Жанр: История
Хазарский словарь
...й одного из дубровницких
доносчиков несколько замечаний относительно Коэна. Одно из них
сообщает, что Коэн 2 марта 1680 года в разговоре на Страдуне, главной
улице города, рассказал следующее;
"На некоторых кораблях своего флота хазары вместо парусов использовали
рыбачьи сети. И корабли эти плавали так же, как все остальные. Когда
один грек спросил хазарских священников, каким образом это достигается,
еврей, присутствовавший при разговоре, ответил вместо тех, к кому был
обращен вопрос: "Очень просто, вместо ветра они ловят этими сетями
что-то другое"".
Вторая запись дубровницкого шпиона касалась дамы благородного происхождения
Ефросинии Лукаревич ?. В мае того же года Самуэль Коэн встретился
в Лучарипах с госпожой Ефросинией и спросил ее следующее:
- Всегда ли ты красива по пятницам вечером, когда меняются души, и ты
запрещаешь мне видеться с тобой в эти часы?
В ответ на это госпожа Ефросиния достала из-за пояса маленький светильник,
подняла его к липу, зажмурила один глаз, а другим посмотрела на
фитиль. Этот взгляд написал в воздухе имя Коэна, зажег фитиль и осветил
ей дорогу до самого дома.
КОЭН САМУЭЛЬ (1660 - 24.09.1689) - дубровницкий еврей, один из авторов
этой книги. Изгнанный из Дубровника в 1689 году, он в тот же год
умер по пути в Царьград, впав в оцепенение, из которого никогда не очнулся.
Источники: представление о Коэне, жителе дубровницкого гетто,
можно получить из доносов дубровницких доносчиков (полиции), написанных
сухим итальянским стилем людей, не имеющих родного языка; из судебных
документов и свидетельских показаний актеров Николы Риги и Антуна Кривоносовича,
а также из описи вещей, обнаруженных в жилище Коэна в его отсутствие,
при обыске, сделанном по требованию и в интересах еврейской
общины Дубровника. Копия описи была обнаружена среди бумаг дубровницкого
архива в серии "Process! politic! e criminali" 1680-1689. Последние дни
жизни Коэна известны лишь из скудных данных, содержащихся в послании,
направленном в Дубровник из абхехама белградских сефардов. К нему был
приложен перстень, на котором в 1688 году Коэн вырезал год своей смерти
- 1689. Для более полного представления следует сравнить эти сведения с
отчетами дубровницких эмиссаров, которых посол республики Святого Влаха
в Вене Матия Марин Бунич направил наблюдать за австрийско-турецким сражением
при Кладове в 1689 году, однако они посвятили Коэну всего две-три
фразы, заметив, что в этом деле у них было "больше сена, чем лошадей".
Современники описывают Самуэля Коэна как человека высокого, с красными
глазами, один ус которого, несмотря на его молодость, был седым. "С
тех пор как я его помню, ему всегда было холодно. Только в последние годы
он немного согрелся", - сказала о нем однажды его мать, госпожа Клара.
По ее словам, ночью во сне он часто и далеко путешествовал и часто
пробуждался прямо там, усталый и грязный, а иногда хромал на одну ногу,
пока не отдохнет от своих снов. Мать говорила, что, когда Коэн спал,
чувствовала какое-то странное неудобство, объясняя это тем, что во сне
он вел себя не как еврей, а как человек иной веры, который и по субботам
во сне скачет верхом и поет, если ему снится восьмой псалом, тот, который
поют, когда хотят найти потерянную вещь, но поет на христианский манер.
Кроме еврейского, он говорил по-итальянски, на латыни и по-сербски,
но ночью, во сне, бормотал на каком-то странном языке, которого наяву не
знал и который позже был опознан как валахский. Когда его хоронили, на
левой руке покойного обнаружили страшный шрам, как от укуса. Он страстно
мечтал попасть в Иерусалим и во сне действительно видел этот город на
берегу времени, шагал по его улицам, застланным соломой, жил в огромном
доме, полном шкафов, размером с небольшую церковь, слушал шум фонтанов,
похожий на шум дождя. Но вскоре он установил, что город, который он видит
во снах и считает Иерусалимом, вовсе не святой город, а Царьград.
Он, собиравший старые карты неба и земли, городов и звезд, неопровержимо
установил это благодаря гравюре с изображением Царьграда, которую купил
у одного торговца и узнал на ней снившиеся ему улицы, площади и башни.
Коэн обладал несомненными способностями, однако они, по мнению госпожи
Клары, никоим образом не были направлены ни на что практическое. По теням
облаков он определял, с какой скоростью летят по небу ветры, хорошо
помнил количественные соотношения, действия и цифры, но людей, имена и
предметы легко забывал. Жители Дубровника запомнили, как он всегда стоит
на одном и том же месте, возле окна своей комн етто, со взглядом, опущенным
вниз. Дело в том, что книги он держал на полу, читал их, стоя босиком
и перелистывая страницы пальцами босой ноги. Сабляк-паша ? из Требинья
прослышал как-то, что в Дубровнике есть еврей, который мастерски
делает конские парики, - так Коэн поступил к нему на службу, и оказалось,
что слухи о его умении не преувеличены. У паши он ухаживал за
кладбищем лошадей, расположенным на берегу моря, и делал парики, которыми
во время праздников и походов украшали головы вороных. Коэн был доволен
службой, самого же пашу почти не видел. Зато часто имел дело с его
слугами, ловкими в обращении с саблей и седлом. Он начал сравнивать себя
с ними и заметил, что во сне он более ловок и быстр, чем наяву. Сделав
такой вывод, Коэн проверил его самым надежным способом. Во сне он видел
себя стоящим с обнаженной саблей под яблоней. Была осень, и он, с клинком
в руке, ждал порыва ветра. Когда налетел ветер, яблоки стали падать,
ударяясь о землю с глухим звуком, напоминающим топот копыт. Первое же
яблоко, падавшее вниз, он саблей на лету рассек пополам. Когда Коэн
проснулся, была, как и во сне, осень; он попросил у кого-то саблю, пошел
к крепостным воротам Пиле и спустился под мост. Там росла яблоня, и он
остался ждать ветра. Когда налетел порыв ветра и несколько яблок упало
вниз, он убедился, что ни одно из них не смог саблей перерубить на лету.
Это ему не удавалось, и Коэн теперь точно знал, что во сне его сабля более
ловка и быстра, чем наяву. Может быть, так было оттого, что во сне
он упражнялся, а наяву нет. Во сне он часто видел, как в темноте, сжав
правой рукой саблю, он наматывает на левую руку уздечку верблюда, другой
конец которой тянет к себе кто-то, кого он не видит. Уши его закладывал
густой мрак, но и через этот мрак он слышал, как кто-то направляет в его
сторону саблю и через темноту устремляет сталь к его лицу, однако он безошибочно
чувствовал это движение и выставлял свое оружие на пути свиста
невидимого клинка, который в ту же секунду действительно со скрежетом
обрушивался из тьмы на его саблю.
Подозрения в адрес Самуэля Коэна и последовавшие за ними наказания
посыпались сразу со всех сторон, обвинялся он в самых разных грехах: в
недозволенном вмешательстве в религиозную жизнь дубровнипких иезуитов, в
том, что вступил в связь с местной аристократкой христианской веры, а
также по делу о еретическом учении эссенов. Не говоря уже о свидетельстве
одного фратра, что Коэн однажды на глазах всего Страдуна съел
левым глазом птицу, прямо на лету.
Все началось с весьма странного визита Самуэля Коэна в иезуитский монастырь
в Дубровнике 23 апреля 1689 года, визита, который закончился тюремным
заключением. В то утро видели, как Коэн поднимался по лестнице к
иезуитам, вставляя сквозь улыбку себе в зубы трубку, которую он начал
курить и наяву, после того как увидел, что делает это во сне. Он позвонил
у входа в монастырь и, как только ему открыли, стал расспрашивать
монахов о каком-то христианском миссионере и святом, который был лет на
восемьсот старше его, чьего имени он не знал, но знал наизусть все его
житие; и как он в Салониках и Царьграде учился в школе и ненавидел иконы,
и как где-то в Крыму изучал древнееврейский, и как в хазарском
царстве обращал заблудших в христианскую веру, причем вместе с ним был и
его брат, который ему помогал. Умер он, добавил Коэн, в Риме в 869 году.
Он умолял монахов назвать ему имя этого святого, если оно им известно, и
указать, где найти его житие. Иезуиты, однако, не пустили Коэна дальше
порога. Они выслушали все, что он сказал, постоянно при этом осеняя
крестом его рот, и позвали стражников, которые отвели Коэна в тюрьму.
Дело в том, что после того, как в 1606 году синод в церкви Пресвятой Богородицы
принял решение против евреев, в Дубровнике жителям гетто было
запрещено любое обсуждение вопросов христианской веры, а нарушение этого
запрета наказывалось тридцатью днями заключения. Пока Коэн отбывал свои
тридцать дней, протирая ушами скамейки, произошли две вещи, достойные
упоминания. Еврейская община приняла решение сделать досмотр и перепись
бумаг Коэна, и одновременно объявилась женщина, заинтересованная в его
судьбе.
Госпожа Ефросиния Лукаревич, знатная аристократка из Лучарицы, каждый
день в пять часов пополудни, как только тень башни Минчета касалась противоположной
стороны крепостных стен, брала фарфоровую трубку, набивала
ее табаком медового оттенка, перезимовавшим в изюме, раскуривала ее с
помощью комочка ладана или сосновой щепки с острова Ластово, давала какому-нибудь
мальчишке со Страдуна серебряную монетку и посылала раскуренную
трубку в тюрьму Самуэлю Коэну. Мальчишка передавал ему трубку и
выкуренной возвращал ее из тюрьмы обратно в Лучарипу вышеупомянутой Ефросиний.
Госпожа Ефросиния, из семьи аристократов Геталдич-Крухорадичей, выданная
замуж в дом дубровницких аристократов из рода Лукари, была известна
не только своей красотой, но и тем, что никто никогда не видел ее
рук. Говорили, что на каждой руке у нее по два больших пальца, что на
месте мизинца у нее растет еще один большой палец, так что каждая рука
может быть и левой и правой. Рассказывали также, что эта особенность была
прекрасно видна на одной картине, написанной втайне от госпожи Лукаревич
и представлявшей собой ее поясной портрет с книгой, которую она
держала в руке двумя большими пальцами. Если же оставить в стороне эту
странность, в остальном госпожа Ефросиния жила так же, как и все другие
дамы ее сословия, ничем, как говорится, не отличаясь от них. Необычно,
правда, было и то, что когда евреи в гетто устраивали театральные представления,
она непременно присутствовала на них и сидела как зачарованная.
В те времена дубровницкие власти не запрещали евреям такие спектакли,
и однажды госпожа Ефросиния даже дала комедиантам из гетто для какого-то
представления одно из своих платьев, "голубое с желтыми и красными
полосами". Оно предназначалось исполнителю главной женской роли, которую
тоже играл мужчина. В феврале 1687 года в одной "пасторали" женская роль
досталась Самуэлю Коэну, и в вышеупомянутом голубом платье госпожи Лукари
он сыграл пастушку. В отчете, направленном дубровницким властям доносчиками,
отмечено, что "еврей Коэн" во время представления вел себя
странно, будто он и "не играет в комедии". Одетый пастушкой, "весь в
шелку, лентах и кружевах, синих и красных, под белилами, так что лицо
его нельзя опознать", Коэн должен был "декламировать" объяснение в любви
какому-то пастуху, "в виршах сложенное". Однако во время спектакля он
повернулся не к пастуху, а к госпоже Ефросиний (в чье платье был одет)
и, к общему изумлению, преподнес ей зеркало, сопроводив это "речами любовными",
каковые также приводились в доносе...
"Напрасно ты прислала счастья зеркало,
Когда лицо мое в нем навсегда померкло.
Хочу тебя увидеть, но из года в год
Лишь мои бегущий образ в зеркале живет.
Возьми назад свой дар, он мне не мил
С тех пор, как образ свой я на тебя сменил"
Госпожа Ефросиния, всем на изумление, отнеслась к этому поступку спокойно
и щедро наградила исполнителя апельсинами. Более того, когда весной
наступило время первого причастия и госпожа Лукаревич повела дочь в
церковь, весь народ увидел, что она несет с собой и большую куклу, наряженную
в голубой наряд, сшитый именно из того платья с желтыми и красными
полосами, в котором "декламировал еврей Коэн во время представления в
гетто". Увидев это, Коэн, показывая на куклу, закричал, что к причастию
ведут его дочь, плод их любви - его "потомство любезное", ведут в храм,
пусть даже и христианский. В тот вечер госпожа Ефросиния встретила Самуэля
Коэна перед церковью Пресвятой Богоматери как раз в тот час, когда
закрывались ворота гетто, дала ему поцеловать край своего пояса, отвела
на этом поясе, как под уздцы, в сторону и в первой же тени протянула
ключ, назвав дом на Приеко, где будет его ждать в следующий вечер.
В назначенное время Коэн стоял перед дверью, в которой замочная скважина
находилась над замком, так что ключ пришлось вставлять вверх бородкой
и оттянув ручку замка кверху. Он оказался в узком коридоре, правая
стена которого была такой же, как и все другие стены, а левая состояла
из четырехгранных каменных столбиков и ступенчато расширялась влево.
Когда Коэн посмотрел через эти столбики налево, ему открылся вид вдаль,
где он увидел пустое пространство, в глубине которого, где-то под лунным
светом, шумело море.
Но это море не лежало на горизонте, оно стояло на нем вертикально,
как занавес, нижний край которого присборен волнами и обшит пеной. К
столбикам под прямым углом было прикреплено что-то вроде металлической
ограды, не дававшей приблизиться к ним вплотную; Коэн сделал вывод, что
вся левая стена коридора - это, в сущности, лестница, поставленная своей
боковой стороной на пол, так что ею нельзя было пользоваться, потому что
ступени, на которые мы наступаем, стояли вертикально, слева от ног, а не
под ними. Он двинулся вдоль этой стены-лестницы, все больше удаляясь от
правой стены коридора, и где-то на середине пути вдруг потерял опору под
ногами. Он упал на бок на одну ступеньку-столб и при попытке встать понял,
что пол больше не может служить опорой для ног, потому что превратился
в стену, хотя и не изменился при этом. Ребристая же стена стала
теперь удобной лестницей, тоже оставаясь при этом такой же, как и была.
Единственное, что изменилось, так это свет - раньше он виднелся в глубине
коридора, а сейчас оказался высоко над головой Коэна. По этой лестнице
он без труда поднялся наверх, к этому свету, к комнате на верхнем
этаже. Прежде чем войти, он посмотрел вниз, в глубину, и увидел там море
таким, каким он и привык его видеть: оно шумело в бездне у него под ногами.
Когда он вошел, госпожа Ефросиния сидела босая и плакала в свои
волосы. Перед ней на треножнике стоял башмачок, в нем хлеб, а на носке
башмачка горела восковая свеча. Под волосами виднелись обнаженные груди
госпожи Ефросиний, обрамленные, как глаза, ресницами и бровями, и из
них, как темный взгляд, капало темное молоко... Руками с двумя большими
пальцами она отламывала кусочки хлеба и опускала их себе в подол. Когда
они размокали от слез и молока, она бросала их к своим ногам, а на
пальцах ног у нее вместо ногтей были зубы. Прижав ступни друг к другу,
она этими зубами жадно жевала брошенную пищу, но из-за того, что не было
никакой возможности ее проглотить, пережеванные куски валялись в пыли
вокруг...
Увидев Коэна, она прижала его к себе и повела к постели. В ту ночь
она сделала его своим любовником, напоила черным молоком и сказала:
- Слишком много не надо, чтобы не состариться, ведь это время течет
из меня. До известной меры оно укрепляет, но когда его много, расслабляет...
После ночи, проведенной с нею, Коэн решил перейти в ее христианскую
веру. Он так громко повсюду рассказывал об этом, будто был в опьянении,
и вскоре его намерение стало известно всем, однако ничего не случилось.
Когда же он сообщил об этом госпоже Ефросиний, она ему сказала:
- Этого ты не делай ни в коем случае, потому что, если хочешь знать,
я тоже не христианской веры, вернее, я христианка только временно, по
мужу. В сущности, я в определенном смысле принадлежу к твоему, еврейскому,
миру, только это не так просто объяснить. Может, тебе приходилось
видеть на Страдуне хорошо знакомый плащ на совсем незнакомой особе. Все
мы в таких плащах, и я тоже. Я - дьявол, имя мое - сон. Я пришла из еврейского
ада, из геенны, сижу я по левую сторону от Храма, среди духов
зла, я потомок самого Гевары, о котором сказано: "Atque nine in illo
creata est Gehenna". Я - первая Ева, имя мое - Лилит, я знала имя Иеговы
и поссорилась с ним. С тех пор я лечу в его тени среди семисмысленных
значений Торы. В моем нынешнем обличье, в котором ты меня видишь и любишь,
я создана смешением Истины и Земли; у меня три отца и ни одной матери.
И я не смею ни шагу шагнуть назад. Если ты поцелуешь меня в лоб, я
умру. Если ты перейдешь в христианскую веру, то сам умрешь за меня. Ты
попадешь к дьяволам христианского ада, и заниматься тобой будут они, а
не я. Для меня ты будешь потерян навсегда, и я не смогу до тебя дотянуться.
Не только в этой, но и в других, будущих жизнях...
Так дубровницкий сефард Самуэль Коэн остался тем, кем был. Но, несмотря
на это, слухи не прекратились и тогда, когда он отказался от своего
намерения. Имя его было быстрее его самого, и с этим именем уже происходило
то, что с самим Коэном только должно было произойти. Чаша переполнилась
на масленицу 1689 года, в воскресенье святых Апостолов. Сразу
же после масленицы дубровницкий актер Никола Риги предстал перед судом и
дал показания в связи с тем, что вместе со своей труппой нарушил порядок
в городе. Он обвинялся в том, что вывел в комедии и представил на сцене
известного и уважаемого в Дубровнике еврея Папа-Самуэля, а над Самуэлем
Коэном издевался на глазах всего города. Актер, защищаясь, говорил, что
понятия не имел, что под маской во время масленичного представления
скрывается Самуэль Коэн. Как было принято каждый год у дубровницкой молодежи,
стоит лишь ветру переменить цвет - Риги вместе с актером Кривоносовичем
готовил "жидиаду", масленичное представление, в котором участвовал
еврей. Ввиду того что Божо Попов-Сарака со своей дружиной молодых
аристократов не захотели в этом году участвовать в спектакле, простые
горожане решили сами приготовить карнавальные сценки. Они наняли повозку,
запряженную волами, устроили на ней виселицу, а Кривоносович, который
раньше уже играл еврея, добыл рубаху, сшитую из парусины, и шляпу из
рыбацкой сети, сделал из пакли рыжую бороду и написал прощальное слово,
которые в "жидиадах" обычно читает еврей перед смертью. Они встретились
в назначенное время уже в костюмах и под масками, и Риги клялся перед
судом, что был уверен: на повозке везут, как и всегда на масленицу, Кривоносовича,
который, переодетый в еврея, стоит под виселицей и сносит
удары, плевки и другие унижения - в общем, все, чего требует представление
этого жанра. Итак, погрузили всех актеров, палача и "жида" на повозку
и отправились по всему городу, от черных фратров к белым, показывая
комедию. Сначала объехали всю Плацу, потом направились к церкви Пресвятой
Богоматери и Лучарницам. По дороге Риги (изображавши а) с маски мнимого
еврея (актера Кривоносовича, как он был уверен) оторвал нос, когда
они проезжали мимо Большого городского фонтана, в Таборе опалил ему бороду,
возле Малого фонтана пригласил толпу зрителей оплевать его, на
площади перед Дворцом (ante Palatium) оторвал ему руку, сделанную из набитого
соломой чулка, и ничего странного или подозрительного не заметил,
пожалуй, за исключением того, что от тряски повозки по мостовой у того
из губ вылетает непроизвольное короткое посвистывание. Когда в Лучарипе
перед домом господина Лукаревича, в соответствии с обычным сценарием,
настало время повесить "жида", Риги накинул ему на шею петлю, по-прежнему
убежденный, что по маской скрывается Кривоносович. Но тогда тот, что
был под маской, вместо прощального слова прочитал какие-то стихи или
что-то в этом роде, Бог его знает что, обращаясь при этом вот так, с
петлей на шее, к госпоже Ефросиний Лукаревич, которая с волосами, вымытыми
яйцом дятла, стояла на балконе своего палаццо. Этот текст ничем не
был похож на прощальное слово еврея из "жидиады":
"Осень подарила на грудь ожерелье, Поясом зима бедра обвила, Платье
сшито из весны цветенья, Обувь сделана из летнего тепла. Там больше
одежды, где больше времени, Каждый год приносит немного бремени. Скинь
время и одежду враз. Пока во мне огонь счастливый не угас"
Только тут, услышав слова, которые могут относиться к комедии масок,
а никак не к "жидиаде", и которые совсем не напоминали прощальное слово
еврея, актеры и зрители заподозрили, что что-то не так, и тогда Риги решил
сорвать маску с того, кто это читал. Под маской, к изумлению присутствующих,
вместо актера Кривоносовича оказался настоящий еврей из
гетто - Самуэль Коэн.
Этот "жид" добровольно сносил все удары, унижения и плевки вместо
Кривоносовича, но за это Никола Риги ни в коем случае не может нести ответственность,
поскольку он не знал, что под маской возит по городу Коэна,
подкупившего Кривоносовича, который уступил ему свое место и обещал,
что будет обо всем молчать. Таким образом, неожиданно для всех получилось,
что Риги не виновен в оскорблениях и издевательствах над Самуэлем
Коэном, напротив - сам Коэн нарушил закон, который запрещает евреям на
масленицу находиться среди христиан. Поскольку Коэн только недавно был
выпущен из тюрьмы после визита к иезуитам, новый приговор стал для городских
властей лишним аргументом за то, чтобы изгнать из города этого
жида, который "свою голову не бережет" и к тому же где-то в Герцеговине
работает у турка на кладбище лошадей смотрителем.
Единственное, что было неясно, вступится ли еврейская община за Коэна
и будет ли защищать его, что могло бы затянуть решение этого дела и даже
вообще изменить его. Таким образом, пока Коэн сидел в тюрьме, все ждали,
что скажет гетто.
А в гетто решили, что огня зимой долго не ждут. И на второлуние айяра
месяца того года раби Абрахам Папо и Ицхак Нехама просмотрели и описали
бумаги и книги в доме Коэна. Потому что вести о его визите к монахам
встревожили не только иезуитов, но и гетто.
Когда они пришли к его дому, там никого не было. Они позвонили и по
звуку поняли, что ключ в колокольчике. Он был подвешен к язычку. В комнате
горела свеча, хотя матери Коэна не было. Они нашли ступку для корицы,
гамак, подвешенный так высоко, что, лежа в нем, можно было читать
книгу, только прижав ее к потолку над глазами; песочницу, полную пахнущего
лавандой песка; трехрогий светильник с надписями на каждой ветви,
которые означали три души человека: нефеш, руах и нешмах. На окнах стояли
растения, и по их сортам посетители могли сделать вывод, что защищают
их звезды созвездия Рака. На полках вдоль стен лежали лютня, сабля и сто
тридцать два мешочка из красной, синей, черной и белой грубой ткани, а в
них рукописи самого Коэна или чьи-то еще, но переписанные его рукой. На
одной из тарелок пером, обмакнутым в воск для печатей, было записано,
каким образом быстро и легко проснуться: для этого человеку, который хочет
прогнать сон, нужно написать любое слово, и он тут же совершенно и
полностью пробудится, потому что писание само по себе сверхъестественное
и божественное, а отнюдь не человеческое занятие. На потолке, над гамаком,
было много букв и слов, написанных при пробуждении. Из книг внимание
посетителей привлекли три, найденные на полу комнаты возле самого
окна, где Коэн обычно читал. Было очевидно, что читал он их попеременно,
и такое чтение напоминало многоженство. Итак, там лежало краковское издание
книги дубровницкого поэта Дидака Исаии Коэна (умер в 1599 году),
которого называли Дидак Пир, - "De illustribus familiis" (1585); возле
нее была книга Арона Коэна "Zekan Aron" ("Аронова борода"), опубликованная
в Венеции в 1637 году, в которую был от руки переписан гимн Арона,
Исаку Юшуруну (умершему в дубровницких тюрьмах), а рядом еще и "Хорошее
масло" (Semen Atov) Шаламуна Оефа, деда Арона Коэна. Было ясно, что книги
подобраны по семейному принципу, но из этого факта нельзя было сделать
никакого вывода. Тогда раби Абрахам Папо открыл окно, и порыв южного
ветра влетел в комнату. Раби раскрыл одну из книг, шался на мгновение,
как трепещут на сквозняке страницы, и сказал Ицхаку Нехаме:
- Послушай, тебе не кажется, что это шуршит слово: нефеш, нефеш, нефеш?
Потом раби дал слово следующей книге, и ясно, громко послышалось, как
ее страницы, переворачиваясь на ветру, выговаривают слово: руах, руах,
руах.
- Если третья проговорит слово "нешмах",- заметил Папо, - мы будем
знать, что книги призывают души Коэна.
И как только Абрахам Папо раскрыл третью книгу, оба они услышали, что
она шепчет слово: нешмах, нешмах, нешмах!
- Книги спорят из-за чего-то, что находится в этой комнате, - сделал
вывод раби Папо, - какие-то вещи здесь хотят уничтожить другие вещи.
Они уселись неподвижно и начали вглядываться в темноту. На светильнике
вдруг появились огоньки, будто книги вызвали их своим шепотом и шорохом.
Один огонек отделился от светильника и заплакал на два голоса, тогда
раби Папо сказал:
- Это плачет по телу первая, самая молодая душа Коэна, а тело плачет
по душе.
Потом душа приблизилась к лютне, лежащей на полке, и прикоснулась к
струнам, отчего послышалась тихая музыка, которой душа сопровождала свой
плач: "Иногда вечером, - плакала душа Коэна, - когда солнце смотрит в
твои глаза, бабочка, перелетевшая тебе дорогу, может показаться далекой
птицей, а низко пролетевшая радость - высоко взлетевшей печалью..." Тут
второй огонек вытянулся и принял форму человеческой фигуры, которая
встала перед зеркалом и начала одеваться и
...Закладка в соц.сетях
