно. Скоро их большой белый начальник закроется в кабинете с
нашим Томмазо, а
когда они выйдут оттуда, у директора останется чек, который не только покроет
расходы на прием, но и
позволит заменить всю электропроводку нашей развалюхи. Неглупо, а?
Боттандо повернулся к нему.
- А знаете, - сказал он, - ведь вы первый человек, который сказал что-то
хорошее о Томмазо.
Лицо молодого человека омрачилось.
- Джулио Манцони, между прочим. - Он слегка поклонился и протянул Боттандо
руку, которую
тот коротко пожал. - Помощник реставратора. Я знаю, что директора здесь не
любили. Но мне
кажется, он шел верным путем: из нашей развалины действительно нужно
основательно выбить пыль.
Хотя что теперь толку от моего доброго мнения о нем...
- Простите?..
- А вы только пришли? Ну тогда ясно... Томмазо подал в отставку. Сказал,
что хочет пораньше
уйти на пенсию и пожить на своей вилле в Тоскане. Все были в шоке. Вы,
несомненно, должны знать,
что все здесь делается по протекции. Вот, например, я - получил работу благодаря
Энрико Спелло, и
все здесь считают меня его протеже.
- Для вас это неплохо, ведь Спелло стоит первым в очереди на место
директора, - заметил
Боттандо, ошарашенный новостью.
Молодой человек отрицательно покачал головой:
- Уже нет. Потому что Томмазо назначил своим официальным преемником
Ферраро.
- Ну уж... - растерялся Боттандо. - Я полагал, он терпеть не может Ферраро.
Вы, кстати, не
знаете, что подтолкнуло его к уходу?
- Я думаю, он устал от всеобщей нелюбви. Наверное, в нем тоже есть что-то
человеческое. И
потом, он неимоверно богат, ради чего ему ломаться? Да, он не любит Ферраро, но,
видимо, Спелло не
любит еще больше. Да и вообще, Томмазо трудно понять; кто знает, что скрывается
за его внешне
спокойным видом? Кроме того, единственный способ заставить людей пожалеть о
твоем уходе - это
оставить преемника, который будет еще хуже. Теперь вы понимаете, почему я пью
уже пятый бокал за
вечер?
Боттандо глубокомысленно кивнул.
- Полагаю, что да, - ответил он.
- Полагаете? Нет, позвольте я объясню вам, чтобы не вышло ошибки. - Манцони
наклонился к
своему собеседнику и ткнул его пальцем в грудь. - Ферраро - маленькая крыса,
верно? И Спелло
теперь станет его главным соперником. Поэтому Ферраро попытается убрать его с
дороги. Лично
против него он не сможет ничего предпринять. И как ему до него добраться? Да
через меня, вот как! -
Теперь он ткнул в грудь себя, потом обернулся и махнул рукой в сторону нового
директора, вошедшего
в зал сквозь большие дубовые двери с противоположной стороны. - Посмотрите на
него! С каким
победоносным видом он вошел! Человек, который только что получил все. Его
высокомерная ухмылка
просто вульгарна.
- А вы уверены, что Ферраро утвердят? Томмазо не имеет права раздаривать
назначения.
Боттандо наконец понял, что его это тоже касается. С Томмазо ему по крайней
мере удавалось
как-то ладить; они сумели выработать своеобразный стиль отношений, который
позволял им избегать
открытого конфликта. Но генерал сильно сомневался, что сработается с Ферраро.
Манцони кивнул, его агрессивность сменилась тихим печальным смирением:
- Еще несколько месяцев назад преемственность на посту директора считалась
обязательной, и
место Томмазо занял бы Спелло - человек, которого любит и уважает весь
коллектив. Но после того
как Томмазо провернул эту комбинацию с Рафаэлем, министерство поддержит любую
предложенную
им кандидатуру.
Реставратор с убитым видом смотрел в опустевший бокал, потом, пошатываясь,
направился к
тележке с напитками. Боттандо вздохнул с облегчением; ему было жаль беднягу, но
сейчас его заботили
более важные проблемы.
Томмазо куда-то пропал; обойдя зал, Боттандо нигде не нашел его. В углу он
увидел Спелло; его
опущенные плечи свидетельствовали о том, что он тоже сильно разочарован и, может
быть, даже зол.
Генерал прошел мимо, не чувствуя в себе сил выдержать еще один всплеск
негодования, пусть даже и
справедливого. В другом углу он с удивлением заметил мирно беседующих Эдварда
Бирнеса и Аргайла,
но вспомнил, что Флавия упоминала о каком-то гранте в качестве компенсации. Вот
так всегда: немного
денег, и страсти утихли. Чувствовалось, что парочка довольна жизнью, однако
Боттандо не желал
говорить ни с кем, хотя бы отдаленно связанным с Рафаэлем. Минут десять он
беседовал с каким-то
критиком и любителем живописи, все время глядя по сторонам в поисках Томмазо.
Наконец в проеме двери он увидел картину: Томмазо сердечно пожимает руку
американскому
бизнесмену, очевидно, прощаясь с ним. Любезное расшаркивание директора
свидетельствовало о том,
что он получил свой чек. Наблюдая за ним, генерал ждал, когда тот останется
один. Пережить еще один
взрыв на публике он не хотел.
Пока Боттандо стоял в нерешительности, момент был упущен. В дверях появился
Ферраро и с
очень серьезным видом начал что-то говорить директору. Даже на расстоянии
Боттандо видел, как от
лица Томмазо отхлынула кровь. Он не то чтобы позеленел, но побледнел очень
сильно. Ферраро лучше
владел собой, однако тоже выглядел неважно. Боттандо даже не пришлось идти к
ним, чтобы узнать, в
чем дело. Томмазо сам быстро подошел к нему; несмотря на волнение, в каждом его
движении сквозило
присущее ему изящество. Или он все-таки не получил чек?
- Генерал, рад вас видеть, - коротко приветствовал его директор, опуская
обычные любезности.
- Пожалуйста, пройдемте со мной. Случилось ужасное.
Томмазо вывел его в фойе, откуда они поднялись по лестнице. Боттандо,
отдуваясь, едва поспевал
за ним.
- В чем дело? - спросил он, но ответа не прозвучало.
Томмазо походил на призрака. Ферраро, против обыкновения, молчал.
Собственно, в объяснениях
не было нужды. Когда они открыли дверь небольшого зала на втором этаже, Боттандо
мгновенно все
понял.
- О Боже, - тихо простонал он.
Рама от картины Рафаэля, сильно обгоревшая в верхней части, оставалась на
месте, но никто не
смог бы узнать в этих почерневших обрывках с темными потеками самое ценное
полотно в мире.
Несколько дюймов картины в нижнем правом углу остались не тронутыми огнем. Запах
горелого масла,
дерева и ткани все еще висел в воздухе; от тлеющих остатков картины поднимались
тонкие струйки
дыма. Обои над картиной сильно обгорели, но, по-видимому, они и остановили
огонь. Боттандо
возблагодарил Господа за то, что стены комнаты не отделали набивным шелком,
иначе сейчас все
здание было бы охвачено пламенем.
Все трое стояли молча и просто смотрели. Боттандо обдумывал возможные
осложнения, Томмазо
- крушение своей репутации, а Ферраро - конец честолюбивым мечтам.
- Нет, - только и сумел выговорить Томмазо.
Впервые Боттандо стало жаль его. Он вдруг вспомнил о своих профессиональных
обязанностях и
деловито спросил:
- Кто первым обнаружил поджог?
- Я, - ответил Ферраро, - только что. Я немедленно спустился и в дверях
столкнулся с
директором.
- Что вы здесь делали?
- Я шел к себе в кабинет за сигаретами и увидел дым, поднимавшийся из щели
под дверью. Я
сразу понял, что случилось несчастье.
- Почему?
- Пожарная сигнализация не сработала, а ведь она очень чувствительная. Мы
отключили ее в
помещениях, где находятся гости, но во всем остальном здании она включена.
Боттандо неопределенно хмыкнул и огляделся. Не требовалось особого ума,
чтобы понять, как все
произошло. Он наклонился к аэрозольному баллончику на полу, но трогать не стал.
Жидкость для
запуска двигателя. Чистый бензин, который в холодные дни впрыскивают в
карбюратор, чтобы завести
машину. Кто-то побрызгал картину жидкостью из баллончика, поднес к ней горящую
спичку и ушел,
плотно закрыв дверь. От горящего бензина занялась сухая краска на холсте, и
через несколько минут
картины не стало. Генерал еще раз посмотрел на нее. Очевидно, злоумышленник был
правшой, он
поливал картину полукругом от нижнего левого угла к верхнему правому, поэтому
часть полотна в
нижнем правом углу осталась целой. Боттандо потрогал обгоревший холст. Еще
теплый. Он вздохнул и
повернулся к Ферраро:
- Закройте сюда дверь и поставьте охрану. Потом спуститесь и скажите
гостям, чтобы не
расходились. Только ничего не объясняйте. У нас и так достаточно проблем, не
хватало еще общаться с
прессой. Я позвоню в полицию и вызову подкрепление. Мы можем воспользоваться
вашим кабинетом,
директор?
Следующие три часа Боттандо разбирался с последствиями катастрофы: обзвонил
коллег из
других управлений и сообщил о происшедшем министру культуры, попросив прислать
подкрепление.
Он занял рабочий стол директора, а тот вместе со своими помощниками готовил
сообщение для прессы.
Несмотря на все меры предосторожности, слух все-таки просочился, тем более что
рано или поздно
пресса все равно узнала бы о случившемся.
Прошло немало времени, прежде чем полицейский и директор смогли поговорить.
Томмазо с
потерянным видом сидел на резной кушетке девятнадцатого века, глядя на картину
фламандского
художника на противоположной стене, как на заклятого врага.
- У вас нет предположений, почему пожарная сигнализация не сработала? -
спросил его
Боттандо.
- Думаю, причина обычная, - ответил Томмазо, и из груди его невольно
вырвался стон. - У нас
постоянно барахлит проводка, ее не меняли с сороковых годов. Наше счастье, что
до сих пор не сгорел
весь музей. Я предлагал Комитету по безопасности заменить проводку, но, к
сожалению, Спелло
наложил вето на мое предложение.
- Хм-м, - уклончиво пробормотал Боттандо.
Он сразу понял тонкий расчет Томмазо. С одной стороны, виноватым оказывался
Спелло,
поскольку отклонил его предложение. А с другой - директор ловко ускользал от
ответственности,
поскольку был единственным, кто внес в комитет конструктивное предложение.
Но все это будет потом. А сейчас нужно сосредоточиться на расследовании.
- Как часто система давала сбои?
- Практически постоянно, примерно раз в неделю. Последний раз - вечером
третьего дня. К
счастью, Ферраро оказался рядом. Ему пришлось выкрутить все пробки, чтобы не
сгорело все здание.
Охранники, как обычно, сидели в баре. Иногда мне кажется, что я нахожусь в
сумасшедшем доме, -
добавил он с отчаянием.
Боттандо разделял его мнение.
- Можно сказать, что и этот прием я устроил, надеясь решить проблему с
электричеством, -
продолжил Томмазо. - Мне удалось уговорить американских бизнесменов внести
щедрое
пожертвование на модернизацию музея. Я не видел иной возможности преодолеть
сопротивление
Спелло. - Он горько рассмеялся. - "Запер конюшню, когда лошадь увели". Полагаю,
теперь они
аннулируют чек.
- Кому было известно о проблемах с проводкой?
- Да всем! Разве можно сохранить это в тайне, когда трезвон идет по всем
коридорам? О-о, я
понял, что вы имеете в виду. Это значит, что поджог совершил кто-либо из наших?
Боттандо пожал плечами:
- Не обязательно. Но я думаю, нам нужно пойти взглянуть на пробки. Вы
можете показать мне,
где это?
Через несколько минут они прибыли на место.
- Ну вот, - сказал Томмазо.
Он открыл гигантский ящик в стене. Внутри они увидели несколько рядов
керамических пробок.
Томмазо вывинтил одну из них, осмотрел и передал Боттандо.
- По-моему, эта. Опять перегорела, - произнес он.
Боттандо отошел к свету и, рассмотрев пробку, отбросил версию, что кто-то
вывинтил ее или
перерезал провода. Она просто сгорела. Только у нас в Италии, мелькнула у него
горькая мысль, все
постоянно ломается, разваливается и пропадает. Он почувствовал, что проникается
реформаторскими
идеями Томмазо.
В этом примирительном настроении, уже снова в кабинете Томмазо, генерал
попробовал
осторожно затронуть вопрос, ради которого и пришел в музей:
- Есть одна проблема, которую мне хотелось бы обсудить с вами наедине.
Возможно, это
несколько смягчит сегодняшний удар.
Директор сцепил кончики пальцев и вопросительно уставился на Боттандо. Всем
своим видом он
показывал, что не верит в такую возможность.
- Возможно, потеря не так уж велика, - начал Боттандо.
Томмазо состроил гримасу и покачал головой:
- Можете мне поверить: картина не подлежит восстановлению. Или вы не
считаете большой
потерей утрату главной художественной ценности Италии?
Опять заговорил высоким штилем, поморщился Боттандо.
- Художественная ценность, безусловно, но не Италии. Боюсь, это была
подделка.
Томмазо фыркнул:
- Генерал, опять вы со своей навязчивой идеей! Я ведь уже говорил вам: это
невозможно. Вы же
знаете не хуже меня результаты экспертизы. Подлинность картины не вызывает
сомнений. Все
специалисты подтвердили авторство Рафаэля.
- Они могли ошибиться. В тридцатые годы все специалисты признали, что "Ужин
в Эммаусе"
написал Вермеер. И правда открылась, только когда Ван Меегерен, испугавшись
наказания за
сотрудничество с нацистами, признался, что это он написал картину.
- Фальшивого Вермеера легко определили, когда провели научную экспертизу, -
возразил
Томмазо. - А с сороковых годов методы исследования стали более совершенными.
- Способы подделки - тоже. Однако сейчас это не важно. Мне стали известны
дополнительные
обстоятельства, косвенно опровергающие мнение экспертов.
- Какие же это, ради Бога, обстоятельства?
Боттандо напомнил ему о письме леди Арабеллы, но директор перебил его:
- Это письмо как было неубедительным, так и осталось. Вы же не думаете, что
на основании
этого документа все академическое сообщество изменит свое решение?
- Разумеется, нет. Само по себе письмо ничего не доказывает, однако сегодня
днем моя
помощница обнаружила новый факт. Я звонил вам из Цюриха, но секретарь наотрез
отказался
соединить меня с вами.
И Боттандо рассказал директору о набросках Морнэ.
Томмазо впал в прострацию. Он подошел к полке, заставленной книгами в
кожаных переплетах,
сдвинул ее в сторону и достал бутылку. Наполнив золотистой жидкостью два бокала,
он передал один
из них Боттандо, сильно расплескав. Свободной рукой Томмазо вытер лицо, вся его
напыщенность
испарилась.
- Если я правильно понял, ваше доказательство опирается на визовый штамп в
паспорте? Но ктонибудь
мог поместить рисунки в сейф после того, как изображение картины было
напечатано во всех
газетах и журналах!
Боттандо кивнул:
- Да. Я же сказал, что это косвенное доказательство. Но мы имеем уже два
факта, которые
свидетельствуют об одном и том же.
- Я не могу в это поверить, - произнес наконец директор. - И если это
правда, то зачем комуто
понадобилось уничтожать картину? Я хочу сказать: ведь ясно, почему это было
сделано?
Боттандо вопросительно смотрел на него.
- Это был выпад против меня. Только сегодня я объявил о своем уходе и
назначил преемником
Ферраро. Кто-то решил отомстить мне таким варварским способом, чтобы выставить
меня дураком. Но
это имеет смысл только в том случае, если картина настоящая. Я знаю, меня здесь
все не любят.
Томмазо умолк. Боттандо подумал, уж не ждет ли он от него уверений в
обратном, но решил, что
даже Томмазо не может быть до такой степени тщеславен, и промолчал.
- Я постоянно натыкался на глухую стену непонимания, любое мое предложение
воспринималось в штыки. Ферраро - единственный, кто оказывал мне какую-то
поддержку. Он -
единственный, кто живет в современном мире, а не где-то в середине двадцатых
годов.
- И потому вы предпочли его Спелло?
- Да. Мне нравится Спелло, Ферраро я недолюбливаю. Но когда на кон
поставлено будущее
музея, не может быть и речи о личных предпочтениях. - И снова в его неожиданно
страстной речи
промелькнула тень былой напыщенности. - Спелло - хороший работник, но директор
должен быть
борцом, уметь выбивать деньги из министерства и из спонсоров. Я решил, что на
это способен только
Ферраро. У него непростой характер, но выбора у меня нет. И я знаю, что есть
очень много людей,
которые хотели бы избавиться от нас обоих любой ценой.
С этим Боттандо мысленно согласился.
- Но, - возразил он вслух, - мне трудно представить, чтобы человек,
проработавший в музее
всю жизнь, мог совершить такой чудовищный акт вандализма.
- А мне совсем нетрудно это представить, - фыркнул Томмазо. - Я же говорю:
это
сумасшедший дом. Но вы поняли, о чем я вам толкую? - настойчиво продолжил он,
наклонясь к
генералу. - Если картина - подделка, какой смысл ее уничтожать? Куда проще
остави
...Закладка в соц.сетях
