Жанр: История
Иллюзионист
...повеял.
- Странно, что Дух осенил тебя, а не меня.
- Ничего странного. Люди, которым бывают видения, редко их понимают. Вспомни
Даниила. Но тебе не в чем себя винить. Может быть, ты и не понимал, но действовал
правильно, когда окрестил этих людей.
- Но когда я тебе об этом рассказал, ты был другого мнения.
- Правда. Но тогда я не был просветлен Святым Духом.
- Понятно, - сказал Кефа.
- Во всяком случае, - продолжал с удовлетворением Иаков, - встреча оказалась
очень удачной. Я думаю, нам не стоит беспокоиться о Савле. Его идеи настолько дикие и
он выражает их настолько грубо, что они вряд ли будут иметь вес. Мы будем держать его
на коротком поводке, и он не причинит нам вреда.
- Ты полагаешь? - сказал Кефа.
- Конечно. Он будет сотрясать воздух впустую. Вот увидишь, через пару лет никто
и не вспомнит Савла и его злых ангелов.
- А если миссия... - сказал Кефа.
- Разве это важно? Твое видение, как я его понимаю, не было приказом. Скорее
разрешением, скажем так. В свете этого разрешения ты... сделал то, что сделал в Кесарии.
Кефа крякнул.
- Я собираюсь вернуться, - сказал он.
Иаков нахмурился:
- А надо ли?
- Да. Я понял, в чем моя миссия.
- Савл отберет у тебя хлеб.
- Я не собираюсь соревноваться с Савлом. Иаков вздохнул:
- Ну если ты действительно полагаешь, что твой долг носиться за чужеземцами...
- Он встал. - Я иду в Храм. Может, пойдешь со мной?
Они вышли на прохладную вечернюю улицу, круто идущую под горку. В створе
домов Кефа увидел новый ряд крестов на горизонте.
- Не знаю почему, - сказал Иаков, - но я никогда не видел ангела. Думаю, не
было необходимости посылать его мне. Скажи мне, Кефа, как они выглядят.
- Что? - переспросил Кефа.
- Ангелы. Ангел, который освободил тебя из тюрьмы, как он выглядел?
На мгновение Кефу ослепил луч заходящего солнца, проникший между домами.
Кефа нахмурился и ничего не сказал.
- Ты не очень любишь говорить об этом, да? - заметил Иаков. - Знаешь, не
следует так к этому относиться. Слишком много скромности - это неправильно, Кефа.
- Возможно. - Какое-то время они шли молча. Вдруг Кефа вскинул голову: - Что
"Савл" значит по-гречески? - спросил он.
- Ты же знаешь, я не говорю по-гречески, - сказал Иаков.
Они свернули во двор Храма.
VII. Империя
По мнению очевидцев, тот факт, что следующим человеком, назначенным на пост
прокуратора Иудеи, был освобожденный раб, свидетельствовал об упадке императорского
двора.
Своим возвышением Феликс был обязан расположению к нему императора и
рекомендации иудейского первосвященника, который оказался в Риме в момент отставки
Кумана. Феликс был беспринципен, амбициозен и изобретателен. Все три его брака
связывали его с семьями благородного происхождения, хотя ходили слухи, что для
заключения третьего брака понадобились услуги чародея. Прибыв в провинцию, он
энергично бросился решать проблему разбойников-зелотов, наводнявших горную
местность. Начал он с того, что пригласил на встречу их предводителя, предоставив ему
гарантии безопасности, и отправил его в Рим в кандалах.
Решительность Феликса поначалу приносила плоды. Его жесткие меры против
бандитов увенчались успехом. Тысячи разбойников-националистов, а также их
сторонников в сельской местности были схвачены и убиты. Горные дороги на какое-то
время опять стали безопасными для приверженцев центральной власти.
Чего нельзя было сказать о городе. Под самым носом у оккупационных войск новое
поколение борцов сопротивления принесло в религиозную столицу новую угрозу:
политические покушения. Сикарии, то есть "люди с кинжалами", обычно действовали во
время праздников. Они смешивались с толпой, пряча под одеждой небольшие кривые
ножи, их традиционное оружие, зарезали свою жертву и снова исчезали в толпе. Одной из
их первых жертв стал первосвященник, рекомендовавший Феликса на его пост. Похоже,
он был убит по приказу Феликса. Убийцы ненавидели священника за его умеренные
взгляды; Феликс ненавидел его, поскольку тот осмелился критиковать то, как правитель
исполнял свои обязанности. Было заключено соглашение. Неудивительно, что после этого
Феликс не мог избавить Иерусалим от наемных убийц.
С провидцами ему повезло больше. Проповеди богодухновенных прорицателей
становились все популярнее. Собирая толпы доверчивых людей и взвинчивая их до
религиозного исступления, провидцы уводили их в дикие удаленные районы, суля
показать сверхъестественные знаки близящегося конца угнетения. Знаком, который они
чаще всего видели, была пыль от копыт приближающейся кавалерии Феликса. Самым
изобретательным среди этих провидцев оказался египтянин, который привел огромную
толпу на Оливковую гору над Иерусалимом, пообещав, что по его слову городские стены
рухнут, а гарнизон сдастся. Большинство легковерных были убиты на месте, египтянин
бежал.
Но времена, когда провинцию можно было усмирить жестокостью, прошли. Теперь
такие меры приводили к прямо противоположному результату. Религиозные и
политические фанатики, между которыми в этой стране никогда не было большой
разницы, забыли о прежних различиях и объединились для организации народного бунта.
Началось запугивание людей, сотрудничавших с властью. Видных граждан убивали, а их
дома грабили. Шел дым от горящих деревень, чьи жители предпочли примириться с
императором, которого они знали, а не с Богом, которого они могли так и не узнать.
По мере того как история провинции приближалась к своей кровавой развязке, в
самом сердце империи был предпринят еще один шаг к анархии. В течение тринадцати
лет империей правил человек, который не искал власти: ученый либерал-заика, чьи
недостатки не перерастали размер частных слабостей. Через два года после того, как он
послал освобожденного раба Феликса править Иудеей, ученый император умер, назвав
преемником своего пасынка. Во второй раз за семнадцать лет императорский трон занял
молодой человек, чей характер абсолютно не соответствовал верховной власти.
Город был в восторге от всего нового.
Каждый день толпа из молодых богатых бездельников, безработных артистов,
отставных военных, скучающих женщин из высшего общества и юношей, сбежавших с
уроков, собиралась в углу Римского форума, чтобы услышать последнюю новинку с
Востока.
Это была новая философия. Возможно, это была новая религия. Сначала они не
поняли. Потом решили, что это своего рода религия наоборот. Боги оставались на своих
местах, если кому-то это было необходимо, но поклоняться им не требовалось. Напротив,
к ним следовало относиться с презрением. Они были тиранами, врагами человечества.
Когда толпа услышала это первый раз, все затаили дыхание и посмотрели в небеса;
но удара молнии не последовало. На следующий день проповедник был на прежнем
месте. Он сказал, что говорил об одних и тех же вещах на протяжении нескольких лет,
однако никакого вреда это ему не причинило. Боги, как только встречают сопротивление,
оказываются трусами. А возможно, их вовсе нет. Возможно, они существуют лишь в
воображении людей. Это, по большому счету, не имело значения. Значение имело то
место, которое идея существования богов занимает в сознании людей. Страх, подчинение
правилам, соблюдение обрядов, предназначенных угождать и умиротворять, - все это
цепи. А люди, невзирая на свои грандиозные иллюзии, - лишь узники в огромной
тюрьме. И он пришел, чтобы показать им путь к освобождению.
Проповедник говорил, что предлагает им свободу. Свободу и возвращение их
неотъемлемого права. Поскольку они не принадлежат этому миру и все в глубине души
знают об этом. Они пришли из лучшего мира. Их обманули; а все религии, которые
разослали своих священников и их прислужников по всей земле, увековечили этот обман.
Настало время открыть правду. Боги - фантомы. Создатель - жестокий деспот.
Божества, истинные божества, - это сами мужчины и женщины.
Ничто не шокировало публику так, как эта последняя фраза. Сперва наступила
гробовая тишина, а потом послышался нервный смех. Они привыкли к тому, что богами
становились императоры, но даже император должен умереть, прежде чем сделаться
бессмертным. Одна только мысль, что сами люди - боги, должна была навлечь
неминуемое наказание.
- Вас научили страшиться этой мысли больше, чем чего-либо, - говорил
проповедник. - Поэтому вы не можете этого понять.
Он рассказал им историю, популярную в его стране. Первый мужчина и первая
женщина жили в прекрасном саду. Их Создатель поставил одно условие: им нельзя было
есть плод определенного дерева. Они съели плод и были наказаны. Это было дерево
познания. Есть плод им запретили, потому что если бы они его попробовали, то узнали
бы, кто они на самом деле: узнали бы, что они боги. Наказание заключалось в том, что их
выгнали из сада и они стали смертными: подверженными болезням, старости и смерти.
Они должны были жить в мире, который из-за их непослушания стал враждебным в своей
вопиющей материальности.
Их лишили всего, что у них было, сказал проповедник, кроме знания, которое они
украли; этого Создатель не смог их лишить. Но одно поколение сменялось другим в
тяжком труде и неопределенности, и знание стиралось из памяти под грузом забот, тонуло
в море лжи и бесчисленных, бессмысленных правил, по которым он велел им жить. В
конце концов они так запутались, что начали верить, будто все, что с ними случилось,
было их виной, и стали смотреть на знание и на любую попытку понять свое положение
со страхом и подозрением.
История эта вымышленная, объяснял проповедник, но ее смысл правдив. Это
свидетельствовало о глупости священников в его стране, так как они не поняли смыла
истории и не запретили ее. Теперь он предлагает эту историю им, своим слушателям, как
иллюстрацию их собственного положения. Поскольку они тоже сбиты с толку и напуганы.
Они что-то потеряли и не знают, что именно.
Мужчинам и женщинам, которые слушали эти слова, показалось, будто что-то
дрогнуло в самой глубине их души. Им напомнили о чем-то, непонятно о чем... о чем-то,
что они когда-то знали. О силе, которой когда-то обладали? О месте, где когда-то жили?
Обо всем этом и ни о чем из этого, о чем-то совершенно другом... И они почувствовали
острую, необъяснимую ностальгию.
Озадаченные, странно возбужденные, подшучивающие друг над другом, но полные
раздумий, они приходили снова и снова, чтобы послушать его. Они покорно внимали
странному мифу о вспышках света, пронизывающих паутину вещества. Когда он сказал
им, что проститутка - это символ великой тайны, они поначалу слушали его с улыбкой,
но вскоре перестали улыбаться. Когда он сказал им, что, дабы стать свободными, им
необходимо лишь знать, что они свободны, и не соблюдать нравственные законы, и
обратить инстинкт, который практически поработил их, в орудие освобождения, - они не
поверили ему и расходились молча.
Они слушали, размышляли, спорили и приходили снова. Однажды он поразил их
чудом. Кто-то уронил перстень в жаровню, стоящую на тротуаре в аркаде близ Форума;
проповедник засунул руку в угли. Перстень, когда он достал его, почернел, но на коже не
было никаких следов.
Они попросили показать другие чудеса, но он отказался. Он сказал, что сделал это,
только чтобы показать: плоть можно победить. Он сказал, что он здесь не для того, чтобы
их развлекать.
Они приводили с собой друзей. С каждым днем толпа на Римском форуме
становилась все больше. Он стал своего рода знаменитостью, этот странный иудей (или
кто бы он там ни был), который говорил вещи, которые никто раньше не осмеливался
говорить, мог касаться огня голыми руками и заставил их почувствовать острую тоску по
чему-то - по свободе? силе? далекой родине? - чего они никогда не знали.
Слушатели заволновались только раз или два. Это было, когда неподалеку
остановился крытый паланкин, который несли четверо рабов; человека внутри видно не
было. Тогда люди расступались, освобождая дорогу, но паланкин никогда не продвигался
в глубь толпы, всегда оставаясь в стороне. После того как паланкин исчезал из виду, люди
успокаивались, но было заметно, что некоторое время они слушали проповедника
невнимательно.
Он не делал никаких замечаний по поводу паланкина и не задавал никаких вопросов
о его пассажире. Они тоже молчали. Проповедник был в городе недавно и понимал, что о
некоторых вещах они знают больше, чем он.
В лучах заходящего солнца море казалось листом золота. По правому борту была
земля, но они не собирались заходить в гавань. Под яркими звездами можно идти всю
ночь: небо было безоблачным. Мачты скрипели - дул сильный юго-западный ветер. Они
будут на Родосе к вечеру следующего дня. Пока плавание шло гладко, не считая морской
болезни Марка, и было даже приятным.
Кефа сидел у руля и, нахмурившись, смотрел на горизонт.
Не надо было ездить в Антиохию. На что он рассчитывал? Положить конец ссоре
между Савлом и Иаковом? Невозможно примирить того, кто не хочет мириться. Он
только ухудшил положение своей неуклюжестью.
И позволил Савлу поведать о таких вещах, о которых он предпочел бы никогда не
слышать.
Савл был рад его видеть. Даже больше чем рад: он был в восторге. Обратной
стороной его вспыльчивого характера было необыкновенное душевное тепло. Савл был
полностью лишен мелочности, сдержанности или расчета: он отдавал себя целиком, без
изъяна. Кефа ценил это редкое качество - способность забыть о себе и давать
безоговорочно, не считаясь с риском. Однако в Савле это сочеталось с гордыней, которая
не допускала преуменьшения его роли. Сочетание этих качеств, чистосердечности и
гордыни, помноженное на высочайший интеллект, который приводил Кефу в восхищение,
делало Савла человеком, которого нельзя было недооценивать. А они его недооценили -
в основном Иаков. "Я думаю, нам не стоит беспокоиться о Савле. Он не причинит нам
вреда".
Возможно, то же самое говорили филистимляне об ослепленном Самсоне, когда он
протягивал руки, чтобы обрушить крышу им на головы.
Он не мог справиться с проблемой, которой озадачил его Савл. Она была ему не по
плечу. Иаков не смог бы тоже. Савлу следовало бы обращаться к самому Господу,
поскольку никого другого он не стал бы слушать.
По движению воздуха Кефа уловил, как натянулись паруса, и обернулся. На фоне
неба паруса выглядели огромными и призрачными. Корабли красивы. Даже такое старое
корыто, как это, которое раскачивали даже спокойные волны, а в шторм оно бы, без
сомнения, вертелось, как ведро. И все же это была крепкая лодка. Настоящее грузовое
судно. Он спросил, что они везут. Древесину на Родос, где они возьмут новый груз, и
соленую рыбу для доставки в Рим.
Он улыбнулся, узнав о соленой рыбе. Он знал, откуда она. Он мог назвать добрую
половину людей, которые поймали и засолили рыбу и изготовили бочки. Это была
единственная приятная мысль за всю неделю.
Кефа тяжело вздохнул; упадок духа сулил плохие предзнаменования для миссии, за
которую он взялся. Не следовало ему ездить в Антиохию, но в тот момент он был
убежден, что это правильно. Может быть, не стоит ехать в Рим?
Он отбросил эту мысль. Неуверенность в себе была его главным недостатком.
И еще трусость.
Он должен придерживаться своих принципов, несмотря ни на что. Выработать такие
принципы было уже само по себе нелегко, но, когда решение принято, следует проявить
твердость характера и руководствоваться ими.
Но Савл все так запутал.
- Я вижу, ты не требуешь, чтобы они соблюдали правила питания, - сказал Кефа,
проведя несколько дней среди новообращенных Савла, когда все ели мясо, зная, что оно
куплено на базаре, а не у еврейского мясника.
- Конечно, не требую, - сказал Савл. - Это чушь. Какая разница, как была
зарезана овца? В любом случае Иаков не держит своих обещаний. Он по-прежнему
посылает людей шпионить за мной. Двое шпионов были здесь две недели назад.
- Надеюсь, ты не думаешь, что я приехал шпионить? - сказал Кефа.
- Я знаю, что это не так, - сказал Савл.
Невзирая на определенные душевные страдания, Кефа все же сделал это. Он
заставил себя это сделать, так как считал, что Савл прав. Он заставил себя есть вместе с
ними. Сначала пища застревала у него в горле, но потом стало легче.
Но когда он уже был готов поздравить себя с налаживанием отношений с Савлом и с
победой над самим собой, произошли одна за другой две вещи.
Во-первых, Савл поделился с ним кое-какими зародившимися у него идеями,
которые, по его мнению, сделают их Путь более привлекательным для греков.
- Ты должен понять, - объяснял Савл, - речь не идет о том, чтобы сделать его
легче. Речь идет о придании ему понятной им формы. Например, греки равнодушны к
пророчествам. Они раньше никогда о них не слышали.
Кефа неуверенно кивнул. Пророчества были доказательством. Но то, о чем говорил
Савл, имело смысл.
- От многих вещей придется отказаться, - сказал Савл. - Но на их месте... - В
его глазах появилось странное выражение, которое удивило и обеспокоило Кефу: это был
какой-то благоговейный страх. - Потрясающе, - продолжал Савл, - но все началось с
упражнений для ума, и чем больше я упражнялся, тем очевиднее становилось...
- Говори по существу, - сказал Кефа.
И Савл сказал по существу. С отступлениями, пояснениями, примерами и
выдержками из языческой философии, которые Кефа плохо понимал и не скрывал этого.
Савл даже сделал экскурс в особенности арамейского языка. Он говорил три часа: в углу
стояли песочные часы. Тем не менее он сказал по существу, и сказал это так ясно и четко,
что даже Кефа, который в какой-то момент закрыл руками уши (Савл этого не заметил),
не мог притвориться, будто не понял сказанного.
Он дал Савлу последний шанс взять свои слова назад.
- То есть ты предлагаешь, - сказал он, стараясь не выдать в голосе волнения, от
которого мог бы задохнуться, вырвись оно наружу, - дабы иметь больше
новообращенных, говорить им, будто тот, кто, как я точно знаю, был человеком и кого ты
вовсе не знал, был не человеком, а богом?
- Не просто богом, - сказал Савл, - а Богом с большой буквы.
В результате, когда на следующее утро от Иакова прибыла очередная группа
доброжелателей, Кефа послушался не разума и даже не сердца, а своего желудка. Он
отвернулся от Савла и новообращенных и ел отдельно с гостями.
Слово "лицемер!", презрительно брошенное Савлом, звучало у него в ушах как
приговор его вечному стремлению идти на компромисс.
Император-властелин мира лежал на спине со свинцовым листом на груди.
Он приоткрыл один глаз, когда к нему приблизился Симон, сопровождаемый
охранниками, и закрыл его снова.
Охранники с бряцанием остановились, отдали честь и сделали что-то шумное
своими копьями. Император открыл оба глаза и снял с себя свинцовый лист. Он сел и
сделал недовольный жест, будто обнаружил муху у себя в стакане. Охранники двинулись
в обратный путь, грохоча, будто сталкивающиеся корабли, и заняли свои места вдоль
стен.
Перед Симоном был миловидный юноша лет восемнадцати, с маленькими, странно
светлыми голубыми глазами, которые смотрели так, будто им доставило бы удовольствие
созерцать то, на что обычно люди смотреть не любят.
Бледные глаза смотрели на него без всякого интереса.
- Что ты здесь делаешь? - сказал император.
- Великий цезарь позвал меня.
- Да? - сказал цезарь. - Не помню для чего.
Глаза осмотрели Симона с головы до ног и с ног до головы. Вдруг лицо императора
просветлело:
- Ты любишь музыку?
- Да, цезарь.
- Скажи, что ты думаешь об этом.
Император поднялся с ложа и странной походкой, сочетающей маленькие шажки и
горделивый вид, направился к небольшому инкрустированному столику, на котором
лежала лира. Он взял ее в руки, тронул струны и с томным выражением начал петь тонким
дрожащим голосом, сам себе аккомпанируя.
Симон приказал своему лицу обратиться в камень.
Песня кончилась. Император постоял, будто размышляя о своем выступлении, потом
отложил лиру.
- Ну как?
Голос выражал удовлетворение, переходящее в торжество. Глаза выдавали тревогу.
- Игра цезаря на лире достойна императора, - сказал Симон, - но, если бы я не
слышал этого исполнения, я бы не поверил, что такое возможно.
- Хорошо, правда? Я собираюсь принять участие в конкурсе, когда у меня будет
время. Они, знаешь, устраивают музыкальные конкурсы в Греции. Тебе нравится Греция?
- Да, цезарь. Восхитительная страна.
- Ты так думаешь? Я тоже так думаю. Знаешь, я бы хотел там жить, но это
невозможно. Совершенно невозможно. - Он нагнулся вперед и прошептал: - Дела
государственной важности.
- Да? - сказал Симон, едва удержавшись, чтобы не отпрянуть. - На плечах цезаря
огромное бремя.
- Да, это правда. - Император отвернулся и сделал патетический жест рукой в
сторону лиры. - И быть артистом! Ты представляешь, что это значит? Быть артистом?
- Это дано немногим, цезарь. - (Едва уловимая вспышка в бледных глазах
служила предостережением.) - А талант, которому я только что был свидетелем,
возможно, встречается раз в поколение.
- Так часто?
- Цезарь должен простить меня, - пробормотал Симон, - я могу сравнивать лишь
с тем, что я знаю. Я никогда не слышал, чтобы на лире играли так... поэтично.
- Средний пассаж, ты не считаешь, что в нем было слишком много экспрессии, что
было бы лучше, если бы я исполнял его более сдержанно?
- О нет, цезарь. Нет. Пассаж был исполнен идеально с точки зрения
выразительности.
- А голос? Что ты можешь сказать о голосе?
- Потрясающе мелодичен, цезарь. Меня поразило владение голосом и... его
чувственность.
- Правда? Очень приятно слышать. У меня, знаешь, были сомнения насчет голоса.
Час в день я лежу с грузом на груди, чтобы развить легкие. Мне кажется, это правильно,
да?
- Искусство требует жертв, как известно цезарю.
- Или ты считаешь, это бесполезная трата времени? Голос и без того хорош?
- На мой взгляд, голос цезаря нельзя улучшить, - в отчаянии сказал Симон. - Но
цезарю лучше видно.
Буравивший Симона бледно-голубой взгляд был беспощадно ясен.
- Никто не говорит мне правды, - сказал Нерон, - потому что я император.
Какое-то время его глаза внимательно смотрели в глаза Симона, потом их
выражение изменилось. Император театрально взмахнул руками, будто что-то внезапно
вспомнил.
- Ты еврей! Человек, который проповедует на Форуме!
- Да, цезарь.
- Почему ты сразу не сказал? Я тебя позвал не для того, чтобы говорить о музыке.
Да ладно. Давай сразу приступим к делу. Скажи мне, все то, о чем ты говоришь, правда?
- Я так думаю, цезарь.
- Все это насчет нарушения закона? Это правда? Насчет власти? Насчет богов? Это
правда? Что люди могут делать все, что захотят? - Он строго посмотрел на Симона.
Симон почувствовал, как покрывается потом.
- Я так думаю, цезарь.
Император сделал шаг назад и, склонив голову, внимательно оглядел Симона. Потом
направился в дальнюю часть комнаты, сделав жест, будто подзывал собаку.
Симон пошел за ним.
Император приблизился к окну, выходящему на балкон. Симон следовал за ним на
почтительном расстоянии. Нерон кивком велел ему подойти вплотную, покосившись на
охранников.
- Подальше от них, - шепотом сказал он.
- А... да, - сказал Симон.
- Что бы ты сказал, - прошептал император, - если бы я признался тебе, что
вчера ночью убил человека?
Симон сглотнул слюну. Шепот продолжался.
- Заколол его. Взял его кошелек. Сбросил тело в клоаку. Что бы сказал на это? А?
А?
Симон незаметно сделал глубокий вздох:
- Я бы сказал, что это пример нарушения закона, цезарь.
- Я знал, что ты будешь доволен. Что бы ты сказал, если бы я признался, что сделал
это не один, а по меньшей мере четырнадцать раз?
Симон закрыл глаза.
- Потерял дар речи? Я так и думал. Я так и думал, что ты будешь удивлен. Но ты
здесь ни при чем. Я дошел до всего этого сам. Выйти одному на улицу ночью - темнота
так возбуждает, правда? - и сделать то... чего нельзя. Это искусство, ты знаешь. Ощутить
свободу. И опасность. Я абсолютно беззащитен, понимаешь: со мной может что угодно
случиться. Нужна такая смелость.
- Да, - сказал Симон.
- Ты понимаешь, что это искусство?
- Да, - сказал Симон, - я понимаю.
Симон посмотрел в окно. Перед ним простиралась территория дворца, украшенная
мрамором и мозаиками, с охранниками и статуями. За ее пределами обычные граждане
Рима занимались своими повседневными делами.
- Ты ведь не думаешь, что я сумасшедший? - спросил мальчик, стоящий рядом.
- Такого логического ума, как у цезаря, я не встречал много лет, - сказал Симон.
- Я всегда был силен в логике, - сказал Нерон, - но мои учителя этого не
понимали. У меня было ужасное детство.
Он вернулся к столику, на котором стояла лира. Казалось, он потерял интерес к
разговору. Он взял инструмент в руки и тронул струны.
- Скажи, что ты думаешь об этом, - сказал он.
Музыка была бесконечной.
Кто-то на удачу приколол к подоконнику летучую мышь вверх тормашками. Когда
Кефа проходил мимо, она слабо трепыхалась.
- Вавилон, - пробормотал он.
Его тошнило от этого города. Дышать было нечем. От грязной реки исходила вонь.
Всю ночь ему не давал спать лязг повозок. С нищетой, до которой не пал даже его народ,
соседствовала роскошь, вызывавшая тошноту. Он видел колонны, и храмы, и дворцы, и
отряды гигантского роста светловолосых солдат, и мужчин, похожих на женщин, и
полуобнаженных женщин, и проституток, которые выглядели как дети, и ничего не
понимал, более того, не понимал ни слова из языка, на котором они говорили.
Он еле поспевал за идущим впереди Марком.
- Сжалься над моим возрастом, - проворчал он.
- Извини, - сказал Марк. - Меня как будто несет. Этот город странно на меня
действует.
- Тебе нравится здесь?
Марк покраснел:
- Здесь... все так необычно, правда?
Они шли торговым кварталом, слишком быстро для Кефы и слишком медленно для
Марка. Они направлялись к Римскому форуму. Так настоял Кефа. Они были в Риме уже
два дня, но еще не приступили к делу, ради которого приехали. Марк хотел "ознакомиться
с городом"; дядя Марка, у которого они остановились, сказал, что им следует отдохнуть.
Отдохнуть? Как можно отдохнуть в этом чумном городе?
- Сегодня, - строго сказал Кефа за завтраком, - м
...Закладка в соц.сетях
