Жанр: История
ТРИ ПОРТРЕТА ЭПОХИ ВЕЛИКОЙ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
...пать
с зажигательными речами, призывая
революционную Францию, не дожидаясь интервенции, начать освободительную войну
против тиранов. Пропаганда
революционной войны встречала сочувствие патриотически настроенных масс .
Но призыв к войне получил тайную поддержку и с другой стороны. Для Людовика
XVI и Марии-Аитуа-нетты с тех пор,
как после неудавшейся попытки бегства они стали фактически коронованными
пленниками народа, все надежды на будущее
были связаны с войной. Только штыки иностранных интервентов могли вернуть
королевскому двору во Франции
утраченную им неограниченную власть.
В сентябре закончило свою работу Учредительное собрание, и 1 октября
открылось избранное по цензовой избирательной
системе Законодательное собрание.
После трех лет огромного напряжения и труда Робеспьер наконец получил
возможность перевести дыхание. По решению
Учредительного собрания ни один из его депутатов не мог быть депутатом
Законодательного собрания. Это, естественно,
распространялось и на Робеспьера. На полтора месяца он уехал в родной Аррас.
Когда Робеспьер возвратился в Париж, он
застал столицу в большом возбуждении. Везде только и говорили о близкой войне.
Бриссо и его сторонников, призывавших к
"войне народов против тиранов", в Якобинском клубе, в народных обществах
принимали бурными аплодисментами.
Робеспьер некоторое время приглядывался. Ему нужно было разобраться в
обстановке. Но уже в речи 12 декабря в
Якобинском клубе осторожно, а затем во второй, большой блестящей речи 18 декабря
в той же аудитории он выступил с
убийственной критикой авантюристической И гибельной программы Бриссо. С
замечательной проницательностью Робеспьер
предсказывал, что при сложившемся во Франции положении война будет на руку двору
и контрреволюции. Ораторы,
играющие на патриотических чувствах парода, лишь помогают тайным коварным планам
двора, стремящегося затянуть
Францию в ловушку. Главный враг находится не вне страны, а внутри ее.
"На Кобленц, говорите вы, на Кобленц! - полемизировал с Бриссо Робеспьер. -
Как будто представители народа могли "бы
выполнить все свои обязательства, подарив народу войну. Разве опасность в
Кобленце? Нет, Кобленц отнюдь не второй
Карфаген, очаг зла не в Кобленце, он среди нас, он в вашем лоне"118.
В третьей и четвертой речах, посвященных вопросам войны (25 января и 10
февраля 1792 года), Робеспьер вновь и вновь
блестящей аргументацией обосновывал эту мысль: главная задача - борьба с
виутрснней контрреволюцией, и, до тех пор пока
эта задача не выполнена, нет шансов на победу над внешней контрреволюцией119.
Робеспьер разоблачал опасный для революции характер революционной фразы,
воинственной бравады жирондистских
вождей, которым "не терпится начать войну, представлявшуюся им, видимо,
источником всех благ". Он отвергал
легкомысленную или преступную игру с войной. "Нация не отказывается от войны,
если она необходима, чтобы обрести
свободу, но она хочет свободы и мира, если это возможно, и она отвергает всякий
план войны, направленный к уничтожению
свободы и конституции, хотя бы и под предлогом их защиты"120.
Проявляя глубокое понимание принципов революционной внешней политики,
Робеспьер полностью отвергал
"ультрареволюционные" жирондистские идеи и планы "освободительной войны", т. е.
"экспорта революции", выражаясь
современным языком.
"А если иностранные народы, если солдаты европейских государств окажутся не
такими философскими, не такими
зрелыми, как вы полагаете, для революции, подобной той, которую вам самим так
трудно довести до конца? Если они
вздумают, что их первой заботой должно быть отражение непредвиденного нападения,
не разбирая, на какой ступени
демократии находятся пришедшие извне генералы и солдаты?" - иронически спрашивал
сторонников "низвержения тиранов"
Робеспьер.
Он высказывал обоснованное опасение, что "вооруженное вторжение может
оттолкнуть от нас народы, вместо того чтобы
склонить их устремления навстречу нашим законам". Он решительно отвергал мысль,
столь охотно пропагандируемую
жирондистами, будто свободу народам можно принести на острие штыка121.
Мудрые предостережения Робеспьера не могли переубедить даже якобинцев. В
феврале 1792 года Якобинский клуб
принял обращение к своим членам, в котором говорилось, что "нация желает войны",
что она ждет лишь, когда наступит
желанный момент и великий спор народов и королей будет решен на поле битвы122.
Из влиятельных политических деятелей
Робеспьера поддержал лишь Марат, занявший близкую к нему позицию123. Но Марат
вернулся из Англии, где он вынужден
был скрываться, лишь в апреле 1792 года, когда уже было создано жирондистское
правительство и вопрос о войне был
предрешен. Ни Робеспьеру, ни Марату не удалось повлиять на ход событий. 20
апреля 1792 года Франция объявила войну
"королю Венгрии и Богемии" - австрийскому императору.
Война началась, и прежние споры потеряли свое значение. Теперь вставала
иная задача. Раз война уже идет - война
объективно оборонительная, справедливая - против реакционно-абсолютистских
монархий, эту войну надо вести как
революционную, народную войну.
Такова была политическая программа, с которой выступал теперь Робеспьер. Он
отстаивал эти взгляды с трибуны
Якобинского клуба. Но Робеспьер говорил всегда для народа, и ему нужна была еще
и иная трибуна: менее случайная, чем та,
которую он время от времени получал в Якобинском клубе. С марта 1792 года он
стал издавать еженедельный журнал "Le
defenseur de la Constitution"("Защитник конституции")124.
Как и предвидел Робеспьер, война очень скоро стала для Франции цепью неудач
и поражений. Вопреки хвастливым
обещаниям жирондистских лидеров французские войска отступали под натиском
интервентов. И это происходило не потому,
что французским солдатам не хватало мужества и храбрости, а потому, что
руководство армии было в руках генералов и
офицеров, не хотевших драться за революцию. Измена прокладывала дорогу врагу.
Она коренилась прежде всего в
королевском дворце, ставшем осиным гнездом контрреволюции, она протягивала
отсюда тонкие нити в штабы армии
интервентов126.
Ни Законодательное собрание, ни "партия государственных людей" - так
иронически называл Марат жирондистов, с тех
пор как они сели в министерские кресла , - не умели и не хотели вести воину пореволюционному.
Преследуя отступающие
французские войска, армии интервентов шли на Париж.
Огромное общественное возбуждение охватило в час опасности страну. К
глубокой неудовлетворенности народа
социальными и политическими результатами революции теперь присоединились
оскорбленные национальные чувства, страх
за судьбу родины. В монархии, в кознях лживого, обманывающего страну короля и
ненавистной "австриячки" - королевы
народ видел теперь главный источник бедствий, обрушившихся на францию. С конца
июня - начала июля в Париже и
одновременно в провинции началась уже почти нескрываемая подготовка к свержению
монархии.
Робеспьер еще весной 1792 года обнаруживал колебания в этом вопросе. Он еще
не освободился от старой
предубежденности против республиканской формы власти, которая ему все еще
представлялась как "хлыст
аристократического сената и диктатора". Но, хотя и с опозданием, он все-таки,
внял требованиям народа; он сумел у него
переучиться127.
На страницах своего журнала "Защитник конституции" он печатает обращение
прибывших в Париж федератов, полное
боевой решимости: "В Париже мы должны победить или умереть"128. В июле 1792 года
Робеспьер, отбросив все прежние
сомнения и предубеждения, ратует за немедленное уничтожение монархии и
провозглашение республики. Но одного лишь
сокрушения старой исполнительной власти недостаточно. А законодательная власть?
Заслуживает ли она доверия?
В сильной речи в Якобинском клубе 29 июля Робеспьер рисует программу смелой
и решительной ломки всего
государственно-политического организма страны. "Надо спасти государство каким бы
то ни было образом;
антиконституционно лишь то, что ведет к его гибели"129.
Это речь истинного революционера. Никакие конституционные, никакие
формальные преграды не смущают бывшего
лиценциата прав. Законодательное собрание доказало свое бессилие; оно показало
себя соучастником преступных
посягательств двора. Оно должно сойти со сцены; оно оставляет Францию
беззащитной перед военным деспотизмом, перед
посягательствами мятежников. Конвент! "Национальный конвент абсолютно
необходим". Он должен быть создан на иной
основе, чем не оправдавшее себя Законодательное собрание. "Где же еще найти
любовь к родине и верность общей воле,
если не у самого народа?" - спрашивал Робеспьер. И он требовал полного
восстановления в правах того "трудолюбивого и
великодушного класса", который был лишен прав гражданства. Отмена всех
ограничений, связанных с имущественным
цензом, введет-ние всеобщего избирательного права для выборов в законодательные
и все другие органы; Конвент,
выражающий волю всех французов130.
Робеспьер не ограничился в эти решающие дни речами. Он установил прямую
связь с отрядами федератов-добровольцев
из провинции, вступавших в Париж; он их подталкивал на прямые революционные
действия.
В Париже сорок семь из сорока восьми секций требовали отрешения короля от
власти. Вся страна поднималась против
монархии. Тщетно жирондисты двуличными маневрами и тайным сообщничеством с
двором пытались предотвратить
народное восстание. 10 августа народ Парижа в тесном единении с отрядами
федератов поднял восстание против
ненавистной всем монархии. Народ победил. Людовик XVI был заключен в башню
Тампль. Тысячелетняя монархия рухнула.
Революция вступала в новый этап.
Восстание 10 августа не только сокрушило и уничтожило монархию, но и
подорвало политическое господство крупной
буржуазии. Руководство победоносным восстанием принадлежало Коммуне и ее
политическим вдохновителям - якобинцам.
Жирондисты не только не поддерживали восстание, но и противились ему. И тем не
менее им удалось воспользоваться
плодами народной победы; в их руки фактически перешло руководство властью: и в
Исполнительном совете, и в
Законодательном собрании они заняли руководящее положение.
Но рядом с этими, так сказать, "законными" органами власти после 10 августа
возник новый орган - Парижская коммуна,
опиравшаяся не на букву закона, не на легальный источник власти, а на
вооруженное восстание. С первых же дней свержения
монархии между Законодательным собранием и Парижской коммуной начались трения,
вскоре переросшие в открытую,
непримиримую борьбу.
Эта борьба по своему содержанию была шире и глубже конфликта между Коммуной
и Собранием. Это была борьба Горы
и Жиронды и стоявших за ними классовых сил. Гора, якобинцы представляли блок
мелкой и средней буржуазии,
крестьянства и городского плебейства - классовых сил, не добившихся еще
осуществления своих требований в революции и
полтому стремившихся ее продолжить и углубить. Жиронда представляла торговопромышленную
и земледельческую
(преимущественно провинциальную) буржуазию, которая, добившись наконец власти и
относясь со страхом и враждою к
народу, старалась остановить революцию, не допустить ее дальнейшего развития. В
условиях ожесточенной войны и
тяжелого экономического положения страны борьба Горы и Жиронды неизбежно должна
была принять крайне острый
характер.
Роль Робеспьера в этой борьбе была велика. Его участие в событиях 10
августа еще нельзя считать полностью
выясненным исторической наукой. Несомненно, однако, что он оказывал немалое
политическое влияние на подготовку
выступления народа. Он связывал свою личную судьбу с надвигавшимся сражением. В
письме к Бюиссару, без даты, но
которое Мишон с должным основанием относит ко времени до 10 августа, Робеспьер
писал другу своей молодости: "Если
они (федераты. - А. М.) удалятся отсюда, не успев спасти отечество, все погибло.
Пусть нам всем придется погибнуть в
столице, но прежде мы испытаем самые отчаянные средства" . Слова "нам всем"
показывают, что он рассматривал и себя как
одного из участников предстоящего восстания.
10 августа он выступал в Якобинском клубе. В кратком изложении его речи"
перечисляются практические предложения,
которые он вносил: требовать созыва Национального конвента, добиться декрета,
объявляющего Лафайета изменником,
освободить заключенных патриотов из тюрем, открыть доступ на заседание секций
всем гражданам; секциям установить
связи с народными обществами и доводить волю народа до сведения Национального
собрания; Коммуне - разослать своих
комиссаров во все восемьдесят три департамента. Он доказывал- также, как гласит
отчет, "что было бы крайне
неблагоразумно, если бы народ сложил оружие, не обеспечив предварительно своей
свободы"132.
Как ни скуп этот отчет, но и на основании того, что он содержит, можно все
же определить эту речь как выступление
одного из политических руководителей народного восстания. Советы Робеспьера
звучат как директивы. Они адресованы
якобинцам, а это значат, что через короткое время из узких стен клуба они
распространятся в самой гуще народа.
Тогда же, 10 августа, во второй половине дня Робеспьер был избран членом
Коммуны, а затем членом ее Генерального
совета.
И хотя надо считать несомненным, что он не участвовал в уличных сражениях,
не штурмовал с оружием в руках
Тюильрийский дворец, его роль в подготовке и в самих событиях исторического дня
10 августа была в действительности
значительнее: он был одним из политических руководителей восстания.
Руководящее участие в народном восстании, а затем н Коммуне имело большое
значение в идейно-политическом развитии
Робеспьера. Конечно, он уже с 14 июля 1789 года восхищался народным восстанием и
одобрял все смелые проявления
революционной инициативы масс. Он стал революционером. Но все же ему самому
приходилось участвовать лишь в борьбе,
проходившей в легальных формах - в стенах респектабельного Учредительного
собрания, где каждый из борцов опирался на
безупречно законный, доверенный избирателями депутатский мандат.
10 августа Робеспьер оказался впервые вовлеченным в борьбу, представлявшую
собственно революционное творчество
масс. Первым опытом этого творчества было ниспровержение всех прежних законов и
замена формальной законности
высшим для народа законом - революционной необходимостью.
Робеспьер, учившийся у революции, обладавший особым даром - вернее и
быстрее других усваивать ее уроки, сразу же
сумел уловить эту важнейшую сторону событий 10 августа.
В замечательной статье "О событиях 10 августа 1792 года", написанной в
ближайшие дни после народного восстания,
Робеспьер писал: "Народы, до сих пор плуты говорили вам о законах лишь для того,
чтобы вас порабощать и истреблять. В
действительности у вас не было законов. У вас были только преступные капризы
некоторых тиранов, прорвавшихся к власти
путем интриги и опирающихся на силу... их преступления заставили вас еще раз
взять в свои руки осуществление вашпх
прав"133.
Бывший юрист-законник выступает в этих суждениях как великий революционер.
Он ни в грош не ставит формальную
законность, он ее полностью отрицает и противопоставляет этой развенчанной им
законности высший закон - осуществление
народом своих прав.
В той же статье Робеспьер еще не раз возвращается к этой важнейшей стороне
минувших событий - осуществлению
народом своих суверенных прав путем революционного восстания. "Весь французский
народ, издавна униженный и
угнетенный, чувствовал, что пробил час выполнения священной обязанности,
возлагаемой самой природой на все живые
существа и тем более на все нации, а именно обязанности позаботиться о своей
собственной безопасности путем
мужественного сопротивления угнетению".
В восстании 10 августа народ "осуществил свой признанный суверенитет и
развернул свою власть и свое правосудие,
чтобы обеспечить свое спасение и свое счастье... Он действовал как суверен,
слишком сильно презирающий тиранов, чтобы
бояться их, слишком глубоко уверенный в своей силе и в святости своего дела,
чтобы снисходить до сокрытия своих
намерений"134.
На опыте 10 августа Робеспьер еще глубже сумел понять спасительное
значение, в определенных исторических
обстоятельствах, революционного насилия масс. Он увидел воочию, какие
неисчерпаемые возможности таятся в недрах
народа.
Робеспьер стал одним из самых влиятельных руководителей Коммуны Парижа. Но
он не только сам оказывал воздействие
на работу Коммуны, но и учился у нее, постигал то, с чем ранее ему не
приходилось соприкасаться. Коммуна была властью,
действовавшей не на основе конституционных или каких-либо иных законных норм;
это была власть, опиравшаяся на
восстание и руководствовавшаяся в своих действиях революционной необходимостью
или целесообразностью.
Товарищами Робеспьера в Коммуне были не прославленные ораторы, не
выдающиеся литераторы, не именитые буржуа,
как это было в Учредительном собрании, а безвестные простые люди, люди труда,
руководители местных секций и низовых
народных обществ, имена которых знали лишь в границах нескольких кварталов или
даже одной-двух улиц. Каменотесы,
ювелиры, наборщики, плотники, мелкие торговцы, начинающие журналисты, художники,
маляры, клерки, пивовары - весь
этот пестрый, шумный, боевой люд Коммуны, обладавший здравым смыслом,
практической смекалкой, ни перед чем не
пасующей отвагой, - это и был тот народ Франции, который до сих пор в устах
депутата Учредительного собрания
представал как некое собирательное понятие. Теперь в непосредственном общении с
санкюлотами Парижа, в повседневной
совместной борьбе против общих врагов Робеспьер проходил последнюю ступень
своего идейно-политического развития
"Робеспьер гласно заявлял, что он высоко ценит, гордится своим участием в
Коммуне (Oeuvres completes. T. IX. P. 86-95).".
20 сентября 1792 года в Париже собрался Конвент, избранный, как предлагали
Робеспьер и его единомышленники, на
основе всеобщего избирательного права. Соотношение сил в Конвенте как будто
складывалось благоприятно для
жирондистов. Опираясь на голоса провинции, они получили сто шестьдесят пять
мандатов; у якобинцев было примерно сто.
Подавляющее же большинство депутатов - около четырехсот восьмидесяти, не
примкнувших ни к одной из группировок, -
прозванное иронически "болотом", шло за теми, кто в данный момент был сильнее.
Первоначально они поддерживали
Жиронду, что, естественно, усиливало ее позиции в Конвенте.
Робеспьер, выдвинувший свою кандидатуру в Париже, прошел первым по числу
голосов среди депутатов столицы. Его
популярность в стране к этому времени была уже огромной. Идеи, которые он так
твердо и настойчиво отстаивал во
враждебном ему Учредительном собрании, теперь разделялись миллионами французов.
В спорах со своими политическими
противниками он оказался прав. Многие из его предсказаний сбылись. Уже в 1791
году, к концу работы Учредительного
собрания, депутат от Арраса, служивший мишенью для острот монархических
борзописцев типа Ривароля, стал самым
знаменитым и самым любимым в стране народным представителем.
Со всех концов страны к нему шли письма со словами восхищения и
благодарности за его мужество, патриотизм, защиту
интересов народа. 30 сентября 1791 года, когда закрывалось последнее заседание
Учредительного собрания, народ Парижа
устроил ему овацию. В Якобинском клубе он пользовался непререкаемым авторитетом.
Вся демократическая печать
высказывалась о нем в тоне глубокого уважения. Марат писал о "славе, которой он
покрыл себя, неизменно защищая
интересы народа"v о "народной привязанности, ставшей справедливой наградой за
его гражданские добродетели" 135.
Эбер на страницах своего "Pere Duchesne" в присущем ему развязном тоне
восклицал: "На мой взгляд, Робеспьер стоит
больше, чем все сокровища Перу"136. В витринах стали выставлять его портреты.
В его внешнем облике, в его поведении ничто не изменилось. Со времени
переезда из Версаля в Париж он жил в двух
небольших комнатах на третьем этаже в доме № 8 по улице Сентонж. В августе 1791
года он переехал в дом к столяру
Морису Дюпле на улице Сент-Оноре. Здесь в одной комнате деревянного флигеля он
жил до последнего своего дня. Не
только чистосердечное радушие Мориса Дюпле и его сына Симона привязывало
Робеспьера к этой тихой, скромной обители.
Он полюбил Элеонору Дюпле, дочь Мориса, и это чувство было взаимным. Но они все
откладывали брак до близкой, как им
казалось, поры торжества свободы над ее врагами - поры, которая для них так и не
пришла.
Робеспьер оставался все так же беден, как и прежде. Он отказался от
должностей, суливших ему высокие оклады. Его
потребности были очень скромны. Деньги не имели для него никакой цены.
Простые люди, оценившие мужественную борьбу Робеспьера в защиту их
интересов, его бескорыстие, чистоту его
помыслов и дел, полюбили его и стали называть почетным прозвищем Неподкупный.
Конвент собрался при добрых предзнаменованиях. 20 сентября 1792 года в
сражении при Вальян армия революционной
Франции одержала первую победу над интервентами. Это было началом перелома в
ходе военных действий. Под натиском
окрыленных успехом революционных батальонов австрийцы и пруссаки стали
откатываться на восток.
Первые заседания Конвента, озаренного лучами победы при Вальми, прошли при
огромном патриотическом подъеме всех
собравшихся в большом зале. Торжественно был принят декрет об уничтожении
королевской власти. День 21 сентября был
провозглашен, началом "новой эры" - первым днем первого года Республики,
четвертого года Свободы.
Считаясь с патриотическим воодушевлением, охватившим Конвент и страну,
стремясь к консолидации всех
революционных сил для достижения победы над врагом, якобинцы предложили
примирение жирондистам. Марат на
страницах своей новой газеты - "Газеты Французской республики" выступил 22
сентября с программной статьей, в которой
заявлял, что он переходит к новой тактике - сплочения и объединения всех
патриотических сил.
Но жирондисты, опьяненные своим успехом в провинции, поддержкой со стороны
депутатов "болота", прочность которой
они переоценивали, не приняли протянутой им руки. Они отвергли примирение и
перешли в яростное наступление на Гору.
Ряд ораторов Жиронды - Верньо, Ласурс, Ребекки, Барбару, Луве выступили с
обвинениями-Робеспьера и Марата в разных
злодеяниях и стремлении к диктатуре. Гора подняла брошенную ей перчатку.
Сражение между двумя группировками
возобновилось с еще большим ожесточением.
Робеспьер отвечал своим обвинителям в ряде выступлений137. Он опроверг все
личные обвинения и перенес полемику в
плоскость политических вопросов. Он довел спор до самой сути разногласий.
"Граждане, неужели вам нужна была
революция без революции!.. Кто может точно указать, где должен остановиться
поток народного восстания после того, как
события развернулись?" - спрашивал Робеспьер депутатов в речи в Конвенте 5
ноября Д792 года . Всей логикой своей
блестящей аргументации qh доказывал, что его противники - жирондисты являются
противниками революции,
стремящимися урвать у народа плоды его замечательной победы 10 августа.
Не в характере Робеспьера было ограничиваться обороной - он-перешел в
наступление. Он обвинял жирондистов в
заговоре против Парижа, в попытке противопоставить страну революционной столице.
G замечательной проницательностью
он вскрывал их двоедушие, намеренную уклончивость их речей, скрывающую за собой
тайную враждебность революции, их
коварные замыслы: под предлогом борьбы со смутьянами скрутить руки народу и
поработить его вновь.
Когда в Конвенте встал вопрос о судьбе бывшего короля, Робеспьер, как и
Марат, и Сен-Жюст, настаивал на самых
суровых решениях. Он превосходно понимал - и последующий ход событий это
полностью подтвердил, - что жирондисты
всеми способами будут искать спасения жизни Людовика XVI. Спор о судьбе бывшего
монарха меньше всего касался лично
Людовика. Это был спор о судьбе революции: идти ли ей вперед или остановиться.
В речи в Конвенте 3 декабря 1792 года Робеспьер требовал смертного
приговора бывшему королю. Его следует не судить,
а покарать. Народ, свергнув его с престола, тем самым решил, что Людовик XVI -
мятежник. Он не может быть судим
потому, что он уже осужден. На смену старым конституционным законам пришел
новый, высший закон, который является
"основой самого общества, - это благо народа. Право покарать тирана и право
свергнуть его с престола - одно и то же...
Восстание - вот суд над тираном: крушение его власти - его приговор; мера
наказания та, которую требует свобода народа.
Народы судят не как судебные палаты; не приговоры выносят они. Они мечут молнию;
они не осуждают королей, они
погружают их в небытие"139.
Так мог говорить лишь истинно великий революционер. И замечательно, что эти
проникнутые революционным
бесстрашием слова принадлежали политическому деятелю, еще недавно в
Учредительном собрании требовавшему
упразднения навсегда смертной казни и так долго возражавшему против отмены
института монархии во Франции. Робеспьер
шел во главе революции, и, может быть, прежде всего потому, что он умел слушать
ее голоса и, переучиваясь у нее сам, учил
ее урокам других.
Вопреки требованию Робеспьера по настоянию жирондистов бывший король
Людовик Капет был предан суду Конвента.
Робеспьер, Марат, Сен-Жюст добивались его казни140. Жирондисты всякого рода
двуличными маневрами старались спасти
ему жизнь. Но когда но предложению Марата Конвент перешел к поименному
голосованию, жирондистские лидеры
проявили малодушие, и большинство голосовало за его казнь. 387 голосами против
334 Конвент приговорил Людовика
Капета к смертной казни. 21 января 1793 года он был гильотинирован на площади
Революции в Париже.
Исход борьбы в Конвенте по вопросу о судьбе короля показал, что влияние
жирондистов начало падать. И это было не
случайно. Революция шла вперед, и соотношение классовых сил менялось.
Война затягивалась. Контрреволюционная коалиция европейских монархий
расширялась. Помимо Австрии и Пруссии в ее
состав входили теперь Англия, Голландия, Испания, Неапол
...Закладка в соц.сетях
