Жанр: История
Иллюзионист
...,
оставалось жить неделю. Они казались такими злодеями, что поначалу Деметрий
чувствовал лишь облегчение оттого, что их скоро заберут. Один из них походил на борца
- не человек, а гора мускулов; он был одержим демоном, который не давал ему говорить
иначе, нежели посредством хрюканья и бульканья, а на месте ушей у него были два
отверстия, окруженные неровными хрящевыми буграми. Другой грабитель был совсем
маленький и почти без лба. Деметрий долго украдкой изучал их, пока до него не дошло,
что коротышка - это мальчик, возможно не старше его самого.
Деметрий с удовольствием поговорил бы с мальчиком, но никак не мог решиться.
Физическое уродство пугало его. Он думал, что его собственное тело было сильным,
здоровым и красивым лишь по чистой случайности и что можно заразиться уродством,
вступив с ним в близкий контакт.
Из двух других заключенных один был старым религиозным фанатиком. Весь день
он лежал в углу на соломенной подстилке, глядя своими слезящимися старческими
глазами на что-то, чего не видели другие. Часто он бормотал себе под нос какие-то
обрывки, похожие на стихи, молитвы и куски Священного Писания. Иногда его голос
взлетал до крика, и тогда он ораторствовал, приподнявшись на локте здоровой руки и
рассыпая обвинения, пока не выбивался из сил или пока не подходил охранник и не бил
его ногой, чтобы он замолчал. Его пытали. Правая рука у него была сломана и
безжизненно висела, а большой палец оканчивался вместо ногтя гноящимся обрубком.
Власти явно были уверены, что он зелот.
Последний заключенный был слабоумным, который думал, что живет в Вавилоне.
Разговоры в такой ситуации были практически невозможны. После робкой попытки
заговорить с зелотом, встреченной ледяным молчанием, и сбивчивого разговора со
слабоумным Деметрий оставил эти потуги и погрузился в раздумье. Он пришел к
следующему выводу: тот факт, что пути пятерых человек сошлись в темнице, не несет,
несмотря на всю свою важность, совершенно никакого смысла. От такого наблюдения
был один шаг до идеи о том, что мир, несмотря на всю свою важность, также является
совершенно бессмысленным. Идея ему понравилась. Она соответствовала всему его
жизненному опыту.
Он присутствовал при таинстве. Он купил вещь и не мог обладать ею. Он даже не
мог ее назвать. Когда он пытался ее найти, она оборачивалась чем-то другим. Ее поиски
поглотили его настолько, что все остальное перестало существовать. Как только он
поймет, что это, он освободится от нее.
Он имел ее всеми мыслимыми способами. Лежащей ничком и сбоку, спереди и
сзади, поддерживаемой подушками или согнувшейся, на четвереньках или стоя, когда ее
ноги опирались о стену, когда он поддерживал ее руками и вход ее был широко открытым
и мягким, как бархат, и манящим, и он входил в нее. Он потерял счет завоеваний и
открытий. Он исчерпал все ресурсы своей культуры и воображения, он перепробовал все
аллегории животного мира и совокуплялся с ней как заяц, бык, обезьяна, гиена, краб,
горностай. Сопротивляясь природе, он заставлял ее быть сверху. Он протыкал ее
фаллосом, языком, рукой, надевал наконечник из слоновой кости. День за днем он входил
в нее, обуреваемый желанием найти ее, обладать ею. Каждый раз по окончании
уничтожающего спазма он находил только себя.
Он изменил тактику и попытался выманить секрет. Он ласкал ее и дразнил,
пробуждая в ней огонь, его пальцы блуждали от влажных раскрытых губ к зарослям волос
и шелковистым долинам, вновь возвращаясь, чтобы поглаживать, сжимать и мять
маленькую твердеющую ягодку. Однажды он влил в нее вино и слизывал и высасывал
солоноватую сладость, но она рассмеялась, и он понял, что это была лишь забава. В конце
концов его всегда захватывало собственное желание. И, приходя в себя после бешеной
гонки за облегчением, он снова понимал, что зря потратил силы.
- Ты околдовала меня, - упрекал он ее. В шутке была доля правды.
Она лежала лицом вниз среди подушек, и свет лампы блестел на гладкой, чуть
маслянистой коже ее спины. Он думал, не является ли ее странность плодом его фантазии.
Может быть, в саду нет никаких тайн, как нет на свете непорочной шлюхи.
Она перевернулась, явив его глазам хорошо знакомые, но остающиеся загадочными
изгибы ее податливого тела: холмы, равнины и тенистые долины.
- Я только выполняла свою работу, - улыбнулась она.
Выйдя из борделя, Симон бесцельно бродил по улицам, затем, поддавшись
внезапному порыву, свернул к набережной. Был теплый вечер, с моря дул бриз, и в
воздухе стоял крепкий запах моллюсков, идущий из красильни. Он стоял, наблюдая за
судами, покачивающимися на воде, и знал, что должен покинуть город.
Он отправился в путь на рассвете следующего дня, пока не успел еще изменить
решение.
Он путешествовал, как обычно, без багажа и пешком. Дорога, которую он выбрал,
вела с равнины на восток, в горы. Вскоре после полудня на него напали разбойники.
Он не сопротивлялся, лишь отвернул голову от приставленного кинжала.
- Деньги, - потребовал человек с кинжалом. Их было четверо. Не поворачивая
головы, Симон прикинул расстояние. Прежде бы он...
- Я небогатый человек, - сказал он.
Человек с кинжалом засунул левую руку за пояс Симона и стал тщательно
ощупывать материал. Короткое движение лезвия - и пояс распался надвое. На землю
упала золотая монета. Человек с кинжалом взвесил в руке пояс, усмехнулся и снова
приставил кинжал к горлу Симона.
- Теперь - да, - кивнул он.
- Можете их взять, - сказал Симон. - Вернее, раз уже взяли, можете оставить их
себе. Но на них лежит проклятие.
После короткого замешательства трое разбойников расхохотались. Четвертый,
неуклюжий увалень с краденым мечом легионера на поясе, нервно спросил:
- Что еще за проклятие?
- Отравление, порча и вечные муки, - пояснил Симон. - Премилая троица.
Человек с кинжалом нажал приставленное к горлу лезвие так, что чуть пониже уха
выступила кровь.
- Не пытайся нас одурачить, - сказал он.
- Мне это не нравится, - проговорил увалень.
- Разденьте его, - приказал человек с кинжалом.
Симона раздели. На нем осталась только набедренная повязка. Одежда была
внимательно изучена на предмет потайных мест, а когда стало очевидно, что в ней ничего
больше не спрятано, отброшена в сторону. Наблюдавший за этим человек с кинжалом
перевернул одежду носком ноги и посмотрел на Симона. Что-то его тревожило.
- Почему ты один? - резко спросил он.
- Мне так нравится, - сказал Симон.
- Чепуха. Никто не ходит в этих местах в одиночку без веской причины. Кто ты?
Симон молчал.
- Крысиная Морда, обыщи все вокруг и посмотри, нет ли здесь еще кого-нибудь?
Самый молодой грабитель бросился выполнять приказ и, вернувшись, сказал, что
никого не увидел.
Главарь убрал кинжал от шеи Симона и в задумчивости провел пальцем по лезвию.
Оно было очень острым.
- Ты бродишь один со всей этой кучей денег, - сказал он. - Без слуги, без багажа,
без осла. Без всего. Почему? В чем тут дело?
- Деньги не представляют для меня ценности, - сказал Симон.
Двое разбойников так и покатились со смеху, в восторге пихая друг друга локтями.
Человек с кинжалом велел им заткнуться. Увалень сделал недовольное лицо.
- Не нравится мне это, - сказал он.
- Еще раз спрашиваю, - сказал человек с кинжалом. - Кто ты?
- Я проповедник, - сказал Симон.
Острие ножа снова впилось в его горло пониже уха.
- Я не дурак. Я уже видел тебя где-то прежде. Не помню где, но то, что ты не
проповедовал, это точно.
Трое других разбойников насторожились.
- В любом случае, - спросил Крысиная Морда, - зачем проповеднику все эти
деньги?
- Я ведь говорил, - сказал Симон. - На этих деньгах лежит проклятие. Ими
нельзя пользоваться.
Он заметил, что их глаза расширились и стали затуманиваться, как у детей, которые
поняли, что игра, в которую они играли, может оказаться опасной.
Человек с кинжалом засмеялся, но как-то неуверенно:
- Зачем ты тогда их носишь при себе? Почему не избавишься от них?
- Я не могу от них избавиться, - сказал Симон. - Они мои, потому что проклятие
- мое. Деньги - знак проклятия. Я не могу избавиться от проклятия.
- О чем он говорит? - раздраженно спросил разбойник с лицом, действительно
напоминающим крысиную морду.
- Проклятие передается с деньгами? - переспросил человек с кинжалом.
- Разумеется, - сказал Симон. - Только два человека могут его снять. Тот, кто
наложил это проклятие, и я.
Нож пополз вверх и остановился на его ухе.
- Тогда сними его.
- Это не так просто, - сказал Симон. - Я могу это сделать, только если найду
правильное применение этим деньгам. Если существует правильное применение.
Четвертый разбойник, толстый коротышка с детским лицом, следил за разговором с
нарастающим замешательством. Наконец его лицо прояснилось от внезапно пришедшей
ему мысли.
- Когда мы его будем убивать? - сказал он.
- Почему, - не отставал человек с кинжалом, - они прокляты?
Он начинал нравиться Симону, который увидел в нем скрытую способность к
теологии.
- Насколько я понимаю, - сказал он, - потому, что я попытался их использовать,
чтобы купить Святой Дух.
Какое-то время все молчали. Человек с кинжалом неожиданно сплюнул на землю:
- Я знаю, кто ты. Ты - Симон Волхв.
- Нет.
- Да, да. Я тебя узнал. У меня хорошая память на лица. Я видел тебя в Себасте, ты
показывал фокусы на рыночной площади. Люди говорили об этом неделями. Они
говорили, - он сделал паузу, - ты можешь летать.
- Я больше не занимаюсь магией.
- В тебе сидит дьявол, - сказал человек с кинжалом.
Снова наступила тишина, но другого характера. Увалень застонал.
- Отдайте ему его проклятые деньги, пусть уходит, - взмолился он.
Человек с кинжалом сделал шаг назад. Он был напряжен и зол.
- Ты издевался над нами, да? - сказал он.
- Вы не поняли, - сказал Симон. - Я теперь проповедник. Я посвятил себя
правде, а не иллюзиям.
- Неужели? Что же ты проповедуешь?
- Собственно говоря, - сказал Симон, - я учу людей нарушать закон, но говорить
вам об этом нет смысла, поскольку вы его и так нарушаете. - Он смотрел в их
непонимающие лица. - Может быть, вы хотели бы стать моими учениками?
Пояс с деньгами упал к его ногам. Он его поднял.
- Убирайся, - прорычал человек с кинжалом. Увалень бросил ему его одежду.
Симон поймал ее.
- Теперь проваливай.
Разбойник с детским лицом наблюдал за происходящим с выражением полного
недоумения. Он едва сдерживался.
- Вы его отпускаете? Вы ему отдаете деньги?
- Он колдун.
- А деньги!
Разбойник с детским лицом двинулся на Симона. Человек с кинжалом преградил ему
путь:
- Он опасен, дурак.
- Мне он не кажется опасным.
- Мне тоже, - сказал Крысиная Морда. - Мне кажется, нож войдет в него, как в
сыр.
- Идиоты! - заорал увалень. - Вы что, не понимаете, кто он? Да он мог
превратить всех нас в...
Он схватился за пояс и обернулся, но было поздно. Крысиная Морда выхватил у
него меч и бросился на Симона, как дикий кот. Руки Симона были заняты одеждой и
поясом с деньгами, и единственное, что он мог сделать, - это инстинктивно вскинуть
руки, чтобы защитить свою грудь. По крайней мере так он думал. Но нападавший увидел
что-то совсем другое. После первого удивительно неточного броска Крысиная Морда
дико замахал мечом, который рубил только воздух. Сделав несколько нелепых выпадов,
он отпрянул, мертвенно-бледный, и выронил меч. Четверо разбойников, словно в трансе,
принялись медленно отступать, вытаращив глаза. Потом, издав странный звук, больше
похожий на кудахтанье, чем на крик, одновременно повернулись и бросились наутек.
Симон смотрел на них, пока они не скрылись из виду. В задумчивости он стал
одеваться. Одевшись, он посидел в тени валуна и отдохнул. Потом поднялся и зашагал
обратно туда, откуда пришел.
Хозяин борделя был жирной тушей с маленькими подозрительными глазками. Он
встретил вопрос Симона с немедленной враждебностью:
- С чего мне ее продавать? Она хорошо работает. У нее куча клиентов.
- Однако, думаю, они не часто возвращаются.
- Что ты хочешь сказать?
- Она несдержанна на язык, верно? У нее независимый ум. Только не говори мне,
что твои клиенты приходят сюда за этим.
- Может быть, да, может быть, нет.
- Однажды она прочла мне лекцию о том, что я не умею готовить.
- Чего-чего?
- К тому же, - сказал Симон, - у нее самое уродливое лицо из всех шлюх, каких я
только видел.
- Я называю его своеобразным, - сказал хозяин борделя. - Мы не пользуемся
такими словами в этом заведении.
Симон достал из складок туники небольшой увесистый холщовый мешочек,
который звякнул, когда он положил его на стол. Хозяин борделя опустил жадный взгляд и
снова вскинул голову:
- Зачем она тогда тебе нужна, раз в ней нет ничего хорошего? Знаешь, я забочусь о
своих девочках. Не хочу, чтобы они попали в плохие руки.
- Я предлагаю выкупить ее, - сказал Симон. - Что она будет делать, став
свободной, это ее дело.
Хозяин борделя внимательно на него посмотрел и вновь погрузился в созерцание
холщового мешочка. Развязал его, высыпал на стол кучку монет и пересчитал их. Сложил
их в три аккуратных столбика и провел вдоль каждого ногтем большого пальца.
- Ладно, - сказал он. - Но, учитывая нынешнюю ситуацию с деньгами и то, что
она из хорошей греческой семьи, да к тому же рассталась с девственностью совсем
недавно...
- Не считай меня за дурака, да и девственность, по моему скромному разумению,
не бывает первого или второго сорта, - проговорил Симон. - Пойми. Я предлагаю тебе
деньги, чтобы выкупить эту женщину. И я не дам ни одной драхмы больше и, по личным
причинам, ни одной драхмы меньше. Я не собираюсь торговаться.
Симон и хозяин борделя смотрели друг на друга поверх трех маленьких столбиков
золотых монет. Хозяин борделя вздохнул.
- Я еще об этом пожалею, - сказал он.
Он доковылял до подножия лестницы, выставил с трудом подбородок из складок
жира и выкрикнул:
- Елена!
- Елена? - прошептал Симон. - Царица, наложница и троянская шлюха. Неужели
ее так зовут? А мне и в голову не пришло спросить.
Кефа чинил свои сети.
Естественно, они не принадлежали ему, но после двух сезонов он знал их как свою
ладонь: каждый узелок, каждую прореху, каждую заплату, выгоревшую на солнце больше,
чем соседние, каждый крепкий кусок ткани. Его проворные руки любовно касались их.
Скоро наступит время вечерней трапезы. Он жил и столовался у Малахии, которому
принадлежала лодка. Малахия болел, но теперь поправлялся. Благодаря Кефе его лодка
продолжала работать, пока он сам не мог рыбачить: иначе ему пришлось бы ее продать.
Это была отличная лодка, но не так хорошо слушалась руля, как когда-то собственная
лодка Кефы. С хорошей лодкой всегда тяжело расставаться.
Мимо прошел продавец гранатов с корзинами, подвешенными на длинном шесте, и
поздоровался. Кефа ответил на приветствие. Люди здесь были дружелюбными и не
задавали вопросов. В приморском городе всегда было много приезжих. Если человек сам
не рассказывал о себе, к нему не приставали с расспросами.
Солнце садилось в окрашенные малиновым цветом тучи, и море казалось
посеребренным. Завтра будет хороший день. Но через несколько недель погода
испортится. Это побережье считалось опасным. Шквальный ветер может налететь в
любой момент. Мореплаванию Кефа учился на Озере, которое славилось своими
неожиданными шквалами; но на Озере защиту можно было найти на берегу. Здесь же на
много миль подряд берег составляли голые скалы и отвесные утесы, и укрыться от
бушующего моря было негде.
Он не вернется на Озеро. Он думал об этом и решил, что это было бы неправильно.
Тогда ему казалось, что в маленький приморский город его привел случай, но, как только
он здесь очутился, он понял, что это верное место. На какое-то время.
Близилась зима. Рыбы будет мало, да и в любом случае Малахия шел на поправку.
Скоро ему будет пора уходить. Он узнает, когда настанет этот день.
Он удовлетворенно улыбнулся. В его жизни была простота, которая его радовала. У
него было все необходимое. У него было время: да, у него было время.
Он закончил штопать порванное место и отложил иглу. Он не будет строить планы.
Что-то близилось, но было еще далеко. Когда это придет, он будет знать, что оно
предназначено для него.
- Давай, - сказал Симон.
Она умело двигалась под ним, время от времени заставляя его двигаться быстрее, но
никогда не доводя его до неуправляемой спешки, всегда давая ему отдохнуть, расслабляя
мышцы. Было очень важно не потерять контроль. Эта потребность каждый раз доводила
его до полного уничтожения, после которого необходимо было все начинать с начала.
- Еще немного, - сказал он, и потом ему пришлось сдерживать себя, когда она его
сжала. Это превратилось в ритуал - выполнять движения страсти, не давая ей подчинить
себя.
Уже близко. Он уже чувствовал близость цели и, как только ощутил это, оказался в
ее власти и дрогнул в ответ. Он должен подчиниться... идти вперед...
Опять слишком быстро. Он специально сбился с ритма и стал думать о постороннем,
пока не почувствовал, что удовольствие удалилось и потеряло свою остроту. Тогда он
неистово бросился ему навстречу и тотчас потерялся в трепещущих тоннелях. О, это
божественное и опасное желание, увлекающее его за собой. Следовать за ним опасно, не
следовать, когда оно засасывает, толкает и гонит тебя, невозможно. Оно было
неуправляемым и одновременно управляло им, заставляя подчиняться своей движущей
силе и засасывающему водовороту. Дальше и дальше, глубже и глубже, в темный омут...
нет, слишком опасно - и он со стоном отпрянул. Потом момент шаткого равновесия,
желания подчиниться и не подчиняться, сохранить контроль усилием воли, которая уже
была нерешительной и слабой...
Он отчаянно пытался овладеть собой, но с каждым мгновением его желание
становилось все тверже и острее, превращаясь в скалу, наполненную огнем, который
должен был вырваться наружу и излиться...
Он закричал от боли: это было подобно смерти. Но он заставил себя отступить, не
поддаться безумию. Сопротивление отняло все силы. Захлестнутый изнеможением, он
знал, что проиграл. Его тело было отравлено. Его разум - опустошен.
Проходило время.
Это началось медленно. Сперва он увидел вспышку света. Кровь потекла по венам:
его тело было живым, а не мраморным. Покалывание в руках и ногах, начавшееся где-то в
нижней части позвоночника. За покалыванием, как только он почувствовал его,
последовал странный холод, похожий на прохладу разреженного горного воздуха. И
казалось, само вещество его стремится туда, где ощущалась разреженность, будто его тело
пропускают через сито, отсеивая тяжелые элементы. Холод охватывал все его члены, пока
он не перестал их чувствовать. Затем центр холода в его позвоночнике стал расширяться.
Он чувствовал, как затихает пульсация в пояснице и животе, прекращается покалывание в
корнях волос. Холод охватил позвоночник. Когда он добрался до шеи, Симон подумал,
что перестанет дышать. И его дыхание замедлилось, но было ровным.
Он стал бесплотен. Оставался лишь мозг в своей костяной клетке. Он чувствовал,
как вес черепа пригибает его к земле.
Он попытался шевельнуть челюстью, но сухожилия исчезли. Холод охватил его
череп.
Ничего не осталось, кроме света.
Ничего не осталось, кроме света.
Но как только это стало ясно, появилась темнота. Если бы не было темноты, было бы
неясно, что есть свет.
Итак, были свет и темнота.
Свет создал темноту, чтобы было ясно, что есть свет.
Но тогда были уже три вещи, а не две. Свет, темнота и Мысль. Потому что темнота
появилась благодаря Мысли, порожденной светом.
Таким образом, Мысль была первым творцом. Все созданное впоследствии было
создано Мыслью.
Мысль порождалась светом и тяготела к темноте, которую создала. Она стремилась
к свету, так как происходила от него, но также стремилась к темноте, так как сама ее
создала. Из непрерывной борьбы этих стремлений родилось время, и время создало
мироздание, а Мысль наполнила мироздание формами.
Мысль видела все эти творения и любила их, так как они были созданы ею, и
чуралась их, поскольку они не происходили от света.
Так как она любила их, она хотела рассмотреть их. Она двинулась к самому краю
света, чтобы рассмотреть вещи, ею созданные.
Она достигла самого края и потянулась к ним.
Они увидели ее над собой и преисполнились стремлением к ее красоте. Они
потянулись к ней.
Она упала в темноту.
Она пыталась вернуться к свету, но густая темнота не давала ей взлететь, а формы
толпились вокруг нее, мешая освободиться. Они заключили ее в тело, подобное их
собственным, в вязкую ячейку, подверженную времени, изменению и распаду. Так как
они не были способны понять ее красоту, а лишь форму, в которой она была заключена,
они оскорбляли эту форму и заставляли ее страдать. Она переходила из одной формы в
другую, терпя гонения и унижения, пока почти полностью не забыла свою истинную
природу. В конце концов она подверглась самому ужасному вырождению, какое только
возможно.
В теле блудницы Дух Божий ждет ее искупителя.
Деметрий заметил, что мужчина, который не говорил, а лишь хрюкал и булькал, и
мальчик, у которого не было лба, привязаны друг к другу. Они заботились друг о друге,
насколько это было возможно. Когда приносили еду - чуть теплую серую массу из бобов
и ячменя, - мальчик съедал свою порцию, а мужчина отдавал ему часть своей. Мальчик
понимал звуки, издаваемые мужчиной, и разговаривал с ним. Однажды, когда тюремщик
пнул его товарища, мальчик яростно бросился того защищать. Тюремщик был так
удивлен, что не нанес ответного удара.
Деметрий подумал, не приходятся ли они друг другу отцом и сыном, но с
содроганием отмел эту мысль.
Сидя или лежа в зловонном подземелье в компании калеки, урода и безумца,
Деметрий проводил время в раздумьях о своей жизни. Ему казалось, что над ним сыграли
непонятную злую шутку. Он никогда не был хозяином своей судьбы даже в той степени, в
какой ими были эти два урода, делившие с ним камеру. А все из-за того, что он родился
рабом.
Это предопределило все события его жизни. Однако была еще одна движущая сила.
Время от времени перед ним брезжило подобие свободы, но, как только он приближался к
ней, она ускользала. Сам того не осознавая, он стремился к свободе, которая не положила
бы конец его рабству - для беглого невольника не было прощения, - но сделала бы
рабство несущественным. Он осмелился мечтать о том, чтобы владеть чем-то, чего был
лишен его хозяин. Но его попытки понять, что представляет собой эта непостижимая
вещь, и найти ей применение всегда заканчивались неудачей. Судьба смеялась над ним.
Он раб и должен знать свое место.
Он осознал, что никому не дано убежать от себя. Любая попытка сделать это
приводила к еще большей зависимости. Если бы он не забыл, кто он такой, и не
присоединился бы к паломникам, отправившимся посмотреть на чудо, до которого ему не
было дела...
- Тебе не следовало ходить туда, - сказал мальчик, у которого не было лба.
Деметрий вздрогнул от неожиданности. Мальчик смотрел на него ясными живыми
глазами.
- Не следовало ходить куда? - спросил Деметрий с опаской.
- Туда, где они тебя схватили.
- Откуда ты знаешь, что я думал об этом?
Мальчик нахмурился и стал похож на демона.
- Иногда я могу читать мысли людей, если они испытывают сильные чувства.
Деметрий сел, прислонившись спиной к стене, и задумался. Подумав немного, он
решил, что понял, в чем дело. Указав на взрослого грабителя, он спросил:
- Таким образом, ты понимаешь, что он говорит?
- Да. И потому что он мой друг. - Мальчик нерешительно улыбнулся. - Они
прогнали меня из моей деревни за то, что я могу читать чужие мысли. Они думали, в меня
вселился демон.
Конечно, подумал Деметрий, как же иначе. Впервые в жизни он понял, что
единственное, что имеет значение, - это доброта. Он стал размышлять об этом и
задумался, почему добрые люди оказываются в тюрьме, а злые управляют провинциями.
- Разумно предположить, - изрек зелот, глядя в потолок, - что никому из нас не
следовало быть там, где нас арестовали, иначе нас бы не арестовали.
Он впервые проявил какой-то интерес к обитателям камеры. Деметрий с
благодарностью повернулся к нему.
- Вы полагаете, - сказал он с надеждой наладить диалог, - что главное в жизни
- оказаться в нужном месте?
- Десница божья настигнет тебя в любом месте, - напыщенно сказал зелот. Затем,
вероятно почувствовав разочарование Деметрия, добавил: - Главное в жизни - знать,
где ты находишься.
- Или кто ты, - тихо сказал Деметрий.
- Я знаю, где я нахожусь, - неожиданно сказал слабоумный.
Взрослый грабитель засмеялся, - по крайней мере, Деметрий принял это за смех. У
него тряслись плечи, и он фыркал, словно подавился. Мальчик обнял его и тоже стал
смеяться.
Деметрий смотрел на них и чувствовал боль в глубине души. Он подумал, что они не
родились разбойниками. Они не знали, для чего они родились, как и он не знал своего
предназначения. Люди рождались, скитались какое-то время и умирали.
Он подумал, как глупо они будут выглядеть распятыми на кресте.
Симон Волхв бродил по дорогам Иудеи и Самарии и дошел до Финикийского
побережья. Он странствовал не один, с ним была женщина по имени Елена. Он говорил,
что она Дух Святой. Другие говорили, что она проститутка.
Он проповедовал везде, где бывал. Везде, где он проповедовал, собирались толпы
людей, которые слушали его с изумлением и негодованием. Однако почти везде
находились люди, которые принимали его слова всерьез. Они задавали ему вопросы и
приглашали его и его спутницу к себе домой, а после его ухода пытались применить на
практике то, чему он их учил.
Симон проповедовал следующее.
Человек - это искра огня, запутавшаяся в паутине тьмы. Как это произошло -
тайна, неведомая даже самому Творцу мироздания, ослепленному своей бесконечной
властью и полагающему, что другого Бога нет. Мы можем предположить, что изначально
существовало два мира: света и тьмы, или духа и материи; а потом произошла катастрофа,
в результате которой семена света стали пленниками тьмы.
Поэтому в человеке есть две стороны - темная и светлая. Тьма, п
...Закладка в соц.сетях
