Жанр: История
Семья Тибо
...малыш: только полное доверие, только взаимная откровенность,
иначе все наши надежды пойдут прахом.
- В воскресенье? - пробормотал Жак.
Он был сбит с толку: выигрыш достался ему без всякой борьбы. Ему даже
почудилось на мгновенье, что его опять заманили в ловушку, которой он не
заметил. Но он тут же устыдился своих подозрений, В самом деле, Антуан ему
лучший друг. Жаль только, что он такой старый! Так, значит, в воскресенье?
Зачем так скоро? Теперь он сам не знал, так ли уж ему хочется повидаться с
другом.
В воскресенье Даниэль сидел подле матери и рисовал, когда вдруг залаяла
собачонка. В дверь позвонили. Г-жа де Фонтанен отложила книгу.
- Мама, я сам, - сказал Даниэль, обгоняя ее по дороге в прихожую.
Безденежье заставило их отказаться от горничной, а теперь вот уже
месяц, как они обходились и без кухарки Николь и Женни помогали вести
хозяйство.
Госпожа де Фонтанен прислушалась, узнала голос пастора Грегори и с
улыбкой пошла ему навстречу. Тот схватил Даниэля за плечи и разглядывал его,
хрипло смеясь.
- Как? Не на воздухе, не на прогулке, oy*, в такую чудесную погоду?
Что же, так никогда и не займутся эти французы ни греблей, ни крикетом -
никаким спортом?
______________
* Мальчик (англ.).
Так невыносим был вблизи блеск его маленьких черных глаз, в которых
радужная оболочка заполняла все пространство между веками, не оставляя места
белкам, что Даниэль отвернулся с принужденной улыбкой.
- Не браните его, - сказала г-жа де Фонтанен. - К нему должен прийти
товарищ. Помните этих Тибо?
Кривясь и морщась, пастор пытался вспомнить, потом вдруг с дьявольской
энергией потер одна о другую свои сухие ладони, так что из них словно искры
посыпались, и его рот растянулся в странном безмолвном смехе.
- О, ye *, - выговорил он наконец. - Бородатый доктор? Хороший, славный
молодой человек. Помните, какое было у него удивленное лицо, когда он пришел
проведать нашу воскресшую малютку? Он хотел измерить термометром ее
воскрешение! oor fellow!** Но где же наша darli g? Тоже сидит взаперти в
такой солнечный день?
______________
* Да (англ.).
** Бедняга! (англ.).
- Нет, не волнуйтесь. Женни на улице с кузиной. Еле уговорила их
позавтракать. Пробуют новый фотографический аппарат... который Женни
получила ко дню рождения.
Даниэль, придвинувший пастору стул, поднял голову и взглянул на мать, -
ее голос при последних словах дрогнул.
- Да, кстати о Николь, - сказал Грегори, садясь. - Никаких новостей?
Госпожа де Фонтанен покачала головой. Ей не хотелось говорить на эту
тему при сыне, который, услышав имя Николь, бросил на пастора быстрый
взгляд.
- Но скажите мне, oy, - спросил тот живо оборачиваясь к Даниэлю, - в
котором часу ваш бородатый приятель-доктор явится нам надоедать?
- Не знаю. Часам к трем, наверно.
Грегори выпрямился, извлекая из своего пасторского жилета широченные,
как блюдце, серебряные часы.
- Very well!* - воскликнул он. - У вас еще почти час впереди, лентяй вы
этакий! Скиньте куртку и пробегитесь вокруг Люксембургского сада, установите
новый рекорд в беге! Go o !**
______________
* Прекрасно (англ.).
** Марш! (англ.).
Юноша переглянулся с матерью и встал.
- Хорошо, хорошо, оставлю вас вдвоем, - сказал он лукаво.
- Хитрый мальчишка! - пробормотал Грегори и погрозил ему кулаком.
Но как только они остались с г-жой де Фонтанен наедине, его безволосое
лицо потеплело, глаза сделались ласковыми.
- А теперь, - сказал он, - пора мне обратиться к вашему сердцу, dear.
Он сосредоточился, как для молитвы. Потом нервным движением запустил
пальцы в свои черные космы, взял стул и уселся на него верхом.
- Я его видел, - объявил он, глядя на побледневшую г-жу де Фонтанен. -
Я пришел по его просьбе. Он раскаивается. Как он несчастлив!
Он не спускал с нее глаз казалось, обволакивая ее своим
непреклонно-радостным взглядом, он пытается умерить боль, которую сам же ей
причинял.
- Он в Париже? - пробормотала она, не думая о том, что говорит, - ведь
она знала, что Жером сам заходил позавчера, в день рождения Женни, и оставил
у консьержки в подарок дочери фотографический аппарат. Где бы он ни был, он
никогда не забывал поздравлять своих с семейными праздниками. - Вы его
видели? - спросила она растерянно, и ее лицо выразило смущение.
Долгие месяцы она непрестанно думала о нем, но это были все мысли
неопределенные, смутные, теперь же, когда о нем зашла речь, она словно
оцепенела.
- Он несчастлив, - настойчиво повторил пастор. - Он терзается
угрызениями совести. Та жалкая тварь по-прежнему выступает в театре, но он
питает к ней отвращение и не желает ее больше знать. Он говорит, что не
может жить без жены, без детей, и я думаю, что он говорит правду. Он просит
у вас прощения он согласен на любые условия, только бы остаться вашим
супругом он просит вас отказаться от мысли о разводе. Ныне лицо его - я это
ощутил - точно лик праведника он теперь прямодушен и добр.
Она молчала, устремив глаза вдаль. Ее полные щеки, немного отяжелевший
подбородок, мягко очерченный нежный рот - все дышало такой
снисходительностью и добротой, что Грегори решил: она прощает.
- Он говорит, что вы оба должны в этом месяце предстать перед судьей
для примирения, - продолжал Грегори, - и только затем начнется вся эта
бракоразводная канитель. И он умоляет простить его, ибо он действительно в
корне переменился. Он говорит, что он совсем не такой, каким кажется, что он
лучше, чем мы думаем. Я тоже так полагаю. Он теперь хочет работать, если
сумеет подыскать какую-нибудь работу. И если вы согласитесь, он будет жить
здесь, вместе с вами, вступив на стезю обновления и исправления.
Он увидел, как искривился ее рот, задрожал подбородок. Она передернула
плечами и сказала:
- Нет.
Тон был резкий, взгляд горестный и надменный. Ее решение казалось
бесповоротным. Грегори откинул голову, закрыл глаза и долго молчал.
- Look here*, - сказал он потом совсем другим голосом, далеким и
холодным. - Я расскажу вам одну историю, которая вам неизвестна. Это история
о человеке, который любил. Итак, слушайте. Еще совсем молодым человеком он
был обручен с бедной девушкой, такой доброй и красивой, так любимой богом,
что и он ее полюбил... - Его взгляд стал тяжелым. - ...всей душой, -
договорил он с особой интонацией. Потом, словно с трудом вспомнив, на чем он
остановился, продолжал уже гораздо быстрее: - И вот что произошло после
свадьбы: этот человек понял, что его жена любила не только его, что она
любила другого человека, который был их другом и бывал у них в доме как
брат. Тогда бедный муж увез жену в далекое путешествие, чтобы помочь ей
забыть но он понял, что отныне она будет любить лишь его друга и никогда не
полюбит его и начался ад. Он увидел, что прелюбодеяние вошло в плоть его
жены, и вошло в ее сердце, и наконец проникло ей в душу, ибо она стала
несправедлива и зла. Да, - проговорил он сурово, - это было поистине
страшно: она стала злой из-за того, что ей помешали любить и он тоже стал
злым, потому что вокруг них было лишь отрицание. И как вы думаете, что же
сделал тогда этот человек? Он стал молиться. Он думал: "Я люблю человеческое
существо, и ради него я должен отвергнуть зло". И в радости позвал он жену
свою и своего друга к себе в комнату, протянул им Новый завет и сказал: "Я
сам пред лицом бога торжественно сочетаю вас браком". И все трое заплакали.
Но потом он сказал: "Не бойтесь: я ухожу и никогда больше не помешаю вашему
счастью". - Грегори прикрыл ладонью глаза и произнес совсем тихо: - Ах,
dear, какое великое воздаяние божье - память об этой самозабвенной любви! -
Он поднял голову. - И как он сказал, так и сделал: оставил им все свое
состояние, ибо был несметно богат, а она бедна, как Иов
многострадальный{243}. И уехал далеко-далеко, на другой конец света, и я
знаю, что он живет одиноко вот уже семнадцать лет, без денег, зарабатывая
себе на жизнь, так же, как я, простым помощником санитара в Chri tia
cie ti t ociety.
______________
* Послушайте (англ.).
Госпожа де Фонтанен смотрела на него с волнением.
- Погодите, - живо сказал он, - теперь я доскажу вам, чем это
кончилось. - Его лицо дергалось костлявые пальцы, лежавшие на спинке стула,
внезапно переплелись. - Он думал, бедняга, что оставляет им счастье и увозит
с собою все злобное и дурное но тут-то и скрыта тайна господня: злое
осталось там, с ними. Они посмеялись над ним. Они изменили Духу, Приняли
жертву его со слезами, но в сердце своем они глумились над ним.
Распространяли о нем ложь по всему ge try*. Пускали по рукам его письма.
Обратили против него его мнимую покладистость. Заявили даже, что он оставил
жену без единого пенни, чтобы жениться в Европе на другой женщине. Чего
только не наговорили они! И обманом добились обвинительного приговора против
него в деле о разводе.
______________
* Здесь: по кругу знакомых (англ.).
Он на секунду опустил веки, издал хриплый кудахчущий звук, встал и
аккуратно поставил стул на прежнее место. Выражение муки бесследно исчезло с
его лица.
- Так вот, - снова заговорил он, наклоняясь к неподвижно застывшей г-же
де Фонтанен, - такова Любовь, и так непреложно прощение, что если бы сейчас,
вот в эту минуту, эта дорогая мне коварная женщина вдруг пришла и сказала:
"Джеймс, я возвращаюсь ныне под ваш кров. Вы снова станете моим бесправным
рабом. Когда мне взбредет в голову, я снова посмеюсь над вами..." - так вот,
я ответил бы ей: "Придите, возьмите то малое, что есть у меня. Я благодарю
бога за ваше возвращение! И приложу такие великие усилия, чтобы быть
по-настоящему добрым в ваших глазах, что и вы тоже станете доброй: ибо Зла
не существует". Да, в самом деле, dear, если когда-нибудь моя Долли придет
ко мне, чтобы просить приюта, именно так я и поступлю. И я не скажу ей:
"Долли, я вас прощаю", - но только: "Да хранит вас Христос!" И слова мои не
канут в пустоту, ибо Добро - единственная в мире сила, способная
противостоять Отрицанию!
Он умолк, скрестил руки, схватил в горсть свой угловатый подбородок и
закончил певучим голосом проповедника:
- Так же должны поступить и вы, госпожа Фонтанен. Ибо вы любите это
существо всей вашей любовью, а Любовь - это Праведность. Христос сказал:
"Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев,
то вы не войдете в Царство Небесное".
Несчастная женщина покачала головой.
- Вы его не знаете, Джеймс, - прошептала она. - Нельзя дышать одним
воздухом с ним. Он всюду приносит зло. Он опять разрушил бы наше счастье.
Заразил бы детей.
- Когда Христос прикоснулся рукой к язве прокаженного, не рука Христова
стала заразной, но прокаженный очистился.
- Вы говорите, что я люблю его, - нет, это неправда! Я слишком хорошо
его знаю. Знаю, чего стоят все его обещания. Я слишком часто прощала.
- Когда Петр спросил Христа, сколько раз прощать брату своему, до семи
ли раз, Христос отвечал: "Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти
раз".
- Говорю вам, Джеймс, вы не знаете его!
- Но кто вправе думать: "Я знаю брата своего"? Христос сказал: "Я не
сужу никого". А я, Грегори, говорю: тот, кто живет жизнью греховной, не
смущаясь и не сокрушаясь в сердце своем, тот еще далек от часа истины но
близок к часу истины тот, кто плачет оттого, что его жизнь греховна. Я
говорю вам, что он раскаялся, у него был лик праведника.
- Вы не знаете всего, Джеймс. Спросите у него, как он поступил, когда
этой женщине пришлось бежать в Бельгию, спасаясь от преследования
кредиторов. Она уехала с другим он все бросил, кинулся за ними следом,
пошел на все. Служил два месяца билетером в театре, где она пела! Говорю
вам, это срам. Она продолжала жить со своим скрипачом - он и с этим мирился,
приходил к ним обедать, музицировал с любовником своей любовницы. Лик
праведника! Вам его не понять. Теперь он в Париже, теперь он кается,
твердит, что бросил эту женщину, что не желает больше ее видеть. Зачем же он
платит ее долги, если не для того, чтобы опять ее к себе привязать? Ведь он
удовлетворяет претензии всех кредиторов Ноэми, одного за другим. Да, вот
почему он сейчас в Париже! И чьими деньгами он им платит? Моими и моих
детей. Знаете, что он сделал три недели назад? Заложил наш участок в
Мезон-Лаффите, чтобы швырнуть двадцать пять тысяч франков одному кредитору
Ноэми, который начал терять терпение!
Она потупилась всего она не договаривала. Вспомнилось, как ее
пригласили к нотариусу, и она отправилась, ни о чем не подозревая, и
столкнулась с поджидавшим ее в дверях Жеромом. Чтобы получить закладную, ему
нужна была доверенность от нее, потому что участок принадлежал по наследству
ей. Он мольбами вырвал у нее согласие, говорил, что сидит без единого су,
грозил самоубийством тут же, на тротуаре, пытался выворачивать наизнанку
карманы. Она сдалась почти без борьбы, прошла с ним вместе к нотариусу,
только бы он перестал терзать ее посреди улицы, а еще потому, что она сама
была без денег, а он обещал ей дать из этой суммы несколько тысячефранковых
билетов, чтобы она могла прожить еще полгода, пока не будет произведен
раздел имущества после развода.
- Повторяю вам, Джеймс, вы не знаете его. Он вам клянется, что все
переменилось, что он мечтает к нам вернуться? А известно ли вам, что
позавчера, явившись сюда, чтобы передать консьержке для Женни подарок ко дню
рождения, он оставил в сотне метров от подъезда автомобиль... в котором
приехал не один!
Она вздрогнула на скамейке, на набережной Тюильри, она опять увидала
Жерома и молоденькую плачущую работницу в черном платье. Она встала.
- Вот что это за человек! - воскликнула она. - Он до того утратил
всякое нравственное чувство, что со случайной любовницей является поздравить
с днем рождения свою дочь! А вы говорите, что я все еще его люблю! Нет, это
неправда!
Она гневно выпрямилась казалось, в эту минуту она и в самом деле его
ненавидит.
Грегори сурово взглянул на нее.
- Вы не правы, - сказал он. - Смеем ли мы даже в мыслях воздавать злом
за зло? Дух вездесущ. Плоть - раба духа. Христос сказал...
Залаяла Блоха, помешав ему договорить.
- Вот и ваш окаянный доктор с бородой! - проворчал он, поморщившись.
Он шагнул к своему стулу и сел.
Дверь в самом деле отворилась. То был Антуан, с ним Жак и Даниэль.
Антуан вошел решительным шагом, приняв на себя всю ответственность за
этот визит. Свет из распахнутых окон бил ему прямо в лицо волосы, борода
сливались в сплошную темную массу все сверкание дня сошлось на белом
прямоугольнике лба, окружая его ореолом гения, и хотя он был среднего роста,
в эту минуту он казался высоким. Г-жа де Фонтанен смотрела на него, и
прежняя симпатия вспыхнула в ней с новой силой. Когда он кланялся ей, а она
пожимала ему руки, он узнал Грегори, и эта встреча его не обрадовала. Не
вставая со стула, пастор непринужденно кивнул головой.
Стоя поодаль, Жак с любопытством разглядывал эту забавную фигуру, а
Грегори, сидя на стуле верхом и уткнувшись подбородком в скрещенные руки, с
красным носом и перекошенным в непонятной усмешке ртом, добродушно созерцал
молодых людей. В это мгновение г-жа де Фонтанен подошла к Жаку, и в глазах
ее было столько нежности, что он вспомнил тот вечер, когда она прижимала
его, плачущего, к своей груди. Она тоже подумала об этом и воскликнула:
- Он так вырос, что я уже не решусь...
Но она все-таки поцеловала его и рассмеялась не без кокетства:
- Да ведь я же - мамаша, а вы моему Даниэлю почти что брат...
Тут она заметила, что Грегори встал и собирается прощаться.
- Надеюсь, вы не уходите, Джеймс?
- Прошу извинить, но мне пора.
Крепко пожав руки обоим братьям, он подошел к ней.
- Еще два слова, - сказала ему г-жа де Фонтанен, выходя за ним в
прихожую. - Ответьте мне откровенно. После всего, что я вам рассказала, вы
по-прежнему считаете, что Жером достоин того, чтобы к нам вернуться? - Она
вопросительно смотрела на него. - Взвесьте как следует свой ответ, Джеймс.
Если вы скажете: "Простите его", - я прощу.
Он молчал взгляд и лицо его выражали всеобъемлющее сострадание,
которое бывает свойственно тем, кто считает, что постиг истину. Ему
показалось, что в глазах г-жи де Фонтанен мелькнула надежда. Не такого
прощения ждал от нее Христос. Грегори отвернулся и неодобрительно хмыкнул.
Тогда она взяла его под руку и ласково подтолкнула к дверям.
- Благодарю вас, Джеймс. Скажите ему, что нет.
Не слушая, он молился за нее.
- Да пребудет Христос в вашем сердце, - пробормотал он и вышел, не
глядя на нее.
Когда г-жа де Фонтанен вернулась в гостиную, где Антуан, осматриваясь,
вспоминал о первом своем визите, ей стоило труда подавить волнение.
- Как это мило, что вы тоже пришли, - воскликнула она, входя в роль
гостеприимной хозяйки. - Садитесь сюда. - Она показала Антуану на стул возле
себя. - Сегодня, пожалуй, нам не придется рассчитывать, что молодежь нам
составит компанию...
И в самом деле, Даниэль взял Жака под руку и потащил к себе. Теперь они
были одного роста. Даниэль не ожидал, что его друг так преобразится его
дружеские чувства стали от этого еще сильнее, и ему еще больше захотелось
излить перед ним душу. Когда они остались одни, его лицо оживилось и приняло
таинственное выражение.
- Хочу сразу тебя предупредить: ты ее увидишь, она моя кузина, живет у
нас. Она... божественна!
Заметил ли он легкое замешательство Жака? Или почувствовал запоздалый
укор совести?
- Но поговорим о тебе, - сказал он с любезной улыбкой он и в
отношениях с товарищами был учтив, даже чуть-чуть церемонен. - Подумать
только, целый год прошел! - И, видя, что Жак молчит, добавил, наклоняясь к
нему: - О, пока еще ничего нет. Но я надеюсь.
Жака смущала настойчивость его взгляда, звук его голоса. Теперь он
заметил, что Даниэль уже не совсем тот, каким был прежде но он затруднился
бы сразу определить, что же именно изменилось. Черты оставались те же разве
что чуть удлинился овал лица но губы кривились все так же причудливо, и это
стало еще заметнее из-за пробивавшихся усиков и все та же манера улыбаться
одной стороною рта, отчего все линии лица вдруг перекашивались и слева
обнажались верхние зубы может быть, слегка потускнели глаза, может быть,
чуть дальше к вискам подтянулись брови, придавая скользящую ласковость
взгляду, да еще, пожалуй, в голосе и во всех повадках порою сквозила
некоторая развязность, которой он никогда не позволял себе раньше.
Жак, не отвечая, разглядывал Даниэля, и внезапно, быть может, как раз
из-за этой появившейся в облике друга дерзкой беспечности, которая
раздражала и в то же время подкупала его, он ощутил, что его неудержимо к
нему влечет, словно вернулась вдруг та исступленная нежность, которую
испытывал он в лицее на глаза у него навернулись слезы.
- Что же ты делал весь этот год? Рассказывай! - воскликнул Даниэль ему
не сиделось на месте, но он все же сел, принуждая себя к вниманию.
Все его поведение говорило о самой искренней дружбе однако Жак уловил
какую-то нарочитость, и она сразу сковала его. Все же он начал говорить об
исправительной колонии. При этом он невольно соскальзывал на те же
литературные штампы, действие которых он уже испытал на Лизбет что-то
похожее на стыдливость мешало ему рассказать без прикрас, какова была там
его повседневная жизнь.
- Но почему ты так редко мне писал?
Жак умолчал о настоящей причине, которая заключалась в том, что он
щадил отца, оберегая его от недоброжелательных толков впрочем, это не
мешало ему самому осуждать г-на Тибо.
- Знаешь, в одиночестве человек меняется, - сказал он, помолчав, и от
одной мысли об этом лицо у него словно окаменело. - Становишься ко всему
безразличен. И еще какой-то смутный страх, который ни на минуту тебя не
отпускает. Ходишь, что-то делаешь, но в голове пустота. В конце концов почти
перестаешь понимать, кто ты такой, и уже толком не знаешь, существуешь ты
или нет. От этого можно просто умереть... Или сойти с ума, - добавил он,
уставившись перед собой вопрошающим взглядом. Потом неприметно вздрогнул и
уже другим тоном рассказал о приезде Антуана в Круи.
Даниэль слушал его, не перебивая. Но как только он понял, что исповедь
Жака закончилась, лицо его оживилось.
- Я ведь тебе еще не сказал, как ее зовут, - бросил он. - Николь.
Нравится?
- Очень, - сказал Жак, впервые задумавшись об имени Лизбет.
- Имя ей очень подходит. Так мне кажется. Сам увидишь. Можно сказать,
что она некрасива, можно - что красива. Она больше, чем красивая:
свеженькая, живая, а глаза! - Он замялся. - Аппетитная, понимаешь?
Жак отвел взгляд. Ему тоже хотелось бы откровенно рассказать о своей
любви для этого он и пришел. Но после первых же признаний Даниэля ему стало
не по себе и сейчас он слушал потупившись, с чувствам неловкости, почти
стыда.
- Нынче утром, - повествовал Даниэль, с трудом скрывая волнение, - мама
и Женни ушли из дому рано и мы с ней одни пили чай, Николь и я. Одни во
всей квартире. Она была еще не одета. Это было чудесно. Я пошел за ней
следом в комнату Женни, где она спит. Ах, мой дорогой, эта спальня и девичья
постель... Я обнял ее. Она стала отбиваться, но при этом смеялась. Какая она
гибкая! Потом убежала, заперлась в маминой спальне и ни за что не хотела
отворить... Глупо, что я тебе об этом рассказываю, - сказал он и поднялся.
Он хотел улыбнуться, но губ не разжал.
- Ты собираешься на ней жениться? - спросил Жак.
- Я?
У Жака было мучительное ощущение, что его оскорбили. С каждой минутой
друг становился ему все более чужим. Любопытный, слегка насмешливый взгляд,
которым окинул его Даниэль, окончательно его парализовал.
- Ну, а ты? - спросил, придвигаясь к нему, Даниэль. - Судя по твоему
письму, ты тоже...
Не поднимая глаз, Жак помотал головой. Казалось, он говорит: "Нет уж,
дудки, от меня ты ничего не услышишь". Впрочем, Даниэль и не дожидался
ответа. Он вскочил. Послышались молодые голоса.
- Ты мне потом расскажешь... Это они, пойдем!
Он глянул на себя в зеркало, приосанился и устремился в коридор.
- Дети, - позвала г-жа де Фонтанен, - если вы хотите перекусить...
Чай был подан в столовой.
Еще в дверях Жак заметил возле стола двух девушек, и сердце у него
забилось. Они были еще в шляпках и в перчатках, их лица разрумянились от
прогулки. Женни кинулась навстречу Даниэлю и повисла у него на руке. Он
будто не обратил на это внимания и, подталкивая Жака к Николь, с игривой
непринужденностью всех представил. Жак почувствовал на себе быстрый, полный
любопытства взгляд Николь и серьезный, испытующий взор Женни он отвел глаза
и посмотрел на г-жу де Фонтанен она стояла подле Антуана в дверях гостиной
и заканчивала начатый разговор.
- ...внушить детям, - говорила она, грустно улыбаясь, - что самое
драгоценное на свете - это жизнь и что она невероятно коротка.
Жак отвык бывать среди незнакомых людей он наблюдал за всеми с таким
жгучим интересом, что от его робости не осталось и следа. Женни показалась
ему маленькой и довольно невзрачной, настолько Николь затмевала ее природной
грацией и блеском. В эту минуту Николь болтала с Даниэлем и смеялась. Слов
Жак не мог разобрать. Брови ее то и дело взлетали в знак удивления и
радости. Серо-голубые, с аспидным блеском, глаза, не глубокие, слишком
широко расставленные и, пожалуй, чересчур круглые, смотрели ясно и весело,
оживляя и непрерывно обновляя ее белое полноватое лицо тяжелая коса
обвивала голову, точно корона. У нее была привычка слегка наклонять туловище
вперед, и от этого всегда казалось, что она вот-вот сорвется с места и
побежит навстречу другу, выставляя на всеобщее обозрение чувственную яркость
улыбки. Глядя на нее, Жак поневоле вспомнил слово, которое так покоробило
его в устах Даниэля: "аппетитная"... Ощутив, что на нее смотрят, она тотчас
утратила естественность, ибо стала подчеркнуто ее выказывать.
Дело в том, что Жак совершенно не скрывал своего жадного интереса к
окружающим, в нем было простодушие ребенка, который, разинув рот, предается
созерцанию лицо у него каменело, взгляд застывал. Прежде, до возвращения из
Круи, все было по-иному: тогда он относился к людям с полнейшим равнодушием
и просто никого не замечал. Теперь же, где бы он ни находился - на улице, в
магазине, - его глаза охотились на прохожих. Он не пытался осмыслить того,
что открывалось ему в людях мысль работала без его ведома ему достаточно
было уловить те или иные особенности людских физиономий или повадок - и все
эти незнакомцы, встреченные случайно, на миг, обретали в его воображении
плоть и кровь, получали свой неповторимый облик, свою индивидуальность.
Госпожа де Фонтанен вывела его из задумчивости, дотронувшись до его
руки.
- Сядьте со мной рядом, - сказала она. - Навестите теперь и меня.
Она подала ему чашку и тарелку.
- Я так рада, что вы пришли. Женни, маленькая моя, дай-ка нам пирога.
Ваш брат мне только что рассказал, как вы с ним живете вдвоем, в своей
квартире. Я так рада! Когда два брата живут душа в душу, как нас
...Поділитися у соцмережах
