Жанр: История
Тайная битва сверхдержав
...нофокусный
аэрофотоаппарат "73-В". Он осуществлял семимаршрутное фотографирование
последовательно через семь остекленных люков. Это обеспечивало захват местности шириной
160-200 километров, протяженность фотографируемой полосы - 3500 километров. Объектив
с фокусным расстоянием 915-944,7 миллиметра позволял с больших высот получать снимки
масштаба 220-230 метров в 1 сантиметр. С помощью радиоэлектронной разведывательной
аппаратуры, установленной на самолете, можно было получать сведения о системах
радиотехнического обеспечения ПВО СССР.
В Вашингтоне Р. Биссел и другие причастные к программе У-2 лица ломали голову по
поводу исчезновения Пауэрса. Удивляло молчание Москвы: никакой информации. Через два
дня, 3 мая, было обнародовано сообщение НАСА, сфабрикованное в ЦРУ и тайно одобренное
президентом. В сообщении говорилось, что с 1956 года по программе изучения метеоусловий
верхних слоев атмосферы НАСА использует самолеты фирмы "Локхид" - У-2; один из таких
самолетов, выполнявший задание 1 мая 1968 года в воздушном пространстве Турции, пропал
без вести около 9 часов утра - возможно, потерпел катастрофу в районе озера Ван: пилот,
вылетевший с аэродрома Адана, находясь в районе Восточной Турции, докладывал, дескать, о
неисправности кислородного оборудования.
Сообщение это 4 мая появилось в газетах, но особого внимания не привлекло.
Руководство ЦРУ напряженно ждало реакции СССР на сообщение, но Москва безмолвствовала.
На пресс-конференции в Вашингтоне представители НАСА не дали сколько-нибудь
вразумительных ответов на вопросы журналистов.
На следующий день в Москве открылась очередная сессия Верховного Совета СССР.
Хрущев в своем докладе на ней обнародовал подробности инцидента с самолетом-разведчиком,
умолчав, однако, о том, что летчик жив, а части самолета и оборудование позволяют сделать
выводы о характере задач, которые он выполнял.
В тот же день представитель госдепартамента США выступил перед журналистами с
заявлением, в котором повторялась версия НАСА, дополненная, правда, тем, что самолет,
выполнявший исследовательский полет по программе НАСА, по всей вероятности, случайно
пересек советско-турецкую границу и оказался в пределах СССР.
Через час с небольшим после заявления госдепартамента снова выступил руководитель
отдела информации НАСА с уточняющим заявлением, что У-2 имел фотокамеры для
фотографирования облачности, что это невооруженный гражданский самолет. Он сказал также,
что если об этом самолете что-либо известно в СССР, то просит русских сообщить об этом,
чтобы не продлевать поиски.
Но в то время, когда в Вашингтоне пытались завуалировать миссию Пауэрса, из
американского посольства в Москве поступил сигнал, отбросивший все ложные версии. Он
произвел эффект разорвавшейся бомбы. Дело в том, что вечером 5 мая на приеме в посольстве
Эфиопии в Москве посол США Л. Томпсон случайно услышал разговор между заместителем
министра иностранных дел СССР Я. Маликом и шведским послом. Швед спрашивал, как
правительство СССР будет квалифицировать инцидент с У-2. "Не знаю, - сказал Малик, -
еще продолжаются допросы пилота". "Допросы пилота..." - эти слова как молния поразили
Томпсона. Он бросился в свое посольство и дал телефонограмму с грифом "Вне всякой
очереди" в Вашингтон. Она опоздала на 4 минуты: второе заявление НАСА уже передавалось
прессе {407}.
Заявления, сделанные в Вашингтоне, только подлили масла в огонь. 7 мая Хрущев вновь
выступил перед депутатами и сообщил, что летчик жив и находится в СССР, американские
официальные круги признали факт преднамеренного вторжения в воздушное пространство
Советского Союза. Президент Д. Эйзенхауэр подтвердил на пресс-конференции 11 мая, что
полеты американских самолетов-разведчиков над территорией СССР являются одним из
элементов системы сбора информации о Советском Союзе и проводились планомерно в
течение ряда лет. Он заявил, что "отдавал приказы о сборе любыми возможными способами
информации, необходимой для защиты Соединенных Штатов и свободного мира от внезапного
нападения и для того, чтобы дать им возможность провести эффективные приготовления к
обороне". Он заявил также, что эти мероприятия необходимы, так как в "Советском Союзе
секретность и тайны стали фетишем". На следующий день он отдал распоряжение прекратить
полеты У-2 над Советским Союзом {408}.
Инцидент с У-2 имел весьма серьезные последствия: намеченное на 16 мая в Париже
совещание в верхах не состоялось, хотя главы правительств США, СССР и Великобритании
прибыли в Париж; визит Эйзенхауэра в СССР, запланированный на 10 июня, был отменен,
отношения СССР с США ухудшились. Что касается разведывательных полетов американской
авиации над СССР, то они были прекращены.
Так закончился первый этап попыток США "открыть небо" над Советским Союзом,
проникнуть в тайны программ его вооружения, тщательно охраняемые при развернувшемся
состязании в военном могуществе двух сверхдержав.
Небезынтересна судьба самого Пауэрса. Она сложилась достаточно трагично. В августе
1960 года в течение трех дней в Колонном зале Дома Союзов в Москве проходил открытый
судебный процесс, на котором он был осужден Военной коллегией Верховного суда СССР на
10 лет... На суде присутствовали его родители и жена Барбара. В феврале 1962 года Пауэрса
обменяли на арестованного в США советского разведчика-нелегала Р. Абеля.
По возвращении в США Ф. Г. Пауэрс в 1963 году развелся с женой и в том же году
женился на сотруднице ЦРУ Сью Дауни, с которой ранее был связан по службе. Отношение
соотечественников к нему вначале было весьма негативным. Его обвиняли в том, что он не
взорвал свой самолет после его поражения, не покончил жизнь самоубийством с помощью
данной ему иголки с ядом, признал себя виновным на суде.
Однако главное, что волновало ЦРУ и руководство Пентагона, был вопрос, на какой
высоте произошло первое попадание ракеты в самолет Пауэрса. На суде в Москве (и раньше, на
допросах в КГБ) он говорил, что это произошло на высоте 68 тысяч футов (около 20 тысяч
метров). По возвращении в США он продолжал утверждать то же самое, но добавлял, что он
специально ввел советское следствие в заблуждение, подчеркивая эту высоту как
максимальную для У-2, хотя истинный потолок У-2-22 тысячи метров. Он говорил, что сделал
такое признание советскому суду для того, чтобы не подвергать опасности своих товарищей,
которые должны были выполнять разведывательные задания после него {409}. Однако военные
специалисты в США не хотели ему верить. Они ссылались на то, что У-2 № 360, на котором он
летел, до его полета проходил капитальный ремонт и не был столь надежен, как новые
самолеты, а поэтому его приборы могли дать погрешность. Некоторые коллеги Пауэрса
утверждали, что в разговорах с ними он называл высоту, на которой его поразила ракета,
равной 45 тысячам футов (15 тысяч метров).
Конструктор У-2 К. Джонсон, который специально приезжал (инкогнито) в Москву
посмотреть на обломки У-2 в парке имени Горького, пришел к выводу, что самолет был сбит на
меньшей, чем говорил Пауэрс, высоте. Высота поражения У-2-68 тысяч футов - подверглась
сомнению и комиссией Сената, которой Пауэрс давал показания {410}. Этот вопрос обсуждался
и десятилетия спустя на конференции "У-2: революция в разведке", проведенной в Вашингтоне
в 1998 году {411}. В ней принял участие и автор настоящей книги. Там я познакомился с
вдовой Пауэрса, а еще раньше - с его сыном Ф. Г. Пауэрсом во время его приезда в Москву.
Однако еще тогда, в 60-е, ЦРУ вскоре выступило с заявлением о добросовестном
выполнении Пауэрсом своих обязанностей в соответствии с контрактом и своим долгом
гражданина США. Он был принят на работу, реабилитирован в глазах общественного мнения.
Он получил все причитающиеся ему от ЦРУ деньги (2500 долларов в месяц за время
нахождения в заключении и по 1000 долларов за месяц службы в подразделении "10-10" с
лета 1956 года по май 1960 года, недополученных в соответствии с контрактом). В 1970 году он
написал книгу о своем полете. Руководство ЦРУ требовало ознакомить его с рукописью. Но
издательство было против. Получив отказ Пауэрса, ЦРУ осталось крайне недовольно
Глава VI. Бег к Армагеддону
В феврале 1960 года, возвратясь после визита в СССР, представитель США в ООН Генри
Кэбот Лодж сообщил правительству США, что русские продолжают лидировать в ракетной
гонке. И хотя Хрущев в частном разговоре с Лоджем сказал, что в действительности это не так,
да и полеты У-2 подтверждали это, в Америке продолжалась шумиха о "ракетном отставании"
Соединенных Штатов от Советского Союза {413}. В то время военно-промышленный комплекс
США набирал силу и вместе с министерством обороны требовал многомиллиардных
ассигнований на заказы новейших видов вооружений, и особенно ядерных ракет. Когда в 1961
году в Белом Доме утверждалась программа твердотопливных межконтинентальных ракет
"Минитмен", советники президента считали, что интересы национальной безопасности страны
не требуют принятия на вооружение такого количества (950) ракет "Минитмен". В один из тех
дней между президентом Кеннеди и министром обороны Робертом Макнамарой произошел
любопытный диалог:
- Как твое мнение, Боб? - спросил президент Роберта Макнамару, сообщив ему о точке
зрения своих советников.
- Что ж, они правы.
- Но почему же тогда нам нужно девятьсот пятьдесят ракет?
- Потому что это наименьшая цифра, которую мы можем предложить на Капитолийском
холме. Иначе нас там убьют {414}.
Министр имел в виду мощную агентуру военно-промышленных корпораций в конгрессе,
которая лоббировала заказы для оружейных магнатов.
Угрожающий рост влияния на политические дела в государстве военных монополий,
тесно связанных с генералами и конгрессменами, представляющими военно-промышленные
круги, и контролируемые ими средства массовой информации начал пугать даже крупных
политических деятелей Америки. Покидая пост президента в январе 1961 года, Д. Эйзенхауэр в
своем прощальном послании обратил внимание на то, что влияние военно-промышленного
комплекса "экономическое, политическое и даже духовное чувствуется в каждом городе,
каждой резиденции губернатора штата, в каждом учреждении федерального правительства".
Указывая на опасность такой политики, он подчеркивал, что "в деятельности правительства мы
должны остерегаться распространения неограниченного влияния военно-промышленного
комплекса, независимо от того, осуществляется ли оно намеренно или стихийно.
Потенциальная возможность для опасного увеличения власти такого комплекса существует и
будет существовать" {415}. Это предупреждение президента-республиканца прозвучало весьма
актуально.
1. Испытание на прочность: Берлин и Куба
В начале 60-х годов важнейшей целью американского правящего класса было стремление
сохранить и по возможности усилить военное превосходство над Советским Союзом и
странами социалистического лагеря в новых, изменившихся условиях, когда стратегическая
неуязвимость Соединенных Штатов безвозвратно отошла в прошлое. Американские
сторонники жесткой политики по отношению к СССР прилагали все усилия, чтобы не
допустить или, по крайней мере, отодвинуть какую-либо возможность достижения Советским
Союзом паритета в стратегическом оружии. В конце 1979 году, выступая в Лондонском
институте стратегических исследований, Г. Киссинджер откровенно признал: "Наша
стратегическая доктрина основывалась в очень большой степени, а может быть, даже
исключительно на нашей превосходящей стратегической мощи. Советский Союз никогда не
опирался на превосходящую стратегическую мощь" {416}.
Это признание свидетельствует о том, что и в те годы государственные деятели, стоявшие
на капитанском мостике Америки, знали, что достижения научно-технической мысли в СССР и
состояние его вооружений не представляют серьезной угрозы для США. Тем не менее Пентагон
изыскивал "надежные" способы уничтожения Советского государства в случае ядерной войны.
Нагнетанию страха перед возросшими возможностями СССР по нанесению эффективного
ответного удара в немалой степени способствовала и политика советского руководства, которое
всячески подчеркивало огромные боевые возможности советского ракетного оружия. В то же
время СССР во второй половине 50-х годов последовательно сокращал войска и силы флота
общего назначения. Были расформированы 63 дивизии и бригады, часть военных училищ,
поставлено на консервацию 375 кораблей. Если в 1955 году Советские Вооруженные Силы
насчитывали 5 миллионов 763 тысячи человек, то к 1959 году они сократились на 2 миллиона
140 тысяч человек, а в 1960 году планировалось новое сокращение на 1 тысячу 200 человек
{417}.
В США это рассматривалось как возрастающая угроза ракетно-ядерной войны. Считалось,
что СССР, который, как и царская Россия, всегда полагался на свои сухопутные войска, ныне
стремится достичь превосходства над США в стратегическом ракетно-ядерном оружии. Для
американцев, в течение столетий привыкших к тому, что их территория неуязвима для любого
противника, такая перспектива выглядела весьма угрожающей. Тем более что Хрущев не
скупился на рекламирование советской ракетно-ядерной мощи. В ноябре 1959 года он,
например, заявил: "Мы теперь накопили так много ракет, так много атомных и водородных
боеголовок, что, если на нас нападут, мы сможем стереть с лица земли всех наших вероятных
противников".
Такие заявления русских пугали американского обывателя. Истинную картину
соотношения ракетно-ядерных сил знали только несколько лиц в США, но они, как уже
говорилось выше, не могли раскрыть это для широкой общественности. В американских
городах начали строить атомные бомбоубежища, в школах и университетах проводились
атомные тревоги. Было хорошо известно, что ракеты того времени, особенно дальнего
действия, имеют очень низкую точность попадания. Это компенсировалось мощностью боевого
заряда, достигавшего 10 мегатонн и более. Поэтому и целью для ударов таких ракет могли быть
только крупноплощадные цели, и прежде всего крупные города-мегаполисы.
В связи с этим Макнамара в 1961 году выдвинул концепцию "городов-заложников". Она
предусматривала объявление определенных городов в США и СССР, которые в случае ядерной
войны подвергнуться ракетным ударам. Эта мера мыслилась как некая гарантия, согласованная
с Советским Союзом и призванная удержать СССР от ракетно-ядерного удара по США. В 1962
году министр обороны США выдвинул новую концепцию - "контрсилы". Она
предусматривала, как уже говорилось выше, внезапным ударом уничтожить основную часть
советских средств доставки ядерных боеприпасов и лишить СССР возможности ответного
удара, а затем угрозой ракетно-ядерной бомбардировки советских городов и уничтожения
населения "попытаться закончить войну на выгодных для себя условиях". Первой целью
становились теперь не военно-промышленные и административно-политические центры, а
позиции советских ракет, аэродромы авиации, средства ПВО. Их уничтожение делало
беззащитными города.
Таким образом, угроза удара по городам и массовое уничтожение мирных жителей (что
было краеугольным камнем фашистских взглядов на применение оружия фау в 40-х годах)
явилась неотъемлемой частью и новой стратегии Вашингтона. И хотя ставка на внезапный удар
прикрывалась оборонительной фразеологией, ее устрашающая суть была настолько явна, что
это признавали даже сами американские теоретики ядерной войны. "Главная трудность с идеей
стратегии контрсилы заключается в том, - писал Г. Киссинджер, - что ее почти невозможно
примирить с занятием позиции стратегической обороны" {418}. "Стратегия контрсилы, -
отмечал А. Уоскоу, - почти неизбежно отдает преимущество той стороне, которая первой
нанесет удар" {419}. Демагогическим было и утверждение творцов новой стратегии о том, что
она направлена главным образом против "военного потенциала" противника. Ракеты того
времени, с их все еще невысокой точностью попадания, не могли действовать достаточно
точно, надежно по компактным целям, какими являлись военные объекты. Так, например,
ракеты "Поларис", устанавливавшиеся на первых подводных лодках и запускавшиеся из
подводного положения, по признанию американских специалистов, в силу их малой точности
предназначались для ударов по крупноплощадным целям - по городам. По расчетам
Пентагона, уцелевшие после ответного удара средства американских сил ядерного нападения
должны были во втором ударе уничтожить 25 процентов населения противника и 70 процентов
его промышленности.
Д. Эллсберг, занимавшийся стратегическим планированием в Пентагоне и составлением
политических директив для Комитета начальников штабов, по этому поводу замечает:
"Наши планы предусматривали в случае, если войска США завязывали боевые
действия с русскими войсками в любом районе земного шара, и независимо от того,
как это случилось, нанесение полномасштабного ядерного удара по Советскому
Союзу всем ядерным оружием, имеющимся в нашем распоряжении, и как можно
быстрее, поражая все города в России и Китае, наряду с военными целями. Другими
словами, я видел в 1960 и 1961 гг. военные планы, нацеленные на развязывание
Соединенными Штатами всеобщей ядерной войны и нанесение первого ядерного
удара по СССР... Начальники штабов подсчитали, что это может привести к 325
миллионам убитых в России и Китае... А если вы добавите русский удар возмездия и
европейское оружие, можно говорить о войне, в которой погибнет не менее 500
миллионов человек. Таковы были американские планы всеобщего уничтожения"
{420}.
Советский Союз тоже не был ангелом, хотя угрозы Хрущева имели целью не запугать
Америку, а внушить ей, что в сферу интересов Советского Союза ей, Америке, вторгаться не
стоит.
Кризисы в социалистическом лагере, происходившие в 1956 году (а волнения и
беспорядки и раньше и позже), неоднократно свидетельствовали не только об ошибках власти,
но и о провоцирующей роли западных держав, выступавших в поддержку антисоветских и
антисоциалистических выступлений в странах Восточной Европы. И это естественно при
противоборстве в биполярном мире вызывало ответную реакцию противоположной стороны.
В конце 50-х годов одним из самых острых вопросов в отношениях между двумя
военно-политическими блоками - НАТО и ОВД - стала германская проблема. Немалую роль
в этом играли и личностные качества лидеров - Эйзенхауэра, Кеннеди и особенно Хрущева и
Ульбрихта, руководителя ГДР.
После кризисов 1956 года в стане социалистического содружества советское
правительство и лидеры союзных стран прилагали все усилия, чтобы укрепить лагерь
социализма, усилить влияние Советского Союза в "третьем мире".
В Европе главным политическим раздражителем был статус Западного Берлина. В центре
Германской Демократической Республики (ГДР) находился контролируемый державами
антигитлеровской коалиции Западный Берлин - витрина процветания Запада, реклама
западного образа жизни, весьма соблазнительная для немцев ГДР. Кроме того, Западный
Берлин был средоточием спецслужб НАТО. Все это крайне нервозно воспринималось как
правительством ГДР, так и руководством СССР.
В связи с этим усиление и удержание ГДР в социалистическом содружестве приобретало
первостепенное значение. Тем более что из ГДР все чаще поступали сигналы, тревожившие
Кремль. Так, 24 февраля 1958 года в Москву было направлено советским посольством в
Германии послание "О положении в Западном Берлине". В нем говорилось:
"В течение ряда лет Западный Берлин служит центром подрывной деятельности
западных держав против Германской Демократической Республики. Именно в
Берлине... происходит открытая борьба между капиталистической и
социалистической системами. Западный Берлин используется врагом для организации
различного рода политических провокаций и экономических диверсий против ГДР, а
также в качестве своеобразной пропагандистской витрины западного мира. Перед
немецкими друзьями стоит задача нейтрализовать эту деятельность... усилением
собственного влияния на эту часть города" {421}.
Посольство исходило из предположения, что "берлинский вопрос можно решать
независимо от урегулирования германской проблемы в целом путем постепенного
экономического и политического завоевания Западного Берлина" {422}. Посольство полагало,
что вопреки Потсдамским соглашениям и другим переговорам берлинская проблема
рассматривается Западом в отрыве от общеевропейских и общегерманских дел.
Немаловажным фактом, требовавшим принятия каких-то радикальных мер, стали
участившиеся случаи бегства восточных немцев в Западный Берлин, с перемещением их в
страны капиталистического мира, чаще всего в ФРГ. Секретарь ЦК КПСС Ю. Андропов 21
августа 1958 года в докладе членам Центрального Комитета партии говорил:
"За последнее время значительно усилился уход интеллигенции из ГДР в
Западную Германию. Количество переходов по сравнению с прошлым годом
увеличилось на пятьдесят процентов. За первые шесть месяцев этого года из
республики ушло 1000 учителей, 518 врачей, 796 человек из числа технической
интеллигенции, а также ряд видных ученых и специалистов. Как видно из ряда
немецких сообщений, основная причина ухода интеллигенции на Запад заключается в
том, что многие организации зачастую неправильно относятся к работникам
умственного труда".
Выход из этой ситуации виделся в том, чтобы СССР увеличил помощь Социалистической
единой партии Германии в усилении коммунистического влияния на немецкую интеллигенцию.
В результате было решено "устранить оккупационный статус" Берлина. Об этом и сделал
заявление Хрущев в форме ультиматума западным державам 27 ноября того же года: провести
за 6 месяцев переговоры о мирном договоре с Германией, в противном случае управление
советской зоной оккупации будет передано ГДР, с которой будет заключен мирный договор, а
статус Западного Берлина будет ликвидирован.
Военный представитель в Восточном Берлине генерал Шалин еще до выступления
Хрущева по германскому вопросу доносил 19 ноября 1958 года в ЦК КПСС: "Есть мнение, что
Англия и Франция в случае решительных действий правительств СССР и ГДР могли бы
согласиться на вывод войск из Западного Берлина, но США окажут противодействие этому"
{423}.
Но желаемое явно выдавалось за действительное. 14 декабря 1958 года в Париже
министры иностранных дел трех западных держав и ФРГ подтвердили "решимость своих
правительств обеспечить свои позиции и права относительно Берлина". Через два дня
собравшийся срочно там же Совет НАТО по берлинскому вопросу заявил:
"Ни одно государство не имеет права односторонне разрывать международные
соглашения. Действия Советского Союза относительно Берлина и его методы
разрушают доверие между нациями, которое составляет основу мира. Требования
Советского Союза создали серьезное положение, которому надо решительно
противодействовать" {424}.
Ключевую роль в дальнейшем развитии кризиса играло руководство Социалистической
единой партии Германии и лично В. Ульбрихт, опасавшийся "чрезмерного сближения" Москвы
и ФРГ. Советский посол М. Первухин после беседы с Ульбрихтом 5 декабря 1958 года доносил
в Москву:
"В. Ульбрихт сказал, что ГДР будет продолжать свою активную борьбу против
Бонна как по политической, так и по экономической линиям... Ульбрихт подчеркнул,
что основной национальной позицией, с которой можно разбить Аденауэра, является
показ возрождения германского милитаризма и фашизма, разоблачение агрессивных
планов германского империализма. Этому моменту будет в дальнейшем уделено
решающее значение в политике ГДР" {425}.
В беседе с советским послом Ульбрихт сказал, что настоящий момент является
поворотным пунктом в вопросе признания ГДР. "До сих пор население Западной Германии
верило, что ГДР в один прекрасный день будет присоединена к ФРГ. Теперь этот взгляд
меняется. Факт существования ГДР, прочность ее позиций доходит до сознания все более
широких слоев населения" {426}. Кроме того, Ульбрихт заявил советскому послу, что
"располагает документами, в которых изложены агрессивные планы НАТО, где
предусматривается возможность продвижения западнонемецких войск до Одера". Этот нажим
Ульбрихта на Москву, нагнетание страхов как среди советского руководства, так и
собственного народа, преследовали вполне очевидные цели сохранения ГДР как суверенного
государства, укрепления внутреннего положения ГДР и СЕПГ.
Тем временем бегство на Запад через Берлин усиливалось. "В прошлом году через
Западный Берлин ушло свыше 90% всех беженцев, тогда как в 1957 г. - менее 44%, -
сообщало посольство. - Население ГДР с 1950 по 1958 г. сократилось на 997,5 тысячи
человек" {427}.
Все более обнаруживалась неспособность властей Восточного Берлина определить
истинные причины развертывавшихся событий. 15 сентября 1959 г. член политбюро и
секретарь ЦК СЕПГ А. Нойман говорил советнику-посланнику В. В. Кочемасову, что
"усиление враждебной деятельности в ГДР за последнее время, несомненно, объясняется
страхом правящих кругов ФРГ перед разрядкой международной напряженности и стремлением
путем провокаций на территории ГДР воспрепятствовать этому процессу" {428}.
Ни в Восточном Берлине, ни в Москве не находили достаточно политически гибких
выходов из складывающейся критической ситуации. Делался сугубо идеологический вывод:
"остановить империалистов" в Германии, Берлине. Идея стены в Берлине, которая
препятствовала бы потоку беженцев, вынашивалась еще во второй половине 50-х годов в
Восточном Берлине и в Москве. Но только на заседании Политического консультативного
комитета ОВД 3-5 августа 1961 года она получила оформление. Ульбрихт требовал
радикальных решений. Хрущев колебался. Он хотел более гибких подходов, но в сочетании с
давлением на Запад. Он, как говорилось выше, уже предъявлял западным державам 27 ноября
1958 года ультиматум: покинуть в течение 6 месяцев Западный Берлин, чтобы сделать его
свободным городом, но фактически подчиненным ГДР. Характерен разговор Хрущева с
Кеннеди во время их первой встречи в Вене в июле 1961 г. Хрущев заявил: "Мирный договор
...Закладка в соц.сетях
