Жанр: История
Сочинения
...обеспечить безопасность республики,
дать ей возможность обороняться от противника и сдерживать его далеко за
пределами Флоренции, он укрепил замок Фиренцуола, расположенный в Апеннинах на
пути в Болонью. Со стороны Сиены он начал восстанавливать Поджо Империале с тем,
чтобы эта крепость стала одной из сильнейших. Со стороны Генуи благодаря
приобретению Пьетрасанты и Сарцаны дорога неприятелю была закрыта. Оказывая
своим друзьям денежную и иную помощь, он укрепил власть и влияние дома Бальони в
Перудже, дома Вителли в Читта-ди-Кастелло, а в Фаенце правление было передано
ему лично. И все это представляло собою как бы мощные укрепления на подступах к
Флоренции. Его заботой в эти мирные годы в родном его городе одни празднества
сменялись другими, и на них то происходили воинские
621
соревнования, то давались представления, в которых изображались какие-либо
героические дела древности или триумфы древних полководцев. Целью же Лоренцо
Медичи было изобилие в городе, единство народа и почет нобилитету.
Величайшую склонность имел он ко всем, кто отличался в каком-либо искусстве,
крайне благоволил к ученым, что может засвидетельствовать пример мессера Аньоло
да Монтепульчано, мессера Кристофако Ландини и грека, мессера Деметрио. Так что
граф Джованни Ми-рандола, человек почти богоподобный, всем другим странам
Европы, где побывал, предпочел Флоренцию и обосновался в ней, привлеченный
великолепием Лоренцо, который самозабвенно увлекался архитектурой, музыкой и
поэзией. В свет выпущено было немало поэтических произведений, сочиненных
Лоренцо, даже снабженных его комментарием. Чтобы облегчить флорентийской
молодежи изучение изящной словесности, он открыл в Пизе высшую школу, куда
привлекал искуснейших людей со всей Италии. Брату Мариано да Кинаццано,
августинскому монаху и одареннейшему проповеднику, он построил недалеко от
Флоренции целый монастырь. Были к нему в высшей степени милостивы судьба и
Господь Бог, ибо все его начинания давали счастливый исход, все же враги его
кончили плохо.
Кроме Пацци, на жизнь его покушались также Баттиста Фрескобальди в церкви
Карлице и Бальдинотто да Пистойя на его вилле, но оба они, равно как и их
сообщники, понесли справедливую кару за свои злодеяния.
Этот его образ жизни, его удачливость и мудрость были известны не только
итальянским государям, но и далеко за пределами Италии, и у всех вызывали
восхищение. Матвей, король венгерский, не раз свидетельствовал свою
привязанность к нему. Султан посылал к нему своих представителей с дарами, турки
выдали ему Бернардо Бандини, убийцу его брата. И всеобщее это уважение стало для
всей Италии предметом восхищенного изумления, которое ежедневно возрастало из-за
неизменной его мудрости. Ибо в обсуждении тех или иных вопросов он бывал
красноречив и силен доводами, в решениях благоразумен, в осуществлении решений
быстр и смел. Нельзя назвать ни единого порока, который запятнал бы блеск
стольких добродетелей. А между тем он был весьма скло622
нен к любовным наслаждениям, любил беседу с балагурами и остряками и детские
забавы более, чем это, казалось бы, подобало такому человеку: его не раз видели
участником игр его сыновей и дочерей. Видя, как он одновременно ведет жизнь и
легкомысленную, и полную дел и забот, можно было подумать, что в нем самым
немыслимым образом сочетаются две разные натуры.
В последние годы жизни Лоренцо мучила его тяжкая и угнетающая болезнь, ибо
страдал он жестокими желудочными болями, которые так терзали его, что в апреле
1492 года он скончался в возрасте сорока четырех лет. Никогда еще не только
Флоренция, но и вся Италия не теряли гражданина, столь прославленного своей
мудростью и столь горестно оплакиваемого своим отечеством. И Небо дало весьма
явные знамения бедствий, которые должна была породить его кончина: между прочим,
молния с такой силой ударила в купол церкви Санта Репарата, что значительная
часть его рухнула, вызвав всеобщее изумление и ужас. Смерть Лоренцо повергла в
глубокую скорбь и сограждан, и итальянских государей, которые
засвидетельствовали ее, ибо ни один из них не преминул отправить во Флоренцию
своих послов, чтобы выразить республике сочувствие в ее горе. И события вскоре
показали, сколь обоснована была эта скорбь. Ибо, когда Италия лишилась такого
мудрого советчика, оставшиеся не сумели ни насытить, ни обуздать честолюбие
Лодовико Сфорца, опекуна герцога Миланского. Вот почему, едва лишь Лоренцо
испустил дух, снова стали давать всходы те семена, которые, - ведь теперь некому
было их задавить, - и были, и доныне продолжают быть столь гибельными для
Италии.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Ф. Де Санктис
МАКИАВЕЛЛИ [1]
1 Из кн.: Де Санктис Ф. История итальянской литературы. В 2 т. Т. 2. М.: Иностр.
лит., 1964 (эссе приводится в сокращении).
Говорят, что в 1515 году, когда появился "Неистовый Орландо", Макиавелли
находился в Риме. Он похвалил поэму, но не скрыл своего недовольства тем, что
Ариосто в последней песне забыл упомянуть его имя в перечне итальянских поэтов.
Эти два великих человека, олицетворявшие два разных аспекта одного века, жили в
одно время, знали друг о друге, но, по-видимому, не понимали друг друга. Никколо
Макиавелли внешне был типичным флорентийцем, очень напоминавшим Лоренцо деи
Медичи. Он любил приятно провести время в веселой компании, сочинял стихи и
шутил, блистая тем же тонким и едким остроумием, какое мы наблюдали у Боккаччо и
у Саккетти, у Пульчи, у Лоренцо и у Берни. Он не был состоятельным человеком и
при обычных обстоятельствах превратился бы в одного из многих литераторов,
трудившихся за определенную мзду в Риме или во Флоренции.
Но после падения Медичи и восстановления республики Макиавелли был назначен
Секретарем и стал играть видную роль в государственных делах. Выполняя
дипломатические поручения в Италии и за ее пределами, он приобрел немалый опыт -
повидал людей и свет; он был предан республике всей душой, настолько, что после
возвращения Медичи готов был принять любую муку.
В этой кипучей деятельности и борьбе закалился его характер, возмужал дух.
Оказавшись не у дел, в тиши Сан-Кашано, он предался размышлениям о древнем Риме
и о судьбах Флоренции - вернее, всей Италии. Он ясно себе представлял, что
Италия может сохранить свою независимость лишь при условии, если вся она или
большая ее часть будет объединена под эгидой одного князя. И он надеялся, что
династия Медичи, которая пользовалась властью в Риме и во Флоренции, возьмет на
себя этот долг. Он надеялся также, что Медичи захотят прибегнуть к его услугам,
избавят его от вынужденного безделья и вызволят из нужды. Но те использовали
Макиавелли мало и плохо; он закончил дни свои печально, не оставив в наследство
детям ничего, кроме имени. О нем было сказано: "Tanto nomini nullum par elogium"
[1]
1 "Имя его выше всех похвал". Это слова надписи, составленной Феррони для
памятника Макиавелли, воздвигнутого в Санта-Кроче, во Флоренции, в 1787 году.
Его перу принадлежат "Десятилетие" - сухая хроника о "трудах Италии за десять
лет", написанная за пятнадцать дней, "Золотой осел", книга из восьми капитоло, -
сатирическая картина упадка флорентийских нравов, книга "О случае" - несколько
капитоло, "О фортуне", "О неблагодарности", "О честолюбии", карнавальные песни,
стансы, серенады, сонеты, канцоны. На всех этих произведениях лежит печать
эпохи: некоторые из них выдержаны в вольном, насмешливом тоне, другие -
аллегоричны и нравоучительны, но все страдают сухостью. Стих его граничит с
прозой, он маловыразителен; образов мало, а те, что есть, избиты.
Однако, несмотря на всю их банальность и отсутствие изящества, в этих
произведениях Макиавелли появляются признаки нового человека, наделенного
небывалой глубиной мысли и наблюдательностью. Воображение отсутствует, зато ума
- изобилье.
Перед нами критик, а не поэт. Не человек, который самозабвенно сочиняет и
фантазирует, подобно Лудовико Ариосто, а человек, пристально наблюдающий за
собой, даже когда он страдает, и с философским спокойствием изрекающий суждения
о своей судьбе и о судьбах мира. Его стихи походят на беседу:
Надеюсь я, не веруя в успех;
Я слезы лью - в них сердце утопает;
Смеюсь, но внутрь не проникает смех;
Пылаю весь - о том никто не знает;
Страшусь и звуков и видений всех;
Мне все вокруг мучений прибавляет.
Надеясь, плачу и, смеясь, горю,
Всего страшусь, на что ни посмотрю.
Таковы же рассуждения об изменчивости земных благ в "Фортуне". Что осталось от
стихотворений Макиавелли? Несколько удачных строк, как, например, следующая из
"Десятилетия":
Глас каплуна средь сотни петухов,
и несколько изречений или глубоких мыслей, как в песне "О дьяволах" или "Об
отшельниках".
Шедевр Макиавелли - его капитоло "О случае", особенно концовка: она поражает и
заставляет задуматься. Здесь в поэте уже чувствуется будущий автор "Князя" [2] и
"Рассуждений".
2 В настоящем издании это произведение Макиавелли называется "Государь".
В прозе Макиавелли тоже ощущается забота о красоте стиля - в соответствии с
представлениями того времени. Он рядится в римскую тогу и подражает Боккаччо -
например, в своих проповедях собратьям, в описании чумы и в речах, которые он
вкладывает в уста исторических персонажей.
Однако "Князя", "Рассуждения", "Письма", "Описания", "Диалоги об ополчении" и
"Историю" [1] Макиавелли пишет спонтанно, здесь все внимание его приковано к
конкретным вещам; погоню за красивыми словами и фразами он как бы считает ниже
своего достоинства. Именно тогда, когда он не думал о форме, он стал мастером
формы. Сам о том не помышляя, он обрел итальянскую прозу.
1 Де Санктис имеет в виду "Историю Флоренции"
У Никколо Макиавелли мы видим черты Лоренцо, его неверие и насмешливость, -
черты, которыми была отмечена вся итальянская буржуазия того времени. Он обладал
той же практичностью, той же проницательностью - умением понимать людей и
события, - которые сделали Лоренцо первым среди князей и которые были характерны
для всех итальянских государственных деятелей Венеции, Флоренции, Рима, Милана,
Неаполя тех лет, когда жили Фердинанд Арагонский, Александр VI и Лудовико, по
прозвищу Мавр, и когда венецианские послы писали живые, умные донесения о жизни
при дворах, где они были аккредитованы.
Искусство существовало, но науки еще не было. Лоренцо был художником. Макиавелли
предстояло стать критиком.
Флоренция все еще была сердцем Италии: народ еще сохранял там свой особый облик,
еще был жив образ родины.
Свобода не хотела умирать. Понятий "гибеллин", "гвельф" больше не существовало -
их сменила идея древнеримской республики, идея, порожденная классической
культурой; она крепла вопреки всесильным Медичи, так как опиралась на
традиционную тягу флорентийцев к вольной жизни и на воспоминания о славном
прошлом. Свобода и политическая борьба поддерживали крепость духа и сделали
возможным появление Савонаролы, Каппони, Микеланджело, Ферруччо и незабываемое
сопротивление войскам папы и императора. Независимость, слава родины,
свободолюбие - эти моральные силы еще более подчеркивались контрастом, который
они составляли с разложением, царившим при дворе Медичи.
По своей культуре, по вольному образу жизни, по характерной для него
насмешливости и любви к каламбуру и шутке Макиавелли примыкает к Боккаччо, к
Лоренцо и ко всей новой литературе. Он не признает никакой религии, а посему
мирится с любой из них; превознося мораль вообще, он в обыденной жизни
перешагивает через нее. Дух его закалился и окреп в делах и в политической
борьбе, а в период вынужденного безделья и одиночества он отточил свой ум.
Совесть его не молчала: свобода и независимость родины - вот что волновало
Макиа626
велли. Практический склад его недюжинного ума не давал ему предаваться иллюзиям
и удерживал в рамках возможного. Увидев, что свобода утрачена, и помышляя лишь о
независимости, он попытался использовать как орудие спасения все тех же Медичи.
Разумеется, это тоже было иллюзией, соломинкой, за которую хватается утопающий,
это было утопией, но утопией человека сильной и молодой души, человека пламенной
веры. Если Франческо Гвиччардини сумел вернее оценить и точнее почувствовать
положение Италии, то только потому, что совесть его к тому времени умолкла,
окаменела. Образ Макиавелли в памяти потомков окружен любовью и ореолом
поэтичности именно благодаря его твердому характеру, искренности его патриотизма
и благородству стиля, благодаря тому, что он сумел сохранить мужественность и
чувство собственного достоинства, которые выделяли его из толпы продажных писак.
Влияние, каким он пользовался, далеко не соответствовало его заслугам.
Его считали не столько государственным деятелем, человеком действия, сколько
писателем, или, как принято выражаться ныне, кабинетным ученым. А его бедность,
беспорядочный образ жизни, плебейские привычки, "шедшие вразрез правилам", как с
укором говорил ему безупречнейший Гвиччардини, отнюдь не улучшали его репутацию.
Сознавая свое величие, он не снисходил до того, чтобы пробивать себе дорогу с
помощью тех внешних, искусственных приемов, которые так знакомы и так доступны
посредственностям. На потомков он оказал огромное влияние: одни его ненавидели,
другие превозносили, но слава его неизменно росла. Имя его продолжало оставаться
знаменем, вокруг которого сражались новые поколения в своем противоречивом
движении то вспять, то вперед.
У Макиавелли есть небольшая книжка, переведенная на все языки и затмившая все
остальные его произведения: это "Князь". Об авторе судили именно по ней, саму же
книгу рассматривали не с точки зрения ее логической, научной ценности, а с
моральной точки зрения. Было признано, что "Князь" - это кодекс тирании,
основанный на зловещем принципе "цель оправдывает средства", "победителей не
судят". И назвали эту доктрину макиавеллизмом.
Много было предпринято хитроумнейших попыток защитить книгу Макиавелли,
приписать автору то одно, то другое более или менее похвальное намерение. В
итоге рамки дискуссии сузились, значение Макиавелли умалили.
Такую критику нельзя назвать иначе, как педантской. Жалка также и попытка свести
все величие Макиавелли к его "итальянской утопии", к мечте о создании Италии,
которая ныне стала реальностью. Мы хотим воссоздать его образ целиком,
установить, в чем же состоит его подлинное величие.
Никколо Макиавелли прежде всего олицетворяет собой ясное и серьезное понимание
того процесса, который протекал неосознанным, начиная от Петрарки и Боккаччо
вплоть до второй половины XVI века.
Именно от Макиавелли пошла итальянская проза, иными словами, сознательное
отношение к жизни, раздумье о жизни. Он тоже живет в гуще событий, участвует в
них, разделяет страсти и чаяния своего поколения. Но, когда момент действия
остался позади, сидя один над книгами Ливия и Тацита, он нашел в себе силы
отойти в сторону и спросить общество, в котором жил: "Что ты из себя
представляешь? Куда идешь?"
Италия еще хранила свою былую гордость и взирала на Европу глазами Данте и
Петрарки, почитая за варваров все народы, жившие по ту сторону Альп. Идеалом для
нее был мир древней Греции и древнего Рима, который она изо всех сил пыталась
ассимилировать. Она стояла выше других стран по культуре, по богатству, по
ремесленному производству, по произведениям искусства, по обилию талантов, ей
безраздельно принадлежало интеллектуальное первенство в Европе. Велико было
смятение итальянцев, когда в доме их воцарились чужеземцы. Но к ним
притерпелись, сжились с ними, уповая на то, что умственное превосходство поможет
им прогнать непрошеных гостей. Весьма поучительное зрелище можно было наблюдать
при изысканных дворах итальянских князей, где в присутствии ландскнехтов -
швейцарцев, немцев, французов, испанцев - раздавался громкий и беспечный смех
писателей, художников, латинистов, рассказчиков и шутов. Сочинители сонетов
осаждали князей даже на поле брани: Джованни Медичи пал под аккомпанемент шуток
Пьетро Аретино. Ошеломленные иностранцы разглядывали чудеса Флоренции, Венеции,
Рима, восхищались поразительными достижениями человеческого гения; иноземные
князья ухаживали за поэтами и писателями, одаривали их, а те с равным рвением
воспевали Франциска I и Карла V. Захватчики покорили Италию и учились у нее, как
когда-то римляне - у Греции. Никколо Макиавелли вперил свой острый взгляд в эту
цветущую культуру, внешне мощную и величавую, и сумел рассмотреть недуг там, где
другие видели пышущее здоровье.
То, что мы сегодня именуем упадком, он называл разложением. В своих рассуждениях
он исходил именно из этого факта разложения итальянской, вернее, латинской,
расы, которой противопоставлялась здоровая германская раса.
Самым грубым проявлением этого разложения были распущенность нравов и
словоблудие, присущие прежде всего духовенству и вызывавшие гнев еще у Данте и у
Екатерины; их можно было наблюдать на картинах и в книгах, они проникли во все
классы общества, во все литературные жанры и стали чем-то вроде острой приправы,
придававшей вкус жизни. Главным центром этой распущенности нравов, которая
сопровождалась нечестивостью, безбожием, был римский двор, а главными
протагонистами ее - папа Александр VI и Лев X. Именно нравы этого двора зажгли
гнев Савонаролы и побудили к расколу Лютера и его сограждан.
Тем не менее духовенство в своих проповедях по привычке продолжало метать громы
и молнии против этой распущенности
нравов. Евангелие по-прежнему оставалось непререкаемым авторитетом, но только не
в повседневной жизни: мысль расходилась со словом, а слово с делом, гармония в
жизни отсутствовала. И в этой дисгармонии заключался главный источник комизма
для Боккаччо и для других авторов, писавших комедии, новеллы и шуточные терцины.
В принципе ни один итальянец не мог признать эту вольность нравов похвальной,
однако не мог удержаться от смеха. Одно дело - теория, другое - практика. Никто
не возражал против необходимости реформы нравов, пробуждения совести, но эти
чувства и желания не находили себе почвы: они тонули в шуме царившей вокруг
вакханалии. Некогда было сосредоточиться, взглянуть на жизнь серьезно. Тем не
менее именно эти чувства и желания позднее дали свои плоды и способствовали
деятельности Тридентского собора и католической реакции.
Вернуться к средневековью, добиться реформы нравов и пробуждения совести,
возродив религию и мораль прошлых веков, - такова была идея Джеронимо
Савонаролы, впоследствии подхваченная и выхолощенная Тридентским собором. Эта
идея была наиболее доступной для масс, ее легче всего было выдвинуть. Люди
склонны для исцеления своих страданий обращаться к прошлому.
Макиавелли, пока вокруг него гремел весь этот итальянский карнавал, жил во
власти дум и тревог и судил об испорченности нравов с более высокой точки
зрения. Разлагалось средневековье, уже умершее в сознании людей, но еще
продолжавшее жить в формах и установлениях эпохи. Вот почему Макиавелли не звал
Италию назад, к средневековью, а, напротив, содействовал его разрушению.
"Тот свет", рыцарство, платоническая любовь - таковы три основных фактора,
вокруг которых вращается средневековая литература и которые в новой литературе
более или менее сознательно пародируются. На лице Макиавелли, когда он говорит о
средневековье, мы тоже подмечаем иронию. И главным образом когда он хочет
казаться особенно серьезным. Сдержанность выражений лишь усиливает мощь его
ударов. В этой его разрушительной деятельности видно его родство с Боккаччо и
Лоренцо Великолепным."..."
Но его отрицание не сводится к буффонаде, к смеху ради смеха, порожденному
уснувшей совестью. В этом отрицании звучит утверждение нового мира, рожденного в
сознании Макиавелли. Вот почему его отрицание так серьезно, так убедительно.
Папство и империя, гвельфы и гибеллины, феодализм и города-коммуны - в его
сознании все эти установления разрушены. Разрушены потому, что в голове его
возникла теория нового общественного и политического устройства.
Идеи, породившие прежние установления, мертвы, они больше не обладают силой
воздействия на сознание людей, их сознание спит. В этом внутреннем оцепенении и
коренится причина разложения итальянского общества. И нельзя обновить
народ иначе, как разбудив его сознание. Эту задачу и старается выполнить
Макиавелли. Одной рукой он рушит, другой созидает. С него, в обстановке
всеобщего бездумного отрицания, началось созидание.
Изложить его учение во всех подробностях невозможно, остановимся лишь на главной
идее.
Средневековье зиждется на принципе, согласно которому цепляться за земную жизнь
как за самое существенное - грех; добродетель состоит в отрицании земной жизни и
в созерцании потусторонней. Земная жизнь не реальность, не истина, а тень,
видимость; реальность это не то, что есть, а то, что должно быть, а посему
подлинным ее содержанием является иной мир, ад, чистилище и рай, мир истины и
справедливости. На этом теолого-этическом представлении о мире основана
"Божественная комедия" и вся литература XIII и XIV веков.
Символика и схоластика - естественные формы выражения этой идеи. Земная жизнь
символична, Беатриче - символ, любовь - символ. Что такое человек и природа, в
чем их суть, можно объяснить с помощью общих абстрактных понятий, то есть сил,
существующих вне мира и представляющих собой главное в силлогизме, общее
понятие, из которого вытекает частное. Все это и форма и сама идея - еще со
времен Боккаччо отрицалось, подавлялось карикатурой, пародией, служило объектом
для насмешек и для развлечения. То было отрицание в его самой циничной и
разнузданной форме, основанное на прославлении плоти, греха, чувственности,
эпикуреизма, то была реакция на аскетизм. Всех свалили в одну кучу - теологов,
астрологов и поэтов, всех, кто жил лишь видениями."..." Таким образом, в теории
царило полное равнодушие, а в повседневной жизни - полная распущенность.
Макиавелли живет в этом мире, и живет активно. Ему свойственна та же свобода в
области морали, то же равнодушие в вопросах теории. Он не обладал какой-нибудь
необычайной культурой: многие в ту пору превосходили ученостью и эрудицией и
его, и Ариосто. В философии он был, очевидно, столь же не искушен, как в
схоластике и теологии. Во всяком случае, они его не интересуют. Все его помыслы
устремлены к практической жизни.
По-видимому, не силен он был и в естественных науках: факт таков, что в
некоторых случаях он ссылается на влияние звезд. Баттиста Альберта обладал,
безусловно, более широкой и более законченной культурой. Макиавелли не философ
природы, он философ человека. Но, гениальный мыслитель, он вышел за рамки
вопроса и подготовил почву для Галилея.
Человек в понимании Макиавелли - это не статичный созерцательный человек
средневековья и не идиллически спокойный человек Возрождения; это современный
человек, который действует и добивается своей цели.
Каждому человеку назначено выполнить свою миссию на земле в соответствии с его
возможностями. Жизнь не игра воображения и не созерцание, не теология и не
искусство. Жизнь
на земле имеет свой серьезный смысл, свою цель, свои средства. Реабилитировать
земную жизнь, дать ей цель, пробудить в людях сознание, внутренние силы,
возродить серьезного, деятельного человека - вот идея, пронизывающая все
произведения Макиавелли.
Она является отрицанием средневековья, но вместе с тем и отрицанием Возрождения.
Созерцание Бога удовлетворяет его столь же мало, сколь и созерцание произведения
искусства. Он высоко ценит культуру и искусство, но не настолько, чтобы
согласиться, что они должны и могут составить цель жизни. Макиавелли борется с
воображением как с самым опасным врагом, полагая, что видеть предметы в
воображении, а не в действительности - значит страдать болезнью, от которой
необходимо избавиться. Он то и дело повторяет, что надо видеть вещи такими,
каковы они в действительности, а не такими, какими они должны быть. Это "должно
быть", к которому устремлено все содержание в средние века и форма в эпоху
Возрождения, обязано уступить место бытию, или, как говорит Макиавелли, "правде
настоящей".
Подчинить мир воображения, мир религии и искусства миру реальному, который дан
нам через опыт и наблюдение, - такова основа учения Макиавелли.
Отбросив все сверхчеловеческое, все сверхъестественное, Макиавелли кладет в
основу жизни родину. Назначение человека на земле, его первейший долг - это
патриотизм, забота о славе, величии, свободе родины.
В средние века понятия родины не существовало. Существовало понятие верности,
подданства. Люди рождались подданными папы и императора, представителей Бога на
земле: один олицетворял дух, другой - "тело" общества. Вокруг этих двух солнц
вращались звезды меньшей величины - короли, князья, герцоги, бароны, которым
противостояли в силу естественного антагонизма свободные города-коммуны. Свобода
была привилегией пап и императоров, однако города-коммуны тоже существовали по
Воле Божьей, а следовательно, по воле папы и императора, отчего они часто
просили прислать папского легата или имперского посла для опеки или замирения.
Савонарола объявил королем Флоренции Иисуса Христа - разумеется, оставив за
собой право быть его представителем и толковать его учение. В этой детали, как в
капле воды, отражены все представления того времени.
Папа и император еще сидели на своих местах. Но культурные слои итальянского
общества уже не разделяли идеи, на которой зиждилось их господство. И папа и
император сменили тон: папские владения расширились, но власть его ослабла,
император же, немощный и растерянный, отсиживался дома.
О папстве и об империи, о гвельфах и о гибеллинах всерьез больше не говорили в
Италии - так же как о рыцарстве и о прочих отживших установлениях. От прежних
времен оставались в Италии пережитки: папа, дворянство да авантюристы-наемни631
ки. Макиавелли видел в светской власти пап не только нел
...Закладка в соц.сетях
