Жанр: История
Семья Тибо
...кли слезы. Как за
соломинку, цеплялся он за надежду, что таинственный план Антуана окажется
невыполнимым, что г-н Тибо воспротивится этому. Отец представился ему
единственным спасителем. Да, конечно, ничего из всего этого не выйдет, и его
снова оставят в покое, здесь, в колонии. Здесь одиночество, здесь желанный
бездумный покой. На потолке мерцали, непрерывно дрожа над самой головой,
отсветы ночника. Здесь блаженство, покой.
В сумраке лестницы Антуан столкнулся с секретарем отца, г-ном Шалем
тот крысой крался вдоль стены и, завидев Антуана, замер с растерянным видом.
- А, это вы?
Он перенял от своего патрона пристрастие к риторическим вопросам.
- Плохие новости, - зашептал он. - Университетская клика выставила
кандидатом декана филологического факультета, - пятнадцать голосов потеряно,
самое меньшее а с голосами юристов это составит двадцать пять. Каково! Вот
что значит - не везет. Патрон вам все объяснит. - От робости он вечно
покашливал и, считая, что у него хронический катар, целыми днями сосал
пастилки. - Я побежал маменька, должно быть, уже беспокоится, - сказал он,
видя, что Антуан не отвечает.
Он вынул часы, поднес их к уху, потом поглядел на стрелки, поднял
воротник и исчез.
Вот уже семь лет, как этот человечек в очках ежедневно работал у г-на
Тибо, но Антуан знал его не больше, чем в первый день. Говорил он мало,
тихим голосом и высказывал лишь прописные истины, громоздя друг на друга
синонимы. Проявлял пунктуальность, был одержим множеством мелких привычек.
Жил с матерью, к которой относился с трогательной заботливостью. Его имя
было Жюль, но из уважения к своей собственной персоне г-н Тибо величал
своего секретаря "господин Шаль". Антуан и Жак прозвали его "Пастилкой" и
"Скукотой".
Антуан прямо прошел в кабинет отца, который, прежде чем отправиться
спать, приводил у себя на столе в порядок бумаги.
- А, это ты? Плохие новости!
- Да, - перебил его Антуан. - Мне господин Шаль уже рассказал.
Господин Тибо коротким рывком выпростал подбородок из-под воротничка
он не любил, когда то, о чем он собирался сообщить, оказывалось уже
известным. Антуану, однако, было сейчас не до того он думал о предстоящем
разговоре, и его заранее охватывал страх. Но он вовремя взял себя в руки и
сразу перешел в наступление:
- У меня тоже очень плохие новости: Жаку нельзя больше оставаться в
Круи. - Он перевел дух и договорил залпом: - Я прямо оттуда. Видел его.
Говорил с мим. Обнаружились весьма прискорбные вещи. И я пришел с тобой об
этом поговорить. Его необходимо забрать оттуда как можно скорее.
Оскар Тибо остолбенел. Его изумление выдал лишь голос:
- Ты?.. В Круи? Когда? Зачем? И меня не предупредил? Рехнулся ты, что
ли? Объясни, в чем дело.
Хотя на душе у Антуана немного полегчало после того, как первое
препятствие осталось как будто бы позади, все же он чувствовал себя скверно
и не в силах был снова заговорить. Наступило зловещее молчание. Г-н Тибо
открыл глаза потом они медленно, как бы помимо его воли, опять закрылись.
Тогда он сел за стол и положил на него кулаки.
- Объяснись, мой милый, - сказал он. И спросил, торжественно отбивая
кулаком каждый слог: - Ты говоришь, что был в Круи? Когда?
- Сегодня.
- Каким образом? С кем?
- Один.
- И тебя... впустили?
- Естественно.
- И тебе... разрешили свидание с братом?
- Я провел с ним весь день. С глазу на глаз.
У Антуана была вызывающая манера подчеркивать концы фраз, что еще
больше распаляло гнев г-на Тибо, но вместе с тем призывало к
осмотрительности.
- Ты уже не ребенок, - заявил он, словно только что определил по голосу
возраст Антуана. - Ты должен понимать всю неуместность подобного шага, да
еще без моего ведома. У тебя имелись какие-то особые причины отправиться в
Круи, ничего мне не сказав? Твой брат написал тебе, тебя позвал?
- Нет. Меня вдруг охватили сомнения.
- Сомнения? В чем же?
- Да во всем... В режиме... В том, каковы последствия режима, которому
Жак подвергается вот уже девять месяцев.
- Право, милый, ты... ты меня удивляешь!
Он медлил, выбирая умеренные выражения, но крепко сжатые толстые кулаки
и резко выбрасываемый вперед подбородок выдавали его подлинные чувства.
- Это... недоверие по отношению к отцу...
- Каждый может ошибиться. И вот доказательства!
- Доказательства?
- Послушай, отец, не надо сердиться. Я думаю, мы с тобой оба желаем
Жаку добра. Когда ты узнаешь, в каком плачевном состоянии я его нашел, ты
сам первым сочтешь, что Жаку необходимо как можно скорее покинуть
исправительную колонию.
- Ну уж нет!
Антуан постарался пропустить иронию г-на Тибо мимо ушей.
- Да, отец.
- А я тебе говорю - нет!
- Отец, когда ты узнаешь...
- Уж не принимаешь ли ты меня за дурака? Думаешь, мне нужны твои
сообщения, чтобы узнать, что делается в Круи, где я вот уже десять лет
провожу ежемесячные генеральные ревизии и получаю полный отчет? И где не
принимается никаких решений без предварительного обсуждения на заседании
совета, которым я руковожу? Так, что ли?
- Отец, то, что я там увидел...
- Довольно об этом. Твой брат мог наплести тебе бог знает что, благо ты
так доверчив! Но со мной этот номер не пройдет.
- Жак ни на что не жаловался.
Господин Тибо явно был озадачен.
- Тогда в чем же дело? - проговорил он.
- Именно это-то и серьезнее всего: он говорит, будто ему так спокойно и
хорошо, даже утверждает, что ему там нравится!
Услышав, что г-н Тибо удовлетворенно хмыкнул, Антуан добавил
оскорбительным тоном:
- Бедный мальчуган сохранил такие прелестные воспоминания о семейной
жизни, что предпочитает жить в тюрьме.
Стрела не достигла цели.
- Вот и прекрасно, мы с тобой, стало быть, во всем согласны. Чего тебе
еще надо?
Антуан уже отнюдь не был уверен, что сможет добиться своего поэтому он
не стал пересказывать отцу все, что обнаружилось из признаний Жака он решил
изложить только основные свои претензии, а об остальном умолчать.
- Должен сказать тебе правду, отец, - начал он, останавливая на г-не
Тибо внимательный взгляд. - Я подозревал, что обнаружу недоедание, плохое
обращение, карцеры. Да, да, погоди. К счастью, эти страхи лишены основания.
Но я увидел, что положение Жака во сто крат хуже - в нравственном отношении.
Тебя обманывают, когда говорят, что одиночество сказывается на нем
благотворно. Лекарство гораздо опаснее самой болезни. Его дни проходят в
гибельной праздности. Об учителе не будем говорить главное то, что Жак
ничего не делает, его уже начинает затруднять малейшее умственное усилие.
Продолжать этот опыт, поверь мне, - значит ставить крест на его будущем. Он
впал в состояние такого безразличия, он так ослабел, что если оставить его в
этом оцепенении еще на несколько месяцев, здоровье его будет подорвано
навсегда.
Антуан не спускал глаз с отца казалось, он всей тяжестью своего
взгляда давит на это вялое лицо, стараясь выжать из него хоть каплю
сочувствия. Подобранный, настороженный, г-н Тибо хранил тяжкую
неподвижность он напоминал тех толстокожих животных, чья мощь не видна,
когда они отдыхают да он и вообще походил на слона - те же большие плоские
уши, те же хитрые искорки в глазках. Речь Антуана его успокоила. Уже
несколько раз в колонии едва не вспыхнул скандал, нескольких надзирателей
пришлось уволить без объявления причины, и в первую минуту г-н Тибо
испугался, что разоблачения Антуана окажутся как раз этого свойства он
перевел дух.
- И ты думаешь, что сообщил мне что-нибудь новое? - спросил он
добродушно - Все, что ты говоришь, делает честь твоей доброте, мой милый, но
позволь тебе сказать совершенно чистосердечно, что все эти меры
воспитательного воздействия слишком сложны и что знания в этой области
приходят к человеку не за один день и не за два. Поверь моему опыту и опыту
специалистов. Ты говоришь - слабость, оцепенение. И слава богу! Ты ведь
знаешь, каков был твой брат ты что же думаешь, можно справиться с этим
злобным характером, предварительно его не смирив? Постепенно ослабляя
порочного ребенка, мы тем самым ослабляем его дурные наклонности, и уж
только тогда можно добиться цели, - этому учит нас практика. Скажи, разве
твой брат не переменился? Приступов злобы нет и в помине, он
дисциплинирован, вежлив с окружающими. Ты и сам говоришь, что он полюбил
порядок, полюбил размеренность своего нового существования. Как же не
гордиться подобным результатом, достигнутым меньше чем за год!
Он пощипывал пухлыми пальцами кончик бородки завершив тираду, он
искоса взглянул на сына. Звучный голос, величественные манеры - все это
придавало видимость силы каждому его слову, и Антуан так привык поддаваться
гипнозу отцовских речей, что в глубине души почти уже сдался. Но тут г-на
Тибо подвела гордыня - он допустил ошибку:
- Впрочем, с какой это стати, спрашивается, я даю себе труд оправдывать
целесообразность решения, о пересмотре которого нет и не может быть речи? Я
делаю то, что считаю нужным, и ни перед кем, кроме собственной совести,
отчитываться не намерен. Запомни это хорошенько, мой милый.
Антуан взвился:
- Тебе не удастся заткнуть мне рот, отец. Повторяю, Жак не должен
оставаться в Круи.
Господин Тибо опять язвительно усмехнулся. Антуану стоило большого
труда сохранять самообладание.
- Нет, отец, оставлять его там было бы преступлением. В нем живет
мужество, которое надо спасти. Позволь мне сказать, отец, - ты часто
заблуждался относительно его характера: он тебя раздражает, и ты не видишь
его...
- Чего я не вижу? Мы начали жить спокойно, только когда он уехал. Разве
не так? Вот исправится, тогда и посмотрим, можно ли ему вернуться. А пока...
Его кулак поднялся, словно для того, чтобы всей своей тяжестью рухнуть
вниз но г-н Тибо разжал пальцы и мягко положил ладонь на стол. Его гнев еще
вызревал. Но гнев Антуана уже разразился:
- Жак не останется в Круи, я тебе ручаюсь, отец!
- Ого-го, - с издевкой протянул г-н Тибо. - А не забываешь ли ты, мой
милый, что не ты здесь хозяин?
- Нет, этого я не забываю. Поэтому я спрашиваю тебя: что ты намерен
делать?
- Я? - помедлив, буркнул г-н Тибо он холодно улыбнулся и на мгновение
поднял веки. - Тут и сомнений быть не может: отчитать самым строгим образом
господина Фема за то, что он тебя впустил без моего разрешения, и навсегда
запретить тебе доступ в колонию.
Антуан скрестил руки:
- Значит, вот какова цена всех твоих брошюр и докладов! Всех твоих
красивых слов! С трибуны конгрессов - одно, а когда в опасности рассудок
человека, даже рассудок родного сына, - все тут же забывается, лишь бы не
было осложнений, лишь бы жить в покое, а там хоть трава не расти?
- Негодяй! - закричал г-н Тибо. Он вскочил из-за стола. - О, это должно
было случиться! Я давно это подозревал. Некоторые твои слова за столом, твои
книги, твои газеты... Равнодушие к церковным обрядам... Одно влечет за собой
другое пренебрежение основами религии, за нею нравственная анархия, и в
конце концов бунт!
Антуан пожал плечами.
- Не стоит усложнять. Речь идет о малыше, дело не терпит. Обещай мне,
отец, что Жак...
- Я запрещаю отныне упоминать при мне его имя! Теперь тебе наконец
ясно?
Они смерили друг друга взглядом.
- Это твое последнее слово?
- Убирайся вон!
- Ну, отец, ты меня еще не знаешь, - пробормотал Антуан с вызывающим
смехом. - Клянусь тебе, что Жак вырвется с этой каторги! И ничто, ничто меня
не остановит!
Сжав зубы, тучный человек с неожиданной яростью двинулся на сына.
- Убирайся вон!
Антуан распахнул дверь. На пороге он обернулся и глухо проговорил:
- Ничто! Даже если мне самому придется поднять новую кампанию в моих
газетах!
На следующее утро Антуан, всю ночь не смыкавший глаз, ожидал в ризнице
архиепископской церкви, когда аббат Векар отслужит мессу. Необходимо было
ввести священника в курс дела и попросить вступиться. Другого выхода у
Антуана не было.
Беседа тянулась долго. Аббат усадил молодого человека подле себя,
словно для исповеди слушал он сосредоточенно, отвалившись назад и склонив
по привычке голову к левому плечу. Он ни разу не перебил Антуана. Его
бесцветное лицо с длинным носом ничего не выражало, но время от времени он
останавливал на Антуане мягкий и настойчивый взгляд, точно пытаясь вникнуть
в скрытый смысл его слов. Хотя Антуана он навещал реже, чем остальных членов
семьи, но всегда относился к нему с особенным уважением, - забавно, что в
этом сказалось влияние г-на Тибо, тщеславию которого очень льстили успехи
Антуана и который с удовольствием расточал ему похвалы.
Антуан не стал убеждать аббата с помощью ловко подобранных доводов он
подробно остановился на событиях дня, проведенного им в Круи и
завершившегося ссорой с отцом за ссору аббат не преминул его упрекнуть -
молча, одним многозначительным движением рук, которые он почти все время
держал у груди вяло поникшие, с округлыми запястьями, руки прелата
внезапно, не меняя, однако, своего положения, словно бы оживились, будто
природа сохранила за ними ту способность к выражению чувств, в которой было
отказано прелатовой физиономии.
- Судьба Жака теперь в ваших руках, - заключил Антуан. - Лишь вы один в
силах заставить отца прислушаться к голосу рассудка.
Аббат не отвечал. Взгляд, обращенный на Антуана, был исполнен такого
уныния и так рассеян, что молодой человек опешил. Он ощутил вдруг свое
бессилие, вдруг осознал, с какими неимоверными трудностями сопряжено то, что
он решил предпринять.
- А потом? - мягко спросил аббат.
- Что потом?
- Допустим, ваш отец согласится взять сына в Париж что он будет делать
потом?
Антуан смутился. У него был свой план, но он не знал, как его изложить,
настолько маловероятным казалось ему теперь, чтобы священник мог согласиться
с самой сутью этого плана, - покинуть отцовскую квартиру, переехать вдвоем с
Жаком на первый этаж, почти совсем изъять мальчика из-под власти отца, взять
на себя одного руководство воспитанием, контроль над занятиями и надзор за
поведением младшего брата. На сей раз священник не мог удержаться от улыбки,
но в ней не было никакой иронии.
- Вы хотите взвалить на себя весьма трудную задачу, мой друг.
- Ах, - пылко отозвался Антуан, - я абсолютно уверен, что малыш
нуждается в очень большой свободе! Он не сможет развиваться в атмосфере
принуждения! Смейтесь надо мной, но я по-прежнему убежден, что если бы им
занимался я один.
В ответ священник снова покачал головой и посмотрел на него тем
пристальным и проникновенным взглядом, который идет откуда-то издалека и
пронизывает вас насквозь Антуан ушел в полном отчаянии: после яростного
отказа отца небрежный прием, оказанный ему аббатом, не оставлял уже никакой
надежды. Как бы он удивился, если бы узнал, что аббат решил в тот же день
наведаться к г-ну Тибо!
Но аббату не пришлось себя утруждать.
Когда он вернулся домой - он жил вдвоем со своей сестрою неподалеку от
архиепископской церкви, - чтобы, как всегда после утренней мессы, выпить
чашку холодного молока, он увидел в столовой дожидавшегося его г-на Тибо.
Еще не остывший от гнева, толстяк сидел, развалившись на стуле и упираясь
руками в бедра. При виде аббата он встал.
- А, вот и вы, - проворчал он. - Мой приход вас удивляет?
- Меньше, чем вы думаете, - откликнулся аббат.
Временами мимолетная улыбка и лукавый блеск глаз озаряли его спокойное
лицо.
- У меня исправная полиция: я в курсе всего. Разрешите? - добавил он,
подходя к столу, где стояла чашка молока.
- В курсе? Значит, вы уже виделись с...
Аббат мелкими глотками пил молоко.
- О состоянии здоровья Астье я узнал вчера утром от герцогини. Но лишь
к вечеру мне сообщили, что ваш соперник снял свою кандидатуру.
- О состоянии здоровья Астье? Разве он... Ничего не понимаю. Мне
абсолютно ничего не известно.
- Неужели? - сказал аббат. - Значит, на мою долю выпало удовольствие
первым сообщить вам эту приятную новость?
Он помолчал.
- Ну так вот: со стариком Астье четвертый удар на этот раз бедняга не
выживет. Тогда декан, не будь дурак, снял свою кандидатуру, и вы остались
единственным кандидатом в Академию моральных наук.
- Декан... снял кандидатуру? - пролепетал г-н Тибо. - Но почему?
- Потому что он сообразил, что декану филологического факультета больше
подобает заседать в Академии надписей, и предпочел подождать несколько
недель и получить кресло, которое никто у него не сможет отнять, чем
рисковать, тягаясь с вами!
- Вы уверены в этом?
- Уже объявлено официально. Я видел вчера вечером непременного
секретаря на заседании Католического института{182}. Декан самолично вручил
ему заявление о снятии своей кандидатуры. Кандидатуры, которая не
продержалась и суток!
- Но в таком случае... - запинаясь, выговорил г-н Тибо.
Он задыхался от радостного изумления. Заложив руки за спину и
потоптавшись по комнате, он шагнул к священнику и чуть было не схватил его
за плечи. Но ограничился тем, что сжал его руки.
- Ах, дорогой аббат, я никогда этого не забуду. Спасибо. Спасибо.
На него нахлынуло безбрежное счастье, оно захлестнуло все прочие
чувства гнев смыло могучей волной, и ему даже потребовалось напрячь память,
когда аббат прошел с ним, ничего не замечавшим от радости, в свой кабинет и
спросил самым естественным тоном:
- Так что же привело вас ко мне в столь ранний час, дорогой друг?
Тут он вспомнил об Антуане, и гнев сразу вернулся. Пришел он затем,
чтобы посоветоваться, как ему держать себя со старшим сыном, который сильно
переменился за последнее время и которого, по-видимому, грызет червь
сомнения и непокорства. Продолжает ли он хотя бы выполнять церковные обряды?
Бывает ли в церкви по воскресеньям? Под предлогом, что его ждут больные, он
все реже и реже появляется за родительским столом, а если и обедает дома, то
ведет себя совсем не так, как вел прежде, - спорит с отцом, позволяет себе
недопустимо вольные речи во время последних муниципальных выборов споры
принимали такой резкий оборот, что несколько раз приходилось затыкать ему
рот, как мальчишке. Словом, если они хотят, чтобы Антуан не сошел с пути
истинного, необходимо принять меры, и тут совершенно необходима поддержка, а
возможно, и вмешательство аббата Векара. В качестве примера г-н Тибо
рассказал о таком вопиющем проявлении сыновнего непослушания, как поездка
Антуана в Круи, рассказал о привезенных им оттуда дурацких предположениях и
о той безобразной сцене, которая за этим последовала. Однако в его словах
явственно слышалось уважение, которое он питал к Антуану больше того,
казалось, что уважение это, помимо его воли, только возросло после всех
проявлений независимости, по поводу которых он так негодовал аббат это
сразу отметил.
Сидя небрежно за письменным столом, он время от времени одобрительно
шевелил руками, свисавшими по обе стороны нагрудника. Но как только речь
зашла о Жаке, он выпрямился, и внимание его удвоилось. С помощью целого ряда
искусных вопросов, между которыми нелегко было уловить какую-то связь, он
получил от отца подтверждение всем тем сведениям, с которыми приходил к нему
сын.
- Однако... однако... однако! - сказал аббат, будто обращаясь к самому
себе.
Он на секунду задумался. Г-н Тибо с удивлением выжидал. Наконец аббат
заговорил решительным тоном:
- То, что вы сообщили мне о поведении Антуана, заботит меня гораздо
меньше, чем вас, дорогой мой друг. Этого следовало ожидать. Научные занятия,
когда к ним обращается ум любознательный и пылкий, поначалу возбуждают в
человеке гордыню и колеблют веру малое знание удаляет от бога, большое -
приводит к нему. Вы не должны пугаться. Антуан в том возрасте, когда люди
бросаются из одной крайности в другую. Вы хорошо сделали, что предупредили
меня, - я постараюсь чаще видеться, чаще беседовать с ним. Все это не так уж
опасно, потерпите немного, он к нам вернется. Гораздо больше тревожит меня
то, что вы сообщили о Жаке. Я не мог и предполагать, что изоляция, которой
он подвергнут, настолько сурова! Ведь он живет там, как настоящий узник! Не
думаю, чтобы такое положение не таило в себе опасности. Мой дорогой друг,
признаться, я очень встревожен. Достаточно ли вы все обдумали?
Господин Тибо улыбнулся.
- По совести, дорогой аббат, я скажу вам то же самое, что я ответил
вчера Антуану: мы лучше, чем кто-либо другой, располагаем опытом в такого
рода делах!
- Я этого не отрицаю, - произнес священник без тени раздражения. - Но
дети, с которыми вы привыкли иметь дело, не все нуждаются в таком бережном
обращении, какого требует необычный темперамент вашего сына. И, насколько я
знаю, они подвергаются совсем иному режиму, ибо живут все вместе, у них есть
часы отдыха, их приобщают к физическому труду. Если вы помните, я был
сторонником применения к Жаку весьма строгих мер, и мне казалось, что это
подобие тюремного заключения заставит его хорошенько задуматься, что оно
исправит его. Но, бог ты мой, я не предполагал, что это окажется настоящей
тюрьмой и его поместят туда так надолго. Сами посудите! Мальчик, которому
едва исполнилось пятнадцать лет, вот уже девять месяцев совершенно один, в
камере, под надзором невежественного стражника, о достоинствах которого вы
можете судить лишь на основании официальных бумаг. Допустим даже, что
мальчика там чему-то учат но этот учитель из Компьеня, который уделяет ему
каких-то три-четыре часа в неделю, - много ли он стоит? Об этом вам тоже
ничего не известно. Вот вы ссылаетесь на свой опыт. Позвольте вам напомнить,
что я прожил двенадцать лет среди школьников и немного представляю себе, что
такое пятнадцатилетний мальчик. То состояние физического, а главное -
нравственного упадка, до которого может дойти совершенно незаметно для вас
наш бедный малыш, - да ведь об этом без содрогания и подумать нельзя!
- И вы туда же? - возразил г-н Тибо. - Я считал вас человеком более
здравомыслящим, - прибавил он с суховатым смешком. - Впрочем, сейчас не о
Жаке речь...
- Для меня речь может идти только о нем, - перебил его аббат, не
повышая голоса. - После всего, что мне довелось узнать, я считаю, что
физическое и нравственное здоровье этого ребенка подвергается самой
серьезной опасности. - Он задумался на секунду, потом четко и неторопливо
выговорил: - И что ему и дня нельзя дольше оставаться там, где он сейчас
находится.
- Что? - только и мог вымолвить г-н Тибо.
Наступило молчание. Уже второй раз за эти полсуток г-ну Тибо наносили
удар в самое чувствительное место. Его охватил гнев, но он сдержался.
- Мы еще поговорим об этом, - бросил он, выпрямляясь.
- Простите, простите, - сказал священник с неожиданной живостью. -
Самое мягкое, что можно по этому поводу сказать, это то, что вы допустили...
весьма предосудительную небрежность. - У него была своеобразная манера четко
и мягко выговаривать некоторые слова, слегка их растягивать и, не изменяя
выражения лица, подносить при этом к губам указательный палец, словно требуя
внимания. - Весьма предосудительную... - повторил он еще раз и поднес палец
к губам. Потом, помолчав, добавил: - Речь идет о том, чтобы как можно скорее
исправить содеянное зло.
- Как? Чего вы от меня хотите? - закричал г-н Тибо, не в силах больше
сдерживаться. Он воинственно нацелился на священника своим носом. -
Прикажете мне прервать без всякой причины лечение, которое уже дало
превосходные результаты? Вернуть домой этого негодяя? Снова терпеть его
выходки? Благодарю покорно!
Он сжал кулаки с такой силой, что затрещали суставы, и прохрипел сквозь
зубы:
- По совести говорю: нет, нет и нет!
Невозмутимо пошевеливая руками, аббат, казалось, говорил: "Как вам
будет угодно".
Господин Тибо встал одним рывком. Судьба Жака решалась вторично.
- Дорогой мой аббат, - начал он, - я вижу, с вами сегодня нельзя
говорить, и я ухожу. Но позвольте сначала вам заметить, что вы даете волю
своей фантазии - совершенно как Антуан. Разве похож я на изверга-отца? Разве
не сделал я всего, что было в моих силах, дабы обратить это дитя к добру, -
любовью, снисходительностью, благим примером, влиянием семейной жизни? Разве
не вытерпел я от него за долгие годы все то, что отец вообще в силах
вытерпеть от сына? Будете ли вы отрицать, что все мои благие порывы остались
безрезультатны? К счастью, я вовремя понял, что мой долг состоит в другом,
и, как ни мучительно мне это было, я, не колеблясь, пошел на самые суровые
меры. Тогда вы одобрили меня. Господь бог наделил меня некоторым опытом, и я
всегда чувствовал, что, внушив мне мысль основать в Круи этот специальный
корпус, провидение давало мне возможность запастись лекарством от моего
собственного недуга. Разве я не заставил себя мужественно испить чашу сию?
Много ли в мире отцов, которые нашли бы в себе силы поступить так же, как я?
Разве мне есть в чем себя упрекнуть? Совесть у меня, слава богу, чиста, -
заключил он, и чуть заметная протестующая нотка прорвалась в его голосе. - Я
желаю всем отцам, чтобы совесть у них была бы так же спокойна, как у меня! А
теперь я ухожу.
Он отворил дверь на его ли
...Поділитися у соцмережах
