Жанр: История
Сочинения
...зникших между народом и Оптиматами
Гераклеи, Оптиматы, чувствуя себя слабее, склонились на сторону Клеарха,
составили заговор и послали за ним против воли народа Гераклеи, а затем отняли у
народа свободу. Клеарх, очутившись между наглостью Оптиматов, коих он никаким
образом не мог ни удовлетворить, ни обуздать, и яростью Пополанов, не способных
снести потери свободы, решил одним махом избавиться от бремени грандов и
приобрести расположение народа. Воспользовавшись представившимся ему удобным
случаем, Клеарх полностью истребил всех Оптиматов к великому удовольствию
Пополанов. Таким образом он удовлетворил одно из народных чаяний - желание
отомстить.
157
Что же касается другого стремления народа - вновь обрести утраченную свободу,
то, не имея возможности его удовлетворить, государь должен выяснить, какие
причины побуждают народ стремиться к свободе. Он обнаружит, что небольшая часть
народа желает быть свободной, дабы властвовать; все же остальные, а их
подавляющее большинство, стремятся к свободе ради своей безопасности. Так как во
всех республиках, как бы они ни были организованы, командных постов достигает не
больше сорока-пятидесяти граждан и так как число это не столь уж велико, то дело
вовсе не сложное обезопасить себя от этих людей, либо устранив их, либо воздав
им такие почести, какие, сообразно занимаемому ими положению, могли бы их в
значительной мере удовлетворить. Что же касается всех прочих, которым достаточно
жить в безопасности, то удовлетворить их легко, создав порядки и законы, при
которых власть государя предполагает общественную безопасность. Когда государь
сделает это и когда народ увидит, что никто ни при каких обстоятельствах не
нарушает данных ему законов, он очень скоро начнет жить жизнью спокойной и
довольной. Пример тому - королевство Франции. Оно живет спокойно прежде всего
потому, что его короли связаны бесчисленными законами, в которых заключено
спокойствие и безопасность всего народа. Учредитель его строя пожелал, чтобы
французские короли войском и казной распоряжались по своему усмотрению, а всем
остальным распоряжались бы лишь в той мере, в какой это допускают законы.
Итак, государю или республике, не обеспечившим собственной безопасности при
возникновении своего строя, надлежит обезопасить себя при первом же удобном
случае, как то сделали древние римляне. Упустивший подобный случай впоследствии
пожалеет о том, что не сделал того, что ему следовало бы сделать.
Поскольку римский народ не был еще испорчен, когда он приобрел свободу, то он
сумел сохранить ее после казни сыновей Брута и смерти Тарквиниев с помощью тех
действий и порядков, о коих мы рассуждали в другом месте. Однако если бы народ
этот был развращен, то ни в Риме, ни в какой другой стране не нашлось бы
надежных средств для сохранения свободы. Это мы и покажем в следующей главе.
РАЗВРАЩЕННОМУ НАРОДУ, ОБРЕТШЕМУ СВОБОДУ, КРАЙНЕ ТРУДНО ОСТАТЬСЯ СВОБОДНЫМ
Я вижу необходимость того, что власти царей в Риме пришел конец: в противном
случае Рим очень скоро сделался бы слабым и ничтожным. Ибо римские цари дошли до
такой развращенности, что если бы царям этим наследовало еще два-три подобных им
преемника и заложенная в них порча начала распространяться по всем членам,
вследствие чего члены эти оказались бы прогнившими, то восстановить Рим стало бы
уже окончательно невозможно. Но, потеряв главу, когда тело было еще
неповрежденным, римляне смогли легко обратиться к жизни свободной и
упорядоченной. Следует принять за непреложную истину, что развращенный город,
живущий под властью государя, даже если государь его гибнет вместе со всем своим
родом, никогда не может обратиться к свободе. Наоборот, надобно, чтобы одного
государя губил в нем другой государь. Без появления какого-нибудь нового
правителя город этот никогда не выстоит, если только добродетель и доблесть
названного правителя не поддержат в нем свободы. Однако свобода города
просуществует лишь столько, сколько продлится жизнь нового государя. Так было в
Сиракузах при Дионе и Тимолеонте: их доблесть, пока они были живы, сохраняла
этот город свободным, когда же они умерли, город вернулся к давней тирании.
Однако нет более убедительного примера этому, чем тот, что дает Рим: после
изгнания Тарквиниев он сумел сразу же обрести и удержать свободу, но после
смерти Цезаря, после смерти Гая Калигулы, после смерти Нерона и гибели всего
Цезарева рода Рим никогда не мог не только сохранить свободу, но даже хотя бы
попытаться положить ей начало. Такое различие в ходе событий, имевших место в
одном и том же городе, порождено не чем иным, как тем обстоятельством, что во
времена Тарквиниев римский народ не был еще развращенным, а в более поздние
времена он был развращен до крайности. Ведь тогда, для того чтобы поддержать в
народе твердость и решимость прогнать царей, достаточно было заставить его
поклясться, что он никогда не допустит, чтобы кто-нибудь царствовал в Риме;
впоследствии же ни авторитета, ни суровости
Брута со всеми его восточными легионами не оказалось достаточным для того, чтобы
побудить римский народ пожелать сохранить ту самую свободу, которую он вернул
ему, наподобие Брута первого. Произошло это от развращенности, которую внесла в
народ партия марианцев. Сделавшись ее главой, Цезарь сумел настолько ослепить
народные массы, что они не признали ярма, которое сами себе надели на шею.
И хотя этот пример из истории Рима можно было бы предпочесть всякому другому
примеру, я все-таки хочу по данному поводу сослаться также на опыт современных
нам народов. Я утверждаю, что никакие события, сколь бы решительны и
насильственны они ни были, не смогли бы сделать Милан или Неаполь свободными,
ибо все члены их прогнили. Это обнаружилось после смерти Филиппо Висконти: те,
кто тогда пожелали вернуть Милану свободу, не смогли и не сумели ее сохранить.
Поэтому для Рима было великим счастьем то, что его цари быстро развратились;
вследствие этого они были изгнаны еще до того, как их растленность перекинулась
на чрево города. Неразвращенность Рима была причиной тому, что бесчисленные
смуты не только не вредили, а, наоборот, шли на пользу Республике, ибо граждане
ее преследовали благие цели.
Итак, можно сделать следующий вывод: там, где материал не испорчен, смуты и
другие раздоры не приносят никакого вреда, там же, где он испорчен, не помогут
даже хорошо упорядоченные законы, если только они не предписываются человеком,
который с такой огромной энергией заставляет их соблюдать, что испорченный
материал становится хорошим. Однако я не знаю, случалось ли это когда-либо и
вообще возможно ли, чтобы это случилось. Ибо очевидно, как я уже говорил
несколько выше, что город, пришедший в упадок из-за испорченности материала,
если когда и поднимается, то только благодаря доблести одного человека, в то
время живущего, а не благодаря доблести всего общества, поддерживающего в народе
добрые порядки. Едва лишь человек этот умирает, как город тут же возвращается к
своему извечному состоянию. Так было с Фивами, которые благодаря доблести
Эпаминонда, пока он был жив, могли сохранять форму республики и обладать
империей; однако как только он умер, Фивы вернулись к своим прежним неурядицам.
Причина этому та, что не существует столь долговечного человека, чтобы ему
хватило времени хорошо образовать город, бывший долгое время плохо образованным,
и если чрезвычайно долголетний правитель или же два поколения доблестных его
наследников не подготовят город к свободной жизни, то, как уже было сказано
выше, он неминуемо погибнет, если только его не заставят возродиться великие
опасности и великая кровь. Ибо указанная развращенность и малая привычка к
свободной жизни порождаются неравенством, царящим в этом городе, и желающий
создать в нем равенство неизбежно должен был бы прибегнуть к самым крайним,
чрезвычайным мерам, каковыми немногие сумеют или захотят воспользоваться.
Подробно об этом будет сказано в другом месте.
КАКИМ ОБРАЗОМ В РАЗВРАЩЕННЫХ ГОРОДАХ МОЖНО СОХРАНИТЬ СВОБОДНЫЙ СТРОЙ, ЕСЛИ ОН В
НИХ СУЩЕСТВУЕТ, ИЛИ СОЗДАТЬ ЕГО, ЕСЛИ ОНИ ИМ НЕ ОБЛАДАЮТ
Я полагаю, не будет ни неуместным, ни идущим вразрез с вышеприведенным
рассуждением рассмотреть, возможно ли в развращенном городе сохранить свободный
строй, буде он в нем существует, или же, когда его в нем не существует, можно ли
его создать. Я утверждаю, что и то, и другое сделать крайне трудно. И хотя дать
здесь правило - вещь почти немыслимая, ибо пришлось бы пройти по всем ступеням
развращенности, я все-таки, поскольку обсудить надо все, не хочу обойти этот
вопрос молчанием.
Возьмем город совершенно развращенный, дабы увидеть наибольшее нагромождение
рассматриваемых трудностей: в нем не существует ни законов, ни порядков,
способных обуздать всеобщую испорченность. Ибо как добрые нравы, для того чтобы
сохраниться, нуждаются в законах, точно так же и законы, для того чтобы они
соблюдались, нуждаются в добрых нравах. Кроме того, порядки и законы,
установленные в республике в пору ее возникновения, когда люди были добрыми,
оказываются неуместными впоследствии, когда люди делаются порочными. Но если
законы в городе меняются в зависимости от обстоятельств, то порядки его не
меняются никогда или меняются крайне редко. Вследствие сего одних новых законов
еще недостаточно, ибо их ослабляют нерушимые порядки.
Дабы все это стало понятнее, скажу, что в Риме существовал порядок правления
или, вернее, государственного строя, а кроме того - законы, которые при
посредстве магистратов обуздывали граждан. Порядок государственного строя
составляли: власть Народа, Сената, Трибунов, Консулов, способы выдвижения и
выборов магистратов, форма принятия законов. Эти порядки мало или вовсе не
менялись в зависимости от внешних обстоятельств. Менялись законы, обуздывающие
граждан, - закон о прелюбодеянии, закон против роскоши, закон против
злоупотреблений и многие другие; они возникали постепенно, по мере того как
граждане становились испорченными. Однако поскольку оставались нерушимыми
порядки государственного строя, которые при общественной испорченности перестали
быть добрыми, то одного изменения законов не оказалось достаточным для того,
чтобы сохранить добрыми людей. Изменения эти сослужили бы хорошую службу, если
бы вместе с введением новых законов менялись бы также и порядки.
Справедливость того, что названные порядки в развращенном городе переставали
быть добрыми, обнаруживается на примере двух главных проявлений политической
жизни - избрания магистратов и принятия законов. Римский народ предоставлял
консулат и другие важные государственные должности только тем лицам, кто их
домогался. Такой порядок был вначале хорош, ибо сих должностей домогались только
такие граждане, которые почитали себя их достойными: получить отказ считалось в
то время позором; так что для того, чтобы быть признанным достойным занять
государственную должность, каждый старался вести себя хорошо. Потом же, в
развращенном городе, этот обычай стал чрезвычайно вредным, ибо магистратур в нем
домогались люди не самые добродетельные, а самые могущественные; не обладающие
же силой граждане, даже если они бывали людьми доблестными, из страха
воздерживались от того, чтобы требовать себе должностей. Зло это укоренилось не
вдруг, а постепенно, как всегда укореняется зло.
Покорив Африку и Азию, подчинив себе почти всю Грецию, римляне почитали свободу
свою обеспеченной и не думали, что у них есть враги, которых им следовало бы
опасаться. Эта уверенность народа в обеспеченности своей свободы, а также
слабость внешних врагов привели к тому, что, предоставляя консулат, римский
народ обращал внимание уже не на доблесть, а на обходительность, и выбирал на
эту должность тех, кто умел лучше умасливать сограждан, а не тех, кто умел лучше
побеждать врагов. Затем от людей наиболее обходительных римский народ опустился
до людей наиболее могущественных и стал делать их консулами. Таким образом, изза
недостатка одного из порядков государственного строя добрые граждане
оказались полностью отстраненными от государственных должностей.
Некогда Трибун, да и вообще любой гражданин мог предлагать Народу закон; за этот
закон или против него мог высказываться всякий гражданин, пока относительно
предложенного закона не принималось определенное решение. И такой порядок был
добр, пока добрыми были граждане, ибо всегда хорошо, когда любой человек,
имеющий в виду общественное благо, обладает возможностью выносить на обсуждение
свои предложения; и хорошо, когда всякий может высказывать о них свое мнение,
дабы народ, выслушав всех, мог остановиться на лучшем. Однако когда граждане
сделались дурными, таковой порядок оказался чрезвычайно плох, ибо законы
предлагали теперь только могущественные граждане, и не во имя общей свободы, а
ради собственного могущества: из страха перед ними никто не мог возражать против
предлагаемых ими законов. Таким образом, народу приходилось - либо потому, что
он бывал обманут, либо же потому, что его вынуждали к этому, - выносить решения,
ведущие к его гибели.
Следовательно, для того чтобы Рим и в развращенности сохранял свободу,
необходимо было, чтобы, создавая в ходе своей жизни новые законы, он создавал бы
вместе с ними и новые порядки; ибо надлежит учреждать различные порядки и образ
жизни для существа дурного и доброго: не может быть сходной формы там, где
материя во всем различна. Однако, поскольку таковые порядки надо обновлять либо
все сразу, когда очевидно, что они перестали быть пригодными, либо мало-помалу,
по мере того
как познается непригодность каждого из них, то я скажу, что и то и другое - вещь
почти невозможная. Ибо для постепенного обновления государственного строя
необходимо, чтобы они осуществлялись проницательным человеком, который бы загодя
видел недостаток той или иной из сторон государственного строя, когда недостаток
этот только еще зародился. Весьма вероятно, что такого человека в городе никогда
не найдется; а если он даже и найдется, ему все равно ни за что не удастся
убедить других в том, что для него самого совершенно ясно, ибо люди, привыкнув к
определенному укладу жизни, не любят его менять, особенно когда они не
сталкиваются со злом лицом к лицу, и поэтому им приходится говорить о нем,
основываясь на предположениях. Что же касается внезапного обновления названных
порядков, когда уже всякому ясна их непригодность, то я скажу, что ту самую их
порчу, которую нетрудно понять, трудно исправить; ибо для этого недостаточно
использования обычных путей, так как обычные формы стали дурными - здесь
необходимо будет обратиться к чрезвычайным мерам, к насилию и к оружию, и
сделаться прежде всего государем этого города, чтобы иметь возможность
распоряжаться в нем по своему усмотрению. Поскольку же восстановление в городе
политической жизни предполагает доброго человека, а насильственный захват власти
государя в республике предполагает человека дурного, то поэтому крайне редко
бывает, чтобы добрый человек пожелал, даже преследуя благие цели, встать на путь
зла и сделаться государем. Столь же редко случается, чтобы злодей, став
государем, пожелал творить добро и чтобы ему когда-либо пришло на ум
использовать во благо ту самую власть, которую он приобрел дурными средствами.
Из всего вышесказанного следует, что в развращенных городах сохранить республику
или же создать ее - дело трудное, а то и совсем невозможное. А ежели все-таки ее
в них пришлось бы создавать или поддерживать, то тогда необходимо было бы ввести
в ней режим скорее монархический, нежели демократический, с тем чтобы те самые
люди, которые по причине их наглости не могут быть исправлены законами, в какойто
мере обуздывались властью как бы царской. Стремиться сделать их добрыми иными
путями было бы делом крайне жестоким или же вовсе невозможным, как я уже говорил
раньше, ссылаясь
на опыт Клеомена. Он, дабы одному обладать властью, убил Эфоров. По той же
причине Ромул убил брата и Тита Тация Сабина. И хотя и Ромул, и Клеомен
впоследствии хорошо использовали свою власть, я тем не менее не могу не
отметить, что оба они не имели дела с материалом, испорченным той
развращенностью, о которой мы рассуждали в этой главе. Поэтому они смогли
проявить волю и, пожелав, довести до конца свои замыслы.
КТО ХОЧЕТ ПРЕОБРАЗОВАТЬ СТАРЫЙ СТРОЙ В СВОБОДНОЕ ГОСУДАРСТВО, ПУСТЬ СОХРАНИТ В
НЕМ ХОТЯ БЫ ТЕНЬ ДАВНИХ ОБЫЧАЕВ
Тому, кто стремится или хочет преобразовать государственный строй какого-нибудь
города и желает, чтобы строй этот был принят и поддерживался всеми с
удовольствием, необходимо сохранить хотя бы тень давних обычаев, дабы народ не
заметил перемены порядка, несмотря на то что в действительности новые порядки
будут совершенно не похожи на прежние. Ибо люди вообще тешат себя видимым, а не
тем, что существует на самом деле. Вот почему римляне, познав необходимость
этого в самом начале своей свободной жизни, заменив одного царя двумя выборными
Консулами, не захотели, чтобы у Консулов было более двенадцати ликторов, дабы
число этих последних не превышало числа прислуживавших царям. Кроме того, так
как в Риме совершалось ежегодное жертвоприношение, которое могло совершаться
только лично самим царем, римляне, не желая, чтобы из-за отсутствия царя народ
пожалел бы о старом времени, избрали главу указанного жертвоприношения, назвав
его Царь-жертвоприноситель, и подчинили его верховному Жрецу. Таким образом,
народ получил для себя вышеупомянутое жертвоприношение и не имел никакой причины
из-за отсутствия его желать возвращения царя. Этого должны придерживаться все
те, кто хотят уничтожить в городе старый строй и установить в нем новую,
свободную жизнь. Поэтому, хотя новые порядки и изменяют сознание людей, надлежит
стараться, чтобы в своих изменениях порядки сохраняли как можно больше от
старого. Если меняется число, полномочия и сроки магистратур, надо,
чтобы у них сохранялось от старых их наименование. Всему этому, как я уже
сказал, должен следовать тот, кто желает установить политическую жизнь
посредством создания республики или монархии, но тому, кому угодно учредить
абсолютную власть, именуемую писателями тиранией, надобно переделать все, как о
том будет сказано в следующей главе.
НОВЫЙ ГОСУДАРЬ В ЗАХВАЧЕННОМ ИМ ГОРОДЕ ИЛИ СТРАНЕ ДОЛЖЕН ВСЕ ПЕРЕДЕЛАТЬ ПОНОВОМУ
Когда кто-нибудь становится государем какой-нибудь страны или города, особенно
не имея там прочной опоры, и не склоняется ни к монархическому, ни к
республиканскому гражданскому строю, то для него самое надежное средство
удержать власть - это, поскольку он является новым государем, переделать в этом
государстве все по-новому: создать в городах новые правительства под новыми
наименованиями, с новыми полномочиями и новыми людьми; сделать богатых бедными,
а бедных - богатыми, как поступил Давид, став царем: алчущих исполнил благ, а
богатящихся отпустил ни с чем, а кроме того - построить новые города и разрушить
построенные, переселить жителей из одного места в другое, - словом, не оставить
в этой стране ничего нетронутым. Так, чтобы в ней не осталось ни звания, ни
учреждения, ни состояния, ни богатства, которое не было бы обязано ему своим
существованием. Он должен взять себе за образец Филиппа Македонского, отца
Александра, который именно таким образом из незначительного царя стал государем
всей Греции. Писавший о нем автор говорит, что он перегонял жителей из страны в
страну подобно тому, как пастухи перегоняют свои стада.
Меры эти до крайности жестоки и враждебны всякому образу жизни, не только что
христианскому, но и вообще человеческому. Их должно избегать всякому: лучше жить
частной жизнью, нежели сделаться монархом ценой гибели множества людей. Тем не
менее тому, кто не желает избрать вышеозначенный путь добра, надобно погрязнуть
во зле.
Но люди избирают некие средние пути, являющиеся самыми губительными; ибо они не
умеют быть ни совсем дурными, ни совсем хорошими, как то и будет показано на
примере в следующей главе.
ЛЮДИ ЛИШЬ В РЕДЧАЙШИХ СЛУЧАЯХ УМЕЮТ БЫТЬ СОВСЕМ ДУРНЫМИ ИЛИ СОВСЕМ ХОРОШИМИ
В 1505 году папа Юлий II пошел походом на Болонью, дабы выгнать оттуда род де
Бентивольи, владевший этим городом около ста лет. Ополчившись против всех
тиранов, занимавших церковные земли, он решил также выкинуть Джовампаголо
Бальони из Перуджи, тираном которой тот был. Подойдя к Перудже, папа Юлий II с
его хорошо всем известной смелостью и решительностью не стал дожидаться войска,
которое должно было подоспеть ему на помощь, но вошел в город безоружным,
несмотря на то что Джовампаголо собрал в нем довольно много людей для своей
защиты. Увлекаемый тем яростным пылом, благодаря которому он подчинял себе все
обстоятельства, Юлий II, сопровождаемый только свитой, отдался в руки своего
врага, которого затем увел с собой, оставив в Перудже собственного губернатора,
установившего в ней власть Церкви.
Людьми рассудительными, находившимися тогда подле папы, была отмечена
дерзновенная отвага папы и жалкая трусость Джовампаголо; они не могли уразуметь,
как получилось, что человек с репутацией Джовампаголо разом не подмял под себя
врага и не завладел богатой добычей, видя, что папу сопровождают все его
кардиналы со всеми их драгоценностями. Люди эти не могли поверить, что его
остановила доброта или что в нем заговорила совесть; ведь в груди негодяя,
который сожительствовал с сестрой и ради власти убил двоюродных братьев и
племянников, не могло пробудиться какое-либо благочестивое чувство. Вот почему и
приходится сделать вывод, что люди не
умеют быть ни достойно преступными, ни совершенно хорошими: злодейство обладает
известным величием или является в какой-то мере проявлением широты души, до
которой они не в состоянии подняться.
Так вот, Джовампаголо, не ставивший ни во что ни кровосмешение, ни публичную
резню родственников, не сумел, когда ему представился к тому удобный случай,
или, лучше сказать, не осмелился совершить деяние, которое заставило бы всех
дивиться его мужеству и оставило бы по себе вечную память, ибо он оказался бы
первым, кто показал прелатам, сколь мало надо почитать всех тех, кто живет и
правит подобно им, и тем самым совершил бы дело, величие которого намного
превысило бы всякий позор и связанную с ним, возможно, опасность.
ДИКТАТОРСКАЯ ВЛАСТЬ ПРИЧИНИЛА РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ БЛАГО, А НЕ ВРЕД: ГУБИТЕЛЬНОЙ
ДЛЯ ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ ОКАЗЫВАЕТСЯ ТА ВЛАСТЬ, КОТОРУЮ ГРАЖДАНЕ ПРИСВАИВАЮТ, А НЕ
ТА, ЧТО ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ИМ НА ОСНОВЕ СВОБОДНЫХ ВЫБОРОВ
Некоторые писатели осуждают Римлян за то, что те ввели в Риме обычай избрания
Диктатора: обстоятельство это оказалось-де со временем причиной тирании в Риме.
Названные писатели ссылаются на то, что первый тиран, бывший в сем городе,
распоряжался в нем, прикрываясь диктаторским званием. Они говорят, что, не будь
его, Цезарь не смог бы приукрасить свою тиранию никаким общественным саном. Все
это придерживающимися подобного мнения писателями не было должным образом
рассмотрено и находится вне доводов разума. Ибо не сан и не звание Диктатора
поработили Рим, а полномочия, присваивавшиеся гражданами вследствие длительности
военной власти. И если бы в Риме отсутствовало звание Диктатора, граждане Рима
воспользовались бы каким-нибудь другим. Ведь это сила легко получает
наименования, а не наименования силу. Не трудно увидеть, что Диктату168
ра, пока она давалась согласно установленным общественным порядкам, а не
вследствие личного авторитета, всегда приносила пользу городу. Ибо губят
республики те магистратуры и власть, которые создаются и даются незаконным,
экстраординарным путем, а не те, что получаются путем обычным. Пример тому -
Рим: за много времени ни один Диктатор не причинил Республике ничего, кроме
блага.
Почему это так - совершенно ясно. Во-первых, для того, чтобы какой-либо
гражданин мог угнетать других и захватить чрезвычайную власть, ему надобно
обладать многими качествами, которыми в неразвращенной республике обладать он не
в состоянии: ему надо быть очень богатым и иметь достаточное количество
приспешников и сторонников, которых у него не может появиться там, где
соблюдаются законы; когда же они у него появляются, люди эти наводят такой
страх, что оказывается невозможно провести свободные выборы. Кроме того,
Диктатор назначался на определенный срок, а не навечно, и только для
предупреждения той самой опасности, по причине которой он бывал избираем. Его
полномочия давали ему право единолично принимать решения относительно средств,
направленных на пресечение названной смертельной опасности, действовать во всем,
не советуясь с Народом и другими магистратами, и наказывать любого гражданина
без права последнего на апелляцию. Но он не мог сделать ничего в ущерб
государственному строю: он не мог бы, например, лишить Сенат и Народ их
полномочий, уничтожить в городе старые порядки и создать новые. Так что при
кратковременности его диктатуры и ограниченности предоставленных ему полномочий,
а также при тогдашней неразвращенности римского народа ему было бы невозможно
преступить положенные для него пределы и повредить городу. Опыт показывает, что
Диктатура всегда оказывалась полезна.
И действительно, среди прочих римских учреждений Диктатура заслуживает того,
чтобы ее рассмотрели и причислили к тем из них, которые были причиной величия
столь огромной державы. Ибо без подобного учреждения города с трудом справились
бы с чрезвычайными обстоя169
тельствами. Ведь обычные учреждения действуют в республиках медленно (так как и
советы, и магистраты не имеют возможности во всем поступать самостоятельно, но
нуждаясь друг в друге для решения многих вопросов, а также потому, что
...Закладка в соц.сетях
