Жанр: История
Ночью под каменным мостом
...удить не о движениях созвездий
и их будущих конфигурациях, а о судьбах людей и государств, которыми ведает
один только Бог, является никем иным, как подлым лжецом и ничтожеством!
— Насколько я понимаю, — заключил Ханнивальд, — вы полностью
отвергаете астрологию, эту пришедшую к нам из глубины веков и тысячекратно
испытанную научную дисциплину, к которой охотно прибегают монархи, князья и
другие высокие господа для познания своей земной, а иногда даже и посмертной
участи?
— Не полностью! Я отвергаю ее не полностью! — возразил Иоганн Кеплер.
— Разделение неба на двенадцать домов, господство треугольников и всю
прочую чепуху, относящуюся к расположению и поведению малых духов, я
отрицаю. Но гармонию неба я признаю!
— А конфигурации созвездий? Как вы относитесь к этому? — допытывался
Ханнивальд.
— И это я признаю, но с некоторыми ограничениями — скорее, как
фактор, имеющий известное значение, — пояснил Кеплер. — Ибо по тому, как
конфигурируются лучи созвездий при рождении ребенка, определяется течение
его жизни в той или иной духовной форме. Если конфигурация гармонична, то
возникает прекрасная форма души.
— Если я вас правильно понял, — задумчиво произнес Ханнивальд, — вы
настаиваете на пересмотре некоторых постулатов, хотя в общем и целом
астрономия в вашем представлении недалеко ушла от пифагорейской. А вы не
пытались привести вашу точку зрения в согласие с учением церкви?
— Да упаси Боже! — воскликнул Иоганн Кеплер. — Я не хочу ввязываться
в богословские споры. Во всем, что я говорю, пишу и делаю, я руководствуюсь
принципами чистой математики. А церковные дела я не затрагиваю.
Тайный советник императора покачал головой.
— Ваш ответ огорчает меня, господин Кеплер, — заявил он. — Все это
мне весьма не нравится. У вас на устах слова смирения, но щучат они
высокомерно и не совсем по-христиански. Мне все время кажется, что это
говорите не вы, а тот, козлоногий и рогатый... Однако в мои обязанности не
входит испытывать вас в этом направлении. Мой всемилостивый господин послал
меня к вам ввиду того, что вы неоднократно давали ему повод быть вами
недовольным. Я выслушал доводы, что вы приводите в свое оправдание, а больше
мне ничего и не нужно. Когда я буду докладывать Его Величеству, я не забуду
упомянуть о плачевных обстоятельствах, на которые вы жалуетесь. И с тем,
господин Кеплер, имею честь откланяться.
Он поднялся и слегка — насколько полагалось при общении с придворным
астрономом — приподнял шляпу. Распрямившись, как складной метр, и придав
лицу отчужденное выражение, он уже было повернуться к двери, но Кеплер вдруг
остановил его следующими словами.
— Господин секретарь, — быстро проговорил он, — за пять лет,
проведенных в этой стране, я так и остался чужим для всех. Я мало общался с
аристократией Богемии и почти не знаю ее. Известен ли вам, господин
советник, некий молодой дворянин, некий офицер по имени...
Он глянул на маленький листок, лежавший на столе.
— ...По имени Альбрехт Венцель Эусебий фон Вальдштейн. Вам говорит
что-нибудь это имя?
— Вальдштейны — это древний богемский род, — принялся разъяснять
Ханнивальд, и чем дольше он говорил, тем больше входил в азарт, начисто
позабыв о "козлоногом и рогатом" вдохновителе Кеплера. — Происходит он от
двух братьев, Павела и Завича, живших в двенадцатом веке и называвшихся
также Вальштейнами, Валленштейнами или Вартенбергами. Я знаю троих
Вальдштейнов: ультраквиста Генриха из Криниц, однорукого от рождения Эрнста
Иоганна из раконицких Словиц и, наконец, имперского придворного советника
Эрнста-Якоба из Злотицы, что в Кенигрецском округе. Последнего еще прозвали
Турком, потому что одно время он был в плену алжирского дея и ткал там
холсты. Знавал я еще одного — Вильгельма, у которого было имение в
Германицах того же Кенигрецского округа. Он был женат на Смаржичке, но они
оба давно уже умерли. А вот Альбрехта Венцеля да еще и — как вы говорите,
Эусебия? — я не помню.
Тот факт, что ему ничего не было известно об одном из богемских
аристократов, казалось, изрядно озадачил советника. Он снова уселся на стул,
подпер голову рукой и задумался.
— Альбрехт Венцель Эусебий фон Вальдштейн, — повторил он. — Мне
кажется, я припоминаю, что где-то уже слышал это имя. Впрочем, нет, не
слышал, а встречал в одном документе, и даже не так давно. Скорее всего, он
обращался к Его Величеству с каким-нибудь прошением, которое проходило через
мои руки. Вы говорите, он офицер? Вы точно знаете, что офицер? Не он ли
недавно домогался командования венгерским пограничным полком? Или хлопотал о
выдаче денег, поскольку его служба еще не закончилась? Или просил
компенсации за истраченные на военные нужды собственные средства? Сдается
мне, что я недавно читал что-то подобное. Только не помню, насколько
удовлетворительно было составлено письмо и от кого была рекомендация — от
дяди, имперского советника или кого-то другого. Нет, скорее всего,
рекомендации не было вовсе, так как Филипп Ланг написал на его прошении:
"Должен ждать!" и отложил в сторону. Вот именно, так оно и было!
— Ничего этого я не знаю, — заявил Кеплер. — Этот молодой дворянин
прислал мне курьера с письмецом, в котором просил меня принять ad
noticiam(1), что у него есть желание и нужда выяснить свои перспективы "в
делах небесных" на ближайшие дни. Мой ответ он хочет получить сегодня.
— В небесных делах? — удивился Ханнивальд. — Так он, верно,
принадлежит к духовенству.
— Ну уж нет! — сказал Кеплер. — Эти слова попросту означают, что я
должен установить расположение планет в день его рождения и написать ему
прогноз. Я полагаю, он стоит на пороге важного свершения, а может быть, и
поворота всей его жизни, и потому ищет моего совета.
— Но при этом вы же рискуете познать грядущую судьбу человека,
известную единому Богу, а это подобает лишь подлому лжецу и ничтожеству. Или
это не так, домине(2) Кеплер? — иронизировал Ханнивальд.
— Да, это так, — подтвердил Иоганн Кеплер, который так увяз в своих
мыслях, что едва ли заметил насмешку Ханнивальда. — Ибо тот, кто
предсказывает события прямо и исключительно по небесным телам, не имеет
верной основы. Если ему и случается угадывать, так это только благодаря
везению. Но мне представляется, что изучение натуры и склонностей человека,
его душевных порывов и склада ума значит гораздо больше, чем расположение
созвездий. А все это можно узнать...
Он взял со стола письмо господина фон Вальдштейна и несколько мгновений
молча рассматривал его.
— Все это можно узнать по почерку человека, — закончил он.
— Я не ослышался, вы сказали "по почерку"?! — вскричал Ханнивальд. --
Вы хотите узнать натуру и склонности незнакомого человека, проникнуть в саму
его душу — и все это по нескольким рукописным строчкам? Ну знаете, домине
Кеплер... •
— Все это и многое сверх того, — перебил Кеплер. — Стоит только
посвятить некоторое время внимательному изучению чьего-либо почерка, как он
обретает жизнь и начинает рассказывать о писавшем; он может выдать его самые
тайные помыслы и самые отдаленные планы. В результате этот человек
становится так хорошо известен мне, как если бы мы с ним съели меру соли.
Последние слова ученого потонули в оглушительном хохоте Хан-нивальда.
— Клянусь спасением моей души, — воскликнул тайный советник
императора, — я не знал, что стоит только сунуть нос в какой-нибудь жалкий
клочок бумаги, как уже можно вещать наподобие библейского пророка! Клянусь
моей вечной жизнью на небесах, если бы я не знал, что вы, домине Кеплер,
всего лишь мечтатель и фантазер, то я поистине остерегался бы показывать вам
что-либо из написанного моею рукою. Но скажите же, какие секреты выдал вам
почерк господина фон Вальдштейна?
— Немаловажные, господин секретарь, весьма немаловажные! — сказал
Иоганн Кеплер. — Там есть много злобы, много такого, что меня испугало, но
в целом я узнал немаловажные вещи. Вальдштейн обладает очень беспокойной
натурой, он жаден до всяческих новшеств, употребляет для осуществления своих
планов странные и рискованные средства, раздражителен, порою склонен к
меланхолии, презирает человеческие законы и правила, а потому будет
конфликтовать со своим окружением до тех пор, пока не научится притворяться
и скрывать свои истинные намерения. Ему недоступны милосердие и братская
любовь, и все же это необыкновенная натура: его влечет к власти и почестям,
и может статься, что когда он достигнет зрелости и полного развития своих
способностей, то окажется способным к высоким и героическим подвигам...
— Тысяча чертей! В таком случае мы еще услышим об этом господине фон
Вальдштейне! — заметил Ханнивальд. — До сих пор, правда, он себя ничем не
проявил. И все это вы извлекли из одной маленькой записочки? Знаете, я не из
тех; кто умеет притворяться и скрывать свое мнение, а потому скажу вам
прямо, что считаю все это одной из причуд, свойственных ученым мужам. Ваш
слуга, домине Кеплер, ваш покорнейший слуга.
Иоганн Кеплер проводил императорского секретаря и запер двери. За окном
вовсю кружил снегопад — первый в ту холодную осень.
Когда ученый вернулся в свою комнату, неприятный разговор с
Ханнивальдом уже начисто вылетел у него из головы. Случайно взгляд его
задержался на крупных снежинках, приставших к рукаву плаща, и, внезапно
заинтересовавшись, он принялся рассматривать их сквозь увеличительное
стекло. Вдоволь насмотревшись, он схватил перо и с улыбкой записал на чистом
листе бумаги еще одно подтверждение давно вынашиваемоей им теории,
призванной объяснить природу всего сущего, — "De nive sexangula"(3) — о
сложной, многофигурной, но неизменно имеющей в основе шестиугольник форме
снежинок.
"Вот уж поистине беспокойная голова! А может быть, что-то донимает его
и не дает усидеть на месте?" — размышлял про себя Иоганн Кеплер, наблюдая
за тем, как молодой офицер, пришедший к нему по поводу "дел небесных", все
время ерзает на стуле, отрываясь от этого занятия лишь для того, чтобы
вскочить и пробежать несколько кругов по комнате.
— Итак, — обратился ученый к своему посетителю, — сегодня вам
исполнилось двадцать три года, два месяца и шесть дней.
— Именно так, — ответил офицер, подошел к печке и протянул озябшие
руки к топке, казалось, даже не заметив, что огня там и в помине не было. --
Именно так, сударь, и если вы хотите этим сказать, что иные люди в моем
возрасте уже совершили значительные дела и внесли свое имя в почетную книгу
истории, то вы будете совершенно правы. Мне нечем похвастаться кроме того,
что я изучал военные науки в Падуе и Болонье, а потом под началам генерала
Баста дрался против турок. Правда, я захватил одного пашу — по-ихнему бека
— в его собственной ставке, но разве же это подвиг! После аферы Грана я
уволился со службы и до сих пор... Нет, это просто невыносимо! — вскричал
он вдруг, прижав ладони к вискам, как если бы ощутил внезапную и страшную
боль.
— Вам плохо, сударь мой? — спросил Кеплер.
— Да нет же, просто на вашей улице стоит такой гвалт, что и впрямь
можно сойти с ума, — объяснил молодой дворянин голосом, звучавшим отнюдь не
жалобно, а скорее порывисто и гневно. — Может быть, вам, господин астролог,
и не по вкусу придется моя прямота, но я просто не могу взять в толк, как
это при таком шуме вы еще находите силы читать ваши книги и выстраивать ваши
мысли?
— Шум, говорите? Да что вы, сейчас на улице еще довольно тихо! --
возразил Кеплер. — У кузнеца-гвоздодела сегодня выходной, а кабак, в
котором солдаты собираются для того, чтобы всю ночь орать песни, ругаться и
бить друг другу физиономии, еще закрыт.
— Но я говорю не о солдатах — уж к ним-то я попривык, — уточнил
молодой дворянин. — Я имею в виду гомон этих безбожных лягушек. Их там,
наверное, не одна сотня! Неужели господин их не слышит?
— Слышу, но не слушаю, — ответил Кеплер. — Рассказывают же о том,
что люди, живущие на порогах Нила, глухи от рева и грохота. А я так думаю,
что они просто привыкли к шуму и не замечают его. Вот и я перестал замечать
крик лягушек... И не следует называть их безбожными, ибо всякая тварь
возносит свой голос во славу Бога.
— Будь я Господом Богом, я сумел бы снискать себе лучшую славу и не
позволил бы воспевать себя лягушкам, — раздраженно обронил молодой
дворянин. — Если я не выношу даже малейшего шума, то почему я должен
слушать вопли животных, будь то собаки, кошки, ослы или воробьи. Для меня
это сущая пытка. Но давайте перейдем к цели моего визита, — продолжил он
уже более спокойным тоном. — Нога fugat — время бежит, и я не хочу
отнимать его у господина.
— Я должен составить вам гороскоп? — спросил Иоганн Кеплер.
— Нет, на сей раз не это. Я очень признателен господину, но я пришел
не ради гороскопа, — заявил фон Вальдштейн. — Я всего лишь хочу задать
господину один короткий вопрос: будет ли завтрашней ночью огненосный Марс
господствовать в доме Большой Медведицы?
— И больше ничего? Я могу сразу дать вам ответ, — сказал Кеплер. --
Нет, завтрашней ночью в доме Колесницы господствует не Марс, а Венера. Что
же до Марса, которого вы называете огненосным, то он находится на пути в дом
Скорпиона.
— Возможно ли это? — воскликнул явно пораженный молодой человек. --
Не Марс, а Венера? Не может быть! А господин не ошибается?
— В таких вещах я никогда не ошибаюсь, — заверил его Кеплер. — Если
я сказал Венера, значит Венера. Можете быть абсолютно уверены в этом.
С минуту молодой дворянин стоял молча, всецело погрузившись в свои
мысли. Затем он произнес скорее для себя, чем для Кеплера:
— Итак, дело проиграно, еще не начавшись. И все же попытаться следует.
Еггаге humanum est(4), и потом — тут все зависит от везения.
Он снова умолк, глядя на Кеплера так, словно с уст его готов был
слететь какой-то вопрос. Однако он так ничего и не сказал, а вместо этого
пожал плечами, махнул рукой, словно показывая, что намерен сам управиться со
своими неурядицами, и повернулся к выходу.
Внизу, около ворот, он снял шляпу и откланялся.
— Я весьма обязан господину за его доброту. Очень скоро — я думаю,
послезавтра — господин услышит обо мне. Если господин не ошибся и дело не
выгорит — что ж, у меня еще осталось редкостное турецкое кольцо, которое я
добыл своей шпагой в сражении. Посмотрим, что я за него выручу. А до тех пор
— покорнейший слуга господина астролога.
Он еще раз взмахнул шляпой и направился вверх по крутой улочке мимо
дощатого забора, за которым, словно ему назло, еще громче завопили лягушки.
В доме на улице Святого Иакова, недалеко от Круглой площади Старого
Града, в те времена жил старик по имени Барвициус, который когда-то был
знатным господином, а под конец даже тайным советником, но однажды попал в
немилость у влиятельного лейб-камердинера Рудольфа II, Филиппа Ланга, и
пулей вылетел со службы. К тому же он спустил все свои деньги и половину
имущества за карточным столом, а второю половину потерял в неудачных
торговых спекуляциях и теперь вынужден был проводить остаток своих дней в
бедности и нужде. И все-таки он жил так, как если бы ничего этого не
случилось. Он приглашал к себе гостей, держал прислугу, лошадей и коляску
(которой, правда, редко пользовался, уверяя, что ему для здоровья нужно
больше ходить пешком), бывал за карточными столами во многих дворянских
домах, держал хорошую кухню и отборные вина — одним словом, не отказывал
себе ни в чем.
Средства для такой жизни он, конечно, черпал не из законных источников.
Тот, кто видел, как по воскресеньям и праздничным дням он шествует, опираясь
на дорогую трость, к обедне в церковь Святого Духа, никогда бы и не подумал,
что этот респектабельный седовласый господин является главарем воровской
банды.
Чаще всего для своих воровских дел Барвициус подбирал совсем уж
пропащих людей низкого происхождения — молодчиков, готовых за полгульдена
продать Бога со всеми Его святыми, прямых кандидатов на виселицу. Но бывали
в банде и сыновья почтенных бюргеров, которые сбились с пути истинного
оттого, что боялись честного труда, как черт крестильной купели, и были
готовы на любую низость, если она могла принести деньги. Когда же одной
низости было недостаточно, они не гнушались и ножа. Среди этих последних был
некий Георг Лейнитцер, сын ювелира с Малого Кольца и бывший студент. Он
сразу же завоевал особое доверие старого Барвициуса своими хорошими манерами
и умением быстро соображать. С этим Лейнитцером Барвициус виделся почти
каждый день, тогда как других допускал до себя лишь изредка, в случае
крайней необходимости, да и то лишь по ночам, при тусклом мерцании свечей и
в искажавшем лицо до неузнаваемости гриме.
Все они состояли у Барвициуса в слепом повиновении, ибо знали, что без
него мало на что годятся. Он изыскивал возможности, разрабатывал планы,
продумывал все случайные обстоятельства. Он проводил подготовку с такой
осмотрительностью, что налеты очень редко бывали неудачными.
В тот ноябрьский день Лейнитцер с утра пораньше заявился к Барвициусу.
Он застал хозяина за игрой в карты с самим собой. Старик ставил по
одному-два гульдена то на одну, то на другую карту и всякий раз, как они
проигрывали, разражался ужасной бранью. Лейнитцеру это не понравилось.
Барвициус проводил время таким образом только в тех случаях, когда бывал не
в духе, наткнувшись на неожиданные трудности в задуманном деле, или же когда
его томила подагра, доставлявшая ему немало мучений.
Оказанный Лейнитцеру прием также указывал на дурное настроение
Барвициуса.
— Опять заявился? — пробурчал старик. — Разве я тебя звал? Ты что,
не можешь хоть на день оставить меня в покое?
— На улице дождь. Я промочил ноги, — сказал Лейнитцер, после чего
уселся к камину, снял башмаки и с видом человека, зашедшего только для того,
что обогреться, протянул ноги к огню.
Не обращая никакого внимания на Лейнитцера, Барвициус продолжал
тасовать и раскладывать карты, передвигать гульдены с одной карты на другую,
ударять кулаком по столу и ругаться. Через четверть часа он наконец отложил
карты в сторону, собрал деньги и, обозвав себя напоследок зеленым
дилетантом, повернулся к Лейнитцеру с таким выражением лица, словно был
удивлен, но отнюдь не рассержен его появлением.
— Вот хорошо, что ты пришел, Георг, — мне как раз надо с тобой
поговорить, — сказал он.
Лейнитцер поднялся, сунул ноги в башмаки и подошел к столу.
— Я не хочу больше обманывать тебя, Георг: наши дела идут совсем
плохо!
— Это правда, — подтвердил Лейнитцер, поглядев на свои башмаки и
убедившись, что они достаточно просохли. — За последние несколько недель
мы, как говорится, больше свеч сожгли, чем денег нашли...
— Это еще не все, — отозвался Барвициус. — Хорошо, если бы только
это! Слушай внимательно, Георг, но не говори другим, это должно остаться
между нами. Один из моих добрых приятели там, наверху, — он потыкал большим
пальцем через свое правое плечо, и Георг Лейнитцер понял, что имеется в виду
Старый Град, - один из немногих, кто мне сочувствует, недавно вызвал меня
из-за карточного стола и, отведя в сторонку, начал толковать о Филиппе
Ланге, на разные лады доказывая, как опасно иметь его себе врагом. Еще он
сказал, что у Ланга есть рука во всех делах и что капитан городской стражи
очень озабочен участившимися кражами и грабежами, а потом, когда мы снова
сели за карты, добавил, что для здоровья ничего не может быть полезнее
дальних поездок...
— Может быть, это только болтовня? — предположил Лейнитцер.
— Это было предостережение, пойми это правильно, Георг. Филипп Ланг
никогда не спускал с меня глаз, — объяснил Барвициус. — Нет, Георг, то был
совет человека, ко мне расположенного. С тех пор нет мне никакого покоя, все
кажется, что за мной следят. Иду по улице и вдруг слышу за собой шаги, а
стоит оглянуться — никого.
— Ну, вот, — сказал Лейнитцер. — Сами же говорите — никого!
— А сегодня во сне, — продолжал Барвициус, — я видел, как нас с
тобой, и всех остальных тоже, погонял кнутом по улице палач. Мы были
связаны, и нас вели на казнь. А у тебя, Георг, руки были скованы за спиной.
Лейнитцер оживился.
— Надо непременно посмотреть в соннике! — воскликнул он. — Говорите,
там был длинный кнут? И он громко щелкал? Кнут, который щелкает, — это ведь
что-то значит. Кажется, это к достатку в доме! Надо бы узнать насчет...
— Послушай, Георг! — прервал его Барвициус. — Перебери в уме всех
наших людей, одного за другим. Не кажется ли тебе, что кто-то из них ведет
двойную игру?!
— Патрон! — с великим пафосом отвечал Георг. — Среди них не найдется
ни одного, кто не позволил бы себя сжечь, четвертовать и колесовать за вас!
— Ты мне лучше не говори о колесовании! — вскричал Барвициус. --
Знаешь ведь, что я не люблю слушать о таких вещах. С меня хватает и подагры,
которая колесует меня каждый день не хуже любого палача.
Минуту он сидел молча, нахмурив лоб.
— Нам нужно подумать о том, — начал он затем, — как избежать своей
участи. Я отправлюсь путешествовать. Но перед тем... — он осекся на
полуслове и, помешкав секунду-другую, обратился к Лейницетру с вопросом: --
А ты что думаешь, Георг? Нет ли у тебя желания посмотреть Францию,
Нидерланды, поглазеть на собор Святого Марка в Венеции?
— А на что он мне? — заявил Лейнитцер. — Я уже видел его на гравюре.
Там, на Николаевской, в киоске сидит торгаш, так он эти гравюры продает
пачками. Может быть, нам взять с собою кого-нибудь из наших, скажем, Ловчилу
или Райсенкиттеля, чтобы стелить постели и топить печи в гостиницах?
— Прислуга найдется везде, — сказал Барвициус. — Но прежде чем мы
покинем Прагу...
Он умолк и задумчиво уставился перед собой.
— Прежде чем мы уедем отсюда, — продолжил он, — я хочу провернуть
еще одно дело, которое давно уже держу в голове. Это будет такое дело, о
котором еще не один год будут толковать в Праге. Да что там в Праге — во
всем королевстве!
— А что это за дело, патрон? — с любопытством спросил Лейнитцер.
Барвициус откинулся в кресле и скрестил руки на груди.
— Ты знаешь, — начал он, — что у меня везде есть глаза и уши — даже
в еврейском городе. Как раз там живет один человек, с которым мне давно
хочется свести знакомство поближе. Евреи и христиане облепляют его дом,
словно мухи — горшок со сливками. Ему удается все, за что бы он ни взялся.
Евреи говорят о нем так: если у всего города выпадает черный год, то он
выварит свой год в молоке. И еще говорят: он так богат, что даже в мед
сыплет сахар. Ты должен знать этого еврея — скажи-ка, как его зовут?
— Это Мордехай Мейзл, который называет себя также Маркусом Мейзлом, и
живет он на площади Трех Колодцев, — без колебаний ответил Лейнитцер.
— Точно. О нем и речь, — подтвердил Барвициус. — Он начинал свое
дело с того, что скупал у мелких ремесленников самую залежалую рухлядь и
давал деньги в рост под медные весы, козлиные шкуры, латунные тазы и прочую
дрянь. Ездил также на рынки в Жигин, Хрудим, Вельварн, в Чаславу, скупал там
сколько мог шерсти, менял ее у вязальщиков в Старом Граде на тонкие шали и
посылал их на Варфоломеевскую ярмарку в Линц, получая таким образом двойную
прибыль. Ему все и всегда удавалось. Мало сказать, что он любил деньги --
они любили его еще больше, они, кажется, сами искали его и бежали к нему в
руки. Его торговые предприятия все время расширялись. А потом он получил от
императора охранную грамоту со многими привилегиями. Наверху есть люди, --
он опять ткнул пальцем через правое плечо, — которые даже имеют смелость
утверждать, будто Его Величество император тайно ассоциируется с ним в
делах.
— Император? С Мейзлом? С каким-то евреем из гетто?! — вскрикнул
Лейнитцер, ошеломленно глядя на хозяина. Барвициус пожал плечами.
— Ходит такой слух, — повторил он. — И еще говорят, что как только
Мейзл получил эту самую грамоту, у императора завелись неучтенные деньги.
Много неучтенных денег. Люди жалуются, что нечем платить старые долги, а вот
на императорские коллекции картин, скульптур и диковин со всех концов света
всегда находится золото. Граф Мансфельд приобретает для Рудольфа картины в
Нидерландах, Хевенхюллер — в Мадриде, Гаррах — в Риме. Из Мантуи везут
мраморные статуи и барельефы. Аббат Сен-Мориса посылает ему из Безансона
кольца и геммы, найденные в древнеримских гробницах. От Вельзерна и
Гохштеттерна в Аугсбурге прибывают чудесные заморские птицы. Курфюрст
Пфальцский доставил ему алтарь слоновой кости с резными изображениями из
жизни Христа, а один монах из Александрии прислал посох Моисея вместе со
свидетельством, что посох этот — подлинный, но император не пожелал его
купить, заявив, что раз посох некогда превращался в змею, то это может
случиться снова. Антонио ди Джордже делает для него сферические и
параболические зеркала, а Мизерони — хрустальные бокалы. А ведь все это
стоит денег. Откуда они берутся, спрашиваю я?
— Император связался с евреем из гетто? Я не мог
...Закладка в соц.сетях
