Жанр: История
Ночью под каменным мостом
...ашагал в сторону соседнего еврейского квартала. На Широкой
улице, которая на самом деле была обычным узким и кривым проулком, он вошел
в лавку торговца старой одеждой.
Чуждые ему до сих пор лица евреев, их странные жесты и деловитая суета,
а равно и то, что он был вынужден торчать перед лавкой, полной всякого
хлама, — все это показалось эрцгерцогу диким, кошмарным сновидением.
Наверху, в Старом Граде, его исчезновение наверняка уже заметили, и теперь
там, должно быть, все пришло в движение, но он знал, что никому бы и в
голову не пришло искать его в еврейском квартале. Он проклинал тот час,
когда по глупой самонадеянности взял этот дьявольский талер. Он не спал всю
ночь, устал, проголодался, и на душе у него было скверно. Но он уже не мог
отступить — он должен был видеть, в чьи руки в конце концов попадет талер.
На разъездной кухне, каких было немало в еврейском городе, он купил
себе вареное яйцо, яблоко и ломоть хлеба. Но ему не хотелось больше ждать,
стоя посреди шумной улицы, и он вошел в лавку старьевщика.
Хозяин, который как раз держал в руках плащ, в то время как возчик
нахваливал ему свою находку, бросил на вновь прибывшего быстрый взгляд и,
мгновенно оценив качество его шляпы и воротничка, изящество и чистоту одежды
и башмаков, смекнул, что этот посетитель пришел в его лавку не для того,
чтобы покупать или продавать, а по другой, пока еще не ясной причине. Он
спросил, чем может услужить господину. Эрцгерцог попросил дозволения немного
передохнуть в лавке, а заодно и съесть свой завтрак. Он сказал, что целую
ночь провел на ногах и проделал длинный путь. Поэтому он позволит себе
прилечь на скамью, стоявшую у стены, сняв хотя бы башмаки и пояс.
Устроившись, он достал яйцо, хлеб и принялся за еду. Старьевщик же вновь
обратился к возчику.
— Да что же я с ним буду делать? — спросил он, вертя в руках плащ и
указывая пальцем на дыры и ветхие заплаты. — У меня в лавке и так полно
дряни, которую невозможно сбыть.
— Но двенадцать-то пфеннигов он все же стоит, — предположил возчик.
— Плащи нужны всем. У кого не хватит денег на новый, возьмет и такое
старье.
— Ну уж не такое! — воскликнул хозяин. — Такое никто не купит,
особенно сейчас, когда даже столяры и вязальщики веников носят теплые плащи
с рукавами, словно какие-нибудь дворяне.
— И все-таки за двенадцать пфеннигов он пойдет, — возражал возчик. --
Может, ни дворянину, ни вязальщику веников он и не нужен, но бедный человек
его купит.
Старьевщик, скорчив плачевную мину, принялся снова вертеть плащ в
руках.
— Ясное дело, для кидуша или хавдалы(2) он не годится, — заявил он,
тем самым на еврейский манер давая понять, что он и вовсе никуда не годится.
— Пожалуй, ему красная цена — выеденное яйцо. Это плащ рыбака, из него уже
никогда не вытравить рыбный запах.
— Пусть это и плащ рыбака, — не отступал возчик, — но все же он
стоит, — тут он чуточку поразмыслил, — хотя бы десять пфеннигов.
— Восемь, уважаемый! — подхватил старьевщик и отсчитал медяки на
стол. — Восемь пфеннигов, и то я теряю на такой торговле. Но раз уж сегодня
это у меня первая сделка, и поскольку я вас знаю, и чтобы вы пришли в другой
раз — пусть будет восемь.
Возчик с ворчанием сгреб медяки в ладонь и тяжело затопал в открытую
дверь.
Эрцгерцог, который между тем сидел на скамье и ел свой хлеб с яйцом,
был очень доволен тем, что сделка состоялась и он может немного передохнуть.
Если бы возчик вернул деньги, плащ продолжил бы свои странствия, и ему, как
он ни устал, пришлось бы и дальше следить за талером.
Торговец швырнул плащ в кучу старой одежды, что лежала в углу. Молодой
эрцгерцог достал из кармана ножичек и очистил яблоко. Пока он занимался
этим, в лавку вошел человек, по виду мелкий чиновник или писарь, и пожелал
купить черный кафтан с латунными пуговицами и широкими рукавами. Хозяин
показал ему несколько кафтанов, но писарю не подошел ни один: этот был
длинноват, тот узковат, третий — из слишком грубого сукна, а у четвертого
цена казалась чрезмерной. После долгих переговоров, во время которых торгаш
в своем азарте зашел так далеко, что поклялся, будто такого вот кафтана не
шивал себе даже господин обер-бургграф, когда выезжал в Старый Град, писарь
вышел из лавки, так ничего и не купив.
— Мне кажется, вы торгуете себе в убыток, — заметил молодой
эрцгерцог, откусив от яблока.
— Себе в убыток, это верное слово, — согласился старьевщик. — А
сколько работы да маеты! На двенадцать человек, которые торгуются, приходит
один, который покупает. Много ущерба нам и от торгашей, которые без лавок
торгуют по базарным дням с рук и сбивают цены. Да и не можем мы, честные
лавочники, торговать дешево — не пускают налоги. Эх, обо всем этом можно бы
рассказать не меньше, чем об исходе из Египта... Но самое скверное то, что
нам не позволяют вести наши дела в христианском городе.
"Ого! Пусти-ка тебя туда! — подумал будущий император, нахмурясь. --
Сиди-ка уж ты в своем гетто, а то не успеешь и глазом моргнуть, как начнутся
беспокойство и затруднения властям вместо порядка и доброго мира..."
Вслух же он сказал, чтобы утешить старьевщика, стишок, который
частенько слыхал в детстве от старого слуги в замке:
Горем полон целый свет, Горе каждого найдет. Утешайся в краткий срок,
Коль дает здоровья Бог!
— Хвала Его имени, я-то здоров! — вздохнул хозяин. — Для болезни
нужно время, а его у меня нет... Но я знаю, что это ремесло досталось мне в
наказание за мои грехи.
— Нет, насколько я понимаю причину ваших бедствий, не за грехи, а за
то, что вы из племени Рувима, — заявил молодой эрцгерцог. — Ибо меня учили
в Испании, что люди из колена Рувимова метали жребий об одежде Господа
нашего Иисуса у Его креста. Вот отчего их потомки обречены всю жизнь
торговать старым тряпьем и ничего не иметь с того, кроме забот и хлопот и
мучений.
— Об этом ничего не написано в наших книгах, — покачал головой
старьевщик. — Кроме того, я происхожу не из колена Рувимова. Я --
священнического рода, из колена Левия.
Но и о левитах молодой эрцгерцог имел свое разумение.
— А кто из колена Левия, — сообщил он, — у тех тоже есть своя
участь. Один из них поил нашего Господа на кресте уксусом с желчью, и за это
потомки левитовы на все времена наказаны жаждой и ничем не могут напиться.
— Будто так? — чуть насмешливо спросил торговец. — Я, например,
когда хочется, всегда выпиваю полстаканчика вина. И это здорово помогает.
Эрцгерцог не позволил себя сбить этим возражением.
— Значит, вы прощены! — указал он старьевщику. — С вас лично
проклятие снято!
И чтобы показать, что он хорошо осведомлен о евреях и их истории, он
сменил предмет обсуждения.
— Вы, иудеи, — сказал он, — славитесь и хвалитесь тем, что у вас был
премудрый муж, царь Соломон. Но ведь он имел семьдесят законных жен, да еще
триста наложниц, а это не свидетельствует о большой мудрости.
— Он знал, как много сладости и горечи скрыто под женской юбкой, --
возразил старьевщик. — Но с одним вам следует согласиться: если вы возьмете
всех королей нашего времени и даже самого императора Римского, вы найдете в
них лишь искру величия царя Соломона.
Такое суждение сильно не понравилось эрцгерцогу. Его возлюбленный
государь-отец стоял в его глазах куда выше древнего царя Соломона.
— Вы говорите о Его Величестве императоре Римском без должного
почтения! — предостерег он еврея.
— Я — преданный камер-кнехт Его Величества, — сказал торговец. — И
я всегда строго выполняю мои обязанности по части налогов и выплат. Господь
да возвысит его державу! Да не приидет ни в кои времена в его страны
вражеский меч!
Дверь вдруг неслышно отворилась, и в лавку проскользнула нелепая
фигурка мальчишки в слишком больших башмаках, залатанной вдоль и поперек
куртке и до того застиранной шапочке, что невозможно было определить ее
цвет. В руках у него был мешок из грубого холста, заполненный едва ли на
четверть объема.
— Это я, — сказал он тонким голоском и положил на стол две медных
монетки. — Слава имени Божию, сегодня у меня есть чем заплатить.
— Благословен будь твой приход! — улыбаясь, приветствовал сто хозяин
и забрал медяки, а мальчик прошел в угол и занялся там кучей старой одежды.
— Он платит мне, — объяснил старьевщик молодому эрцгерцогу,
вопросительно взиравшему на них, — два толстых пфеннига, когда они у него
есть, но это бывает не всякий день. И за это ему принадлежит все, что он
находит в карманах старой одежды, которую я скупил за текущий день. Что он
там находит? Да всегда одно и то же. Кусок хлеба или котлету, орехи, яблоко,
кольраби, моток ниток, застежку, гвоздь, пустую фляжку — все это идет в его
мешок. Бывает, что и ничего не находит, потому что почти все очищают
карманы, прежде чем отдать мне платье. Но иной раз он извлекает оттуда
какое-нибудь маленькое сокровище: кусок ленты, перчатки, клубок шерсти, а то
и платочек. И на это, господин, можете себе представить, он кормит свою мать
и двух младших сестер! Деньги? Нет, денег он еще ни разу не находил.
Бедняки, которые сдают мне старье, не оставляют в карманах денег.
— Боже мира! Не поднимай меня и не повергай вниз! — вдруг взвился
голос мальчишки из облака пыли, среди которого он копался в старой одежде.
— Что там у тебя? Что ты нашел? — спросил старьевщик.
— Будь благословен нынешний день! — прокричал мальчишка и вышел из
угла с талером в руке.
— Целый талер! — вскричал старьевщик, у которого даже перехватило дух
от изумления.
— Так оно и есть, талер, — выдохнул мальчик. Он то краснел, то
бледнел от испуга и радости, в его глазах застыло вопросительное выражение.
— Что ты на меня смотришь? — спросил торговец. — Это принадлежит
тебе. Дурак, который забыл его в кармане, уже не придет за ним. Он и не
знает ничего о своей потере — поди, думает, что пропился подчистую. Будь
спокоен, я-то знаю этих людей.
Мальчик подпрыгнул, да так высоко, что выскочил из своих башмаков, а
потом пустился впляс по лавке.
— Эй, ты! А что ты сделаешь с этими деньгами? — полюбопытствовал
молодой эрцгерцог, который встревожился при мысли о том, что его заветный
талер опять пойдет неизвестно куда. — Купишь новые башмаки? Новую шапку? А
может быть, куртку?
Мальчик остановился и посмотрел на принца.
— Нет, господин, — ответил он. — Мой отец — будь благословенна его
память! — учил меня: из пары башмаков не сделаешь двух пар и шапка не может
стать ничем, кроме шапки. А вот из талера очень просто сделать два талера!
Он схватил свой холщовый мешок и в один миг выскочил в двери.
— Как тебя зовут? Куда ты так спешишь? — крикнул вдогонку сын
императора, но мальчишка уже не слышал его.
— Его зовут Мордехай Мейзл, а куда он спешит, я не знаю, — сказал
старьевщик. — Он вечно спешит. Возможно, хочет уже сегодня, уже в этот час,
сделать из одного талера два.
(1)Небольшая угольная куча, в которой дожигается оставшийся от первого
пережога уголь.
(2)Кидуш, хавдала — еврейские молитвы.
VII. НОЧЬЮ ПОД КАМЕННЫМ МОСТОМ
Когда вечерний ветер покрыл зеркало реки мелкой рябью волн, цветы
розмарина теснее прильнули к алой розе, и спящий император ощутил на губах
поцелуй любимой из своих грез.
— Сегодня ты пришел поздно, — прошептала она. — Я лежала и ждала
тебя. Мне казалась, я ждала целую вечность.
— Я всегда был здесь, — отвечал он. — Я лежал и смотрел сквозь
занавешенное ночью окно. Я смотрел, как по небу летят облака, и внимал
шелесту древесных крон. Я устал от тягот дня, от всей этой суеты и шума. Мне
казалось, что глаза мои закатятся внутрь — так они устали. И вот наконец
пришла ты...
— Пришла? — спросила она. — Но как я могла прийти? Ведь я не знаю
дороги и не помню, что когда-нибудь ходила по ней... Кто перенес меня к
тебе? Кто из ночи в ночь переносит меня к тебе?
— Ты пришла, я держу тебя в руках, а больше я и сам ничего не знаю, --
сказал Рудольф II.
— Это было так хорошо, — шептала она. — Я шла по незнакомым улицам,
поднималась по лестницам, и люди, которых я встречала, смотрели на меня
удивленно, но никто из них не сказал мне ни слова, никто не пытался
задержать меня. Ворота распахнулись, двери отворились, и вот я с тобой. Это
неправильно, я не должна этого делать... Ты слышишь, как плещется река?
— Да, слышу. Ночью, когда ты со мной, она шумит сильнее, чем обычно.
Она словно хочет убаюкать нас песней. Когда ты впервые услышала ее плеск, ты
заплакала от страха. Ты плакала и кричала: "Что творится со мной? Где я?!"
— Я испугалась. Я сразу же узнала тебя, но не могла понять, почему я с
тобой, — сказала она.-- Когда я увидела тебя впервые, ты мчался на
молочно-белом скакуне, а вслед за тобою неслась колонна латников. Кругом
были блеск и мерцание, гремели копыта и гудели трубы, а я бежала домой и
кричала: "Я видела величие императора!" И я боялась, что у меня вот-вот
остановится сердце...
— Когда я увидел тебя впервые, — говорил император, — ты стояла,
прижавшись к стене дома, немного подняв плечи, словно хотела убежать или
спрятаться. Ты была робка и боязлива, как малая птичка, и каштановые локоны
спадали тебе на лоб. Я смотрел на тебя и знал, что никогда уже не смогу
забыть тебя, что буду думать о тебе день и ночь. Но чем ближе подходил я к
тебе, тем отдаленнее ты мне казалась, с каждой минутой ты уходила все дальше
и дальше, ты становилась такой недостижимой, словно уже была потеряна для
меня на все времена. И потому когда ты приходила ко мне и я обнимал тебя,
как обнимаю сейчас, это было как чудо, как сновидение. Сердце мое было
исполнено счастья, а ты все плакала...
— Плакала и, наверное, сегодня заплачу. Где мы и что с нами обоими
творится?
— Какой сладостный запах! — прошептал император. — Ты пахнешь, как
нежный маленький цветок, имени которого я не знаю!
— А ты! — лепетала она. — Когда я с тобой, мне кажется, будто и
гуляю в розовом саду!
Оба умолкли. Мимо катились шумные воды реки. Налетел ветерок, и
розмарин с розой слились в поцелуе.
— Ты плачешь, — вздохнула алая роза. — Твои глаза влажны, а на
ресницах повисли слезы, будто капли росы.
— Я плачу, — отвечал розмарин, — потому что каждую ночь прихожу к
тебе, а мне этого нельзя. Я плачу, потому что мне следует быть далеко от
тебя, а я не хочу уходить.
— Тебе и не надо уходить. Ты моя, и я не пущу тебя. Сотни ночей я
молил о тебе Бога, и Бог подарил мне тебя, и теперь ты моя.
— Да, я твоя. Но не Бог подарил меня тебе, и не Его рука приносит меня
сюда каждую ночь. Бог гневается на меня, и в глубине души я чувствую ужас
перед Его гневом!
— Он вовсе не гневается на тебя, — возразил император. — Как можно
на тебя гневаться? Он смотрит на тебя, улыбается и прощает.
— Нет, — прошептала она. — Он не улыбается. Я преступила заповедь
Его. Он не такой Бог, который улыбается и прощает. Но пусть будет по воле
Его. Пусть Он обвинит и отвергнет меня, но пока я с тобой, я не в силах тебя
покинуть.
И розмарин с розой, исполненные страха и блаженства, теснее прижались
друг к другу.
— Каким был твой день? — спросил розмарин.
— Мой день, — отвечала роза, — был обычным днем несчастного
человека. Было много забот, труда и маеты. Еще больше было высоких господ и
мелких господинчиков, жуликов и болтунов, мошенников и лжесвидетелей,
больших глупцов и маленьких дурачков. Они приходили и нашептывали мне на ухо
злые и коварные, пустые и ничтожные слова, они хотели того, они хотели
другого, они терзали меня до самого вечера. Но когда я закрыл глаза, я
увидел тебя, и это было счастье. Таким был мой день, а твой?
— Одни голоса да тени вокруг — вот каким был мой день. Я прохожу
сквозь них, словно сквозь туман, я не уверена в том, что они есть на самом
деле. Все мои дни — сплошной обман. Меня окликают призраки, они говорят со
мной, а я не знаю, что им ответить. Так проходит мой день — и вот рвется
мыльный пузырь, развеивается туман, и я с тобой. Ты один — моя
действительность...
— В мрачные часы дня, когда на меня наваливается суета бренной жизни,
— сказал император, — и окружающий мир раскрывает свою неверную, коварную,
лживую и предательскую сущность, мысли мои убегают к тебе. Только в тебе
нахожу я утешение. Ты обладаешь светом истины. Когда я с тобой, мне кажется,
что я постигаю мировой порядок вещей, могу проницать фальшь и ложь и видеть
неверность в сердцах людей. Бывает, что я зову тебя, но остаюсь по-прежнему
одиноким, в глубине души призываю тебя, но ты не приходишь. Почему не всегда
приходишь ты? Что удерживает тебя откликнуться на мой зов? Что связывает
тебя? Ответа не было.
— Где ты? Ты слышишь меня? Я больше не вижу тебя! Ты еще здесь? Я все
еще обнимаю тебя, слышу биение твоего сердца, ощущаю твое дыхание — но
почему я не вижу тебя?
— Я здесь, подле тебя, — прозвучал ее голос. — На один короткий миг
мне вдруг показалось, что я ушла. Что я лежу в своей комнате, и лунный свет
освещает мою подушку, и ночная птица порхает иод потолком, влетая и вылетая
через окно. А потом из сада пришла кошка и прыгнула на подоконник, и что-то
загремело, и я лежала в постели и слушала, пока не услыхала твой зов. И вот
я снова с тобой, а луна, комната, кошка и испуганная птица, должно быть,
приснились мне.
— У тебя сны ребенка, — сказал император. — Когда я был мальчиком,
мне снились поле и лес, охота, собаки, птицы и другое зверье, а когда я
просыпался, то был полон утренней радости и света. Позднее пришли тяжелые
сновидения — они пугали меня, и часто во сне мне хотелось, чтобы настало
утро. И все-таки ночь прекраснее дня! Людской шум умолкает, и слышны лишь
звон колокола, веяние ветра, шелест деревьев, плеск реки да хлопанье птичьих
крыльев. Вот голоса ночи, голоса мира, что лежит под вечными звездами,
идущими своим путем по воле Создателя. Я часто думал о том, что Бог сотворил
человека не так, как Он создавал звезды, ибо там, наверху, царят порядок и
послушание, а здесь, внизу, одни тревоги, распри и коварство. Но где же ты?
Почему ты молчишь? О чем ты думаешь?
— Я думаю о том, что, наверное, вообще не смогла бы жить и быть
счастливой, если бы не было тебя. Я думаю о том, что звезды идут своими
путями — и все же когда-нибудь они должны остановиться. И время
когда-нибудь остановится, и тогда нам с тобой будет так же хорошо, как
сейчас, и это будет длиться вечно.
— Время не может остановиться, и даже когда кто-то счастлив, как мы с
тобой сейчас, оно продолжает нестись во весь опор, как зверь на травле, и
один час за другим улетают в безграничность... Иди ко мне, поцелуй меня! Где
ты?
— У твоих губ живу я, у твоего сердца рука моя, я вся твоя! Опьянев от
счастливых грез, цветок розмарина оторвался от алой розы.
— Мне надо идти, — прошептала возлюбленная императора Рудольфа II. --
Прощай, я не могу больше оставаться, мне пора идти!
— Куда же ты? Куда? Останься еще ненадолго! Почему тебе нужно идти?
— Не знаю. Не знаю. Отпусти меня, отпусти, я не могу остаться, я
должна идти!
— Да нет же, останься! Где ты? Я не вижу тебя... Где же ты? Я все еще
держу тебя за руку, но где ты? Куда она уходит от меня?!
— Куда уходит она? — крикнул Рудольф, рывком оторвал голову от
подушки и огляделся по сторонам.
У изголовья императорской кровати стоял встревоженный Филипп Ланг.
— Я услыхал, как Ваше Величество стонали во сне и звали кого-то, и
осмелился войти, — доложил он. — Вашему Величеству, вероятно, приснился
дурной сон — так громко Вы стонали. Пожалуй, даже хорошо, что Вы
пробудились так рано, иначе у Вас опять бы разыгралась мигрень. Там, за
дверью, стоят несколько человек. Они всепокорнейше просят Вас выслушать их.
Прикажете завтрак, Ваше Величество?
— Куда же она? — прошептал император.
В своем доме на площади Трех Колодцев проснулась прекрасная Эстер, жена
Мордехая Мейзла. Луч утреннего солнца упал ей на лицо, и ее волосы вспыхнули
красноватым сиянием. Кошка бесшумно обежала комнату и села в углу, ожидая
полагающегося ей блюдечка с молоком. Цветочный горшок, с вечера стоявший на
подоконнике, лежал разбитый на полу. По комнате неторопливо расхаживал
Мордехай Мейзл и нараспев читал утреннюю молитву.
Эстер выпрямилась и убрала со лба свои светло-рыжие волосы.
— Опять приснилось! — прошептала она. — И так всегда. Из ночи в ночь
все тот же дивный сон! Я никогда не бываю так счастлива, как в эти минуты,
но хвала Господу, что это всего лишь сон!
VIII. ЗВЕЗДА ВАЛЛЕНШТЕЙНА
Был чуток героя болезненный сон,
От каждого шороха вздрагивал он.
В селениях, где на войне ночевал,
Он всякую живность уничтожал.
Великую силу он войска собрал
И много побед королю одержал.
Но больше всего он любил серебро
И вешал людей, чтобы взять их добро.
А ныне он в вечный отправился путь --
И лают собаки, и куры поют!
Из эпитафии Валленштейну
Иоганн Кеплер, великий математик и астроном, разум которого объял весь
видимый мир, в 1606 году поселился в Праге и — по причине крайне стесненных
и бедственных обстоятельств — жил в заброшенном, полуразрушенном
староградском доме, из окон которого невозможно было увидеть ничего, кроме
кузнечной мастерской, где весь день напролет ковали подковы и гвозди,
кабачка, где по ночам горланили пьяные солдаты, да дощатого забора с
разлившейся за ним болотистой лужей, в которой вечно распевали лягушки.
Когда по смерти Тихо Браге ученый принимал должность придворного астронома,
ему сулили золотые горы, но все обещания были скоро позабыты, выплаты из
казны прекратились, и теперь, чтобы раздобыть несколько жалких гульденов,
ему приходилось целыми днями торчать в финансовой камере богемского двора,
вымаливая деньги у чиновников. Часто он не знал, чем на следующий день будет
кормить больную жену и троих детей, не говоря уже о себе самом. Да и жизнь
становилась день ото дня дороже, а осенью, как и предсказал Кеплер в своем
календаре на 1606 год, в стране наступили ранние и резкие холода.
Однажды в пасмурный и дождливый ноябрьский день он в очередной раз
отправился за Градчаны в Олений ров и сторговал там у егерей императорской
охоты, охранявших дичь, вязанку дров; эту работу ему приходилось делать
самому, поскольку у него не было ни слуги, ни служанки. Груз его был невелик
— дровишек как раз хватило на то, чтобы приготовить суп на плите да
обогреть комнату, где лежала больная жена. Справившись с этим нехитрым
занятием, он сидел в нетопленой рабочей комнате и, завернувшись в еще мокрый
от дождя плащ, терпеливо пропускал мимо ушей упреки императорского тайного
советника Ханнивальда. Сей государственный муж пришел попенять ему за то,
что астрономические таблицы, которые, согласно воле и желанию Его
Величества, должны были отнимать большую часть времени ученого, до сих пор
были не готовы.
— Вы же сами прекрасно знаете, — сказал Кеплер, когда Ханнивальд
закончил излагать свои претензии, — сколь смутны, запутанны и жестоки дела
наших дней, а мне иной раз не достается даже масла в кашу... Мне бы очень не
хотелось заводить об этом речь, но вы сами вынуждаете меня напомнить о том,
что я постоянно ожидаю того часа, когда мне выплатят долг. Если этого не
случится в ближайшее время, то, даже и состоя на личной службе у Его
Величества, я вместе со своими детьми буду принужден умереть с голоду, ибо
не могу питаться воздухом, как какой-нибудь хамелеон. Именно по этой причине
я и вынужден вместо таблиц, составление которых вверено мне милостью Его
Величества, заниматься прогностикой и ничего не стоящими календарями,
которые не принесут мне славы. Но за счет этих безделиц я кормлю свою семью.
Да и, сказать откровенно, это все же немного лучше, нежели изо дня в день
досаждать Его Величеству просьбами, жалобами и протестами!
— Этим вы ничего бы и не добились. Разве что один раз, не больше, были
бы допущены на глаза императору, — заметил Ханнивальд, отнюдь не
благорасположенный к Кеплеру — приверженцу протестантского вероучения.
— Но почему бы не подумать о том, — продолжал Кеплер, не выказывая и
следа обиды и горечи, — чтобы выделить моему семейству хотя бы минимальное
вспомоществование. Мы постоянно терпим лишения, и, откровенно говоря,
сегодня как раз один из тех дней, когда я не располагаю даже парой грошей.
Но я не ропщу. Я жалуюсь одному лишь Богу, я полагаюсь и уповаю на Того, кто
может все изменить. Но покуда мне приходится вести жизнь нищего.
Он взволнованно умолк, прижал к губам платок и закашлялся.
— Его Величество, — продолжал Ханнивальд, не вникая в жалобы Кеплера,
— также разгневан тем, что вы пренебрегли его приказом определить, что
выйдет из конфликта между Его Святейшеством Папой и республикой Венецией!
— Его Величество, — резко возразил Кеплер, и тут его вновь на минуту
одолел кашель, — посылал ко мне своего камердинера Филиппа Ланга, который
долго и много распространялся о том, что я должен подготовить
астрологическое обоснование хода и ожидаемого разрешения конфликта. Но я уже
со всем должным почтением известил Филиппа Ланга, что никак не могу этого
сделать. Я считаю, что звездочет, берущийся с
...Закладка в соц.сетях
