Жанр: История
Беседы о русской культуре
Ю. М. Лотман
Беседы о русской культуре
Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало
XIX века)
Санкт-Петербург
"Искусство - СПБ"
Светлой памяти родителей моих
Александры Самойловны и Михаила Львовича Лотманов
ББК 63.3 Л80
Издание выпущено в свет при содействии Федеральной целевой программы книгоиздания России и
международного фонда "Культурная инициатива".
"Беседы о русской культуре" принадлежат перу блестящего исследователя русской культуры Ю. М. Лотмана. В
свое время автор заинтересованно откликнулся на предложение Искусства-СПБ" подготовить издание на
основе цикла лекций, с которыми он выступал на телевидении. Работа велась им с огромной ответственностью
- уточнялся состав, главы расширялись, появлялись новые их варианты. Автор подписал книгу в набор, но
вышедшей в свет ее не увидел - 28 октября 1993 года Ю. М. Лотман умер. Его живое слово, обращенное к
многомиллионной аудитории, сохранила эта книга. Она погружает читателя в мир повседневной жизни русского
дворянства XVIII - начала XIX века. Мы видим людей далекой эпохи в детской и в бальном зале, на поле сражения
и за карточным столом, можем детально рассмотреть прическу, покрой платья, жест, манеру держаться.
Вместе с тем повседневная жизнь для автора - категория историко-психологическая, знаковая система, то есть
своего рода текст. Он учит читать и понимать этот текст, где бытовое и бытийное неразделимы.
"Собранье пестрых глав", героями которых стали выдающиеся исторические деятели, царствующие особы,
рядовые люди эпохи, поэты, литературные персонажи, связано воедино мыслью о непрерывности культурноисторического
процесса, интеллектуальной и духовной связи поколений.
В специальном выпуске тартуской "Русской газеты", посвященном кончине Ю. М. Лотмана, среди его
высказываний, записанных и сбереженных коллегами и учениками, находим слова, которые содержат
квинтэссенцию его последней книги: "История проходит через Дом человека, через его частную жизнь. Не
титулы, ордена или царская милость, а "самостоянье человека" превращает его в историческую личность".
Издательство благодарит Государственный Эрмитаж и Государственный Русский музей, безвозмездно
предоставившие гравюры, хранящиеся в их фондах, для воспроизведения в настоящем издании.
Составление альбома иллюстраций и комментарии к ним Р. Г. Григорьева Художник А. В. Ивашенцева
Макет альбомной части Я. М. Окуня Фотоработы Я. И. Сюлъгина, Л. А. Федоренко
44020000-002 Л 025(01)-94 Без о6ьявл.
ISBN S-210-01468-1
© Ю. М. Лотман, 1994 г.
©Р. Г. Григорьев, составление альбома иллюстраций и комментарии к ним, 1994 г. (c) Издательство "Искусство - СПБ",
1994 г.
Светлой памяти родителей моих
Введение: Быт и культура
Часть первая
Люди и чины
Рожденны к Скипетру, простер в работу руки, Монаршу власть скрывал, чтоб нам
открыть наук...3
Групповой портрет участников русского посольства 1662 г. в Англию. Неизвестный
английский художник. X., м. 1662.
Конклюзия Гедеона Вишневского, посвященная коронации императрицы Екатерины 16 мая
1724 г. И. Ф. Зубов. Гравюра резцом и офортом. 1724.
Портрет Павла I на фоне Гатчинского дворца. М. Д. Евреинов с оригинала С. С. Щукина.
Миниатюра. Ок. 1800.
Объявление о коронации императрицы Анны Иоанновны. О. Эллигер. Офорт. 1731.
Портрет генерал-фельдцехмейстера светлейшего князя П. А. Зубова в костюме кавалера
ордена св. Андрея Первозванного. И. -Б. Лампи-старший. X., м. 1796.
Рядовой и унтер-офицер лейб-гвардии гусарского полка в 1812 г. Литогр. 1840-е.
Мундирное платье по форме лейб-гвардии конного полка, принадлежавшее Екатерине II. 1770е.
Портрет Д. Н. Шереметева в форме обер-офицера Кавалергардского полка. О. А. Кипренский.
X., м. 1824.
Портрет Д. Н. Гончарова в камер-юнкерском мундире. Неизвестный художник. X., м. 1835.
Портрет адмирала О. М. де Рибаса (1749-1800). И.-Б. Лампи-старший. X., м. 1796.
Штаб-офицер лейб-гвардии уланского Его Императорского Высочества Цесаревича
Константина Павловича полка. Л. Киль. Литогр. 1821.
Улан лейб-гвардии уланского Его Императорского Высочества Цесаревича Константина
Павловича полка. Л. Киль. Литогр. 1818.
Владимирский сервиз (тарелка, черенки ручек для ножа и вилки). Завод Ф. Гарднера. Фарфор,
роспись. 1785.
Знаки орденов св. Андрея Первозванного, св. Александра Невского и св. Екатерины. Рис.
гуашью (из иллюстраций к рукописи "Реляции о Московии" герцога Иакова Франциска де
Лириа и Херика). 1731.
Крест ордена св. Иоанна Иерусалимского ("мальтийский" крест). Оборотная сторона креста.
Гравюра резцом. Иллюстрация из кн. "Записка путешествия... боярина... Шереметева... в
европейские государства..." (М., 1773).
Портрет князя А. Б. Куракина. А. Радиг по оригиналу А. Рослина. Гравюра резцом. 1779.
Свадьба Феофилакта Шанского. Женская половина. А. Шхонебек. Офорт. 1702.
Прогулка на Крестовском острове. А. Е. Мартынов. Литогр. 1821-1822.
Семейный портрет Половцовых и Татищевых. Неизвестный художник. X., м. Конец 1830-х
- нач. 1840-х.
Петербургский салон Олениных. Неизвестный художник. Рис. Нач. XIX в.
Диванная в имении Богдановском. Неизвестный художник. X., м.
Портрет Е. С. Авдулиной. О. А. Кипренский. X., м. 1822.
Силуэт "Вердеревская, Медынцева, царица Грузинская, Перфильева, Князева, Асатьян". 1834.
Портрет генерала Л. В. Дубельта. Неизвестный гравер с оригинала Д. Доу. После 1827.
Портрет генерал-майора И. О. Витта. Г. Доу с оригинала Д. Доу. Гравюра резцом. 1823.
Вид города Дерпта. А. Дормье по рис. Е. М. Корнеева. 1806-1810. Гравюра резцом и
офортом.
Портрет корнета Александрова (Н. А. Дуровой). Неизвестный художник. Акв. 1810.
Портрет М. И. Лопухиной. В. Л. Боровиковский. X., м. 1797.
Платье кашемировое цвета слоновой кости. 1820-е.
Обувь женская. Первая четв. XIX в.
Вид Института благородных девиц (Смольного института) в Петербурге. С. Ф. Галактионов.
Рис. 1824.
Портрет Г. И. Алымовой. Д. Г. Левицкий. X., м. 1776.
Портрет Е. И. Нелидовой. Д. Г. Левицкий. X., м. 1773.
Портрет Н. С. Барщовой. Д. Г. Левицкий. X., м. 1776.
Жилая комната в мезонине дворянского особняка. Неизвестный художник. Х., м. Конец 1830-х
- нач. 1840-х.
Портрет. Е. Н. Хрущевой (1761-1811, в замужестве фон Ломан) и княжны Е. Н.
Хованской (1762-1813, в замужестве Нелединская-Мелецкая). Д. Г. Левицкий. X., м. 1773.
Серия "Бал в Иркутске". А. Е. Мартынов. Литогр. 1821-1824.
А. С. Пушкин и М. И. Хвостова на балу. Карикатура. Неизвестный художник. Акв. Конец 1820х.
Петербургский бал. Неизвестный художник. Акв. из альбома А. В. Бобринской. 1820-е.
Портрет М. С. Воронцова. К. Гампельн. Рис. 1820-е.
Бал. Рис. из альбома В. И. Апраксина. 1810-е.
Пара на маскараде. А. О. Орловский. Рис. из семейного альбома. Нач. XIX в.
Бал у княгини М. Ф. Барятинской. Г. Г. Гагарин. Акв. 1834.
Свадьба Феофилакта Шанского. Мужская половина. А. Шхонебек. Офорт. 1702.
Наказание батогами. Рис. гуашью (из иллюстраций к рукописи "Реляции о Московии" герцога
Иакова Франциска де Лириа и Херика. 1731)
Путешественники на почтовой станции. К. И. Кольман. Литогр. 1825.
Встреча фельдъегеря на почтовой станции. П. И. Челищев. Рис. 1830.
Конклюзия на престолонаследие. Г. С. Мусикийский. Миниатюра на эмали. 1717.
Внутренняя сторона крышки "пакетовой" табакерки на имя кабинет-курьера Бартенева.
Императорский фарфоровый завод. Фарфор, роспись. 1750-е.
Портрет С. А. Грейг. К.-Л.-И. Христинек. X., м. 1770-е. Сара Александровна Грейг (17521793).
урожд. Кук, жена шотландца на русской службе, адмирала С. К. Грейга (1736-1788).
Портрет С.-Э. Фермор. И. Я. Вишняков. X., м. Ок. 1750.
Внутренность "пакетовой" табакерки на имя графини Анны Петровны Шереметевой.
Императорский фарфоровый завод. Фарфор, роспись. 1750-е.
Реестр о цветах. Реестр о мушках. Лубочная гравюра на меди. Втор. пол. XVIII в.
Силуэт "Исленьев, Гагина, Ал. Ан. Маслова, Григориус, Кропотова, Н. Дубовицкой". 1834.
Портрет семьи Леонтия (Луи-Жюля, 1770-1822) и Екатерины Андреевны (урожд. Гроппе,
1777-1852) Бенуа. Художник первой пол. XIX в. (Оливье?). X., м. Ок. 1816.
Русская свадьба. К. Вагнер по оригиналу Е. М. Корнеева. Гравюра резцом, акв. 1812.
Портрет князя П. А. Вяземского (1792-1878). О. А. Кипренский. Рис. 1835.
Портрет П. Я. Чаадаева (1799-1856). Раков с оригинала Козима. X., м. 1864.
Портрет Н. В. Всеволожского на охоте. А. О. Дезарно. X., м. 1817.
Сцена московской жизни. И. С. Бугаевский. Рис. Первая четв. XIX в.
Обер-офицер русской императорской гвардии в походной форме. С. Кивердо. Раскраш. офорт.
1815.
На балу. Неизвестный художник. Рис. из семейного альбома Олениных. Первая четв. XIX в.
Титульный лист книги "Искусство играть в карты, в коммерческие игры, или Новый и полный
карточный игрок". Часть 1-2 (М, 1830).
Силуэт "Ракитин, В. Н. Дубовицкая, Павленко, Григориус, В. Д. Елагин". Из серии
Хвощинского. 1834.
Игра в карты. И. С. Бугаевский. Рис. Первая четв. XIX в.
Щеголь и обезьяна. Карикатура (из семейного альбома?). Первая четв. XIX в.
Разворот книги "Устав воин-скин" (1716) с началом главы 49 "Патент о поединках и начинании
ссор".
Дуэльные пистолеты фирмы Лепажа. Париж. 1818.
Гравюры из книги Б. Фишера "Искусство фехтовать во всем его пространстве: новое описание
со всеми нужными познаниями как владеть шпагою" (СПб, 1796).
Чтение оды перед императрицей Анной Иоанновной. О. Эллигер. Офорт. 1731.
Зимний дворец со стороны Дворцовой площади. М. Н. Воробьев. Рис. Первая четв. XIX в.
Кабинет Александра I в Зимнем дворце. Л. К. Плахов. X., м. 1830.
Портрет М. М. Сперанского (1772-1839). П. А. Иванов. Миниатюра на кости. 1806.
Гостиная на половине Александра I в Зимнем дворце. Б. Головина. Акв. Первая четв. XIX в.
Спальня на половине Александра I в Зимнем дворце. Б. Головина. Акв. Первая четв. XIX в.
Екатерина II в храме богини правосудия. Д. Г. Левицкий. X., м. 1783.
Вид Адмиралтейского бульвара и Дворцовой площади в Петербурге. Ф. К. Неелов. Акв. 1809.
Портрет Павла I в короне и одеянии ордена св. Иоанна Иерусалимского. Д. И. Евреинов.
Миниатюра. Ок. 1800.
"Сражение при Клястицах и смерть храброго генерал-майора Якова Петровича Кульнева 1812
года июля 20". Неизвестный гравер. Офорт (иллюстрация из кн. "Жизнь... Я. П. Кульнева,
писанная А. Н. Н-м". СПб., 1815).
Марсово поле и Румянцевский обелиск в Петербурге. Б. Патерсен. Гравюра очерком, акв.
1806. Фрагмент.
"Вид большого парада у дворца императора Александра I в Петербурге". Б. Патерсен. Гравюра
очерком, акв. 1807-1808.
Пленение маршала Вандама в сражении под Кульмом 30 августа 1813 г. К. Раль по рис. И. А.
Клейна. Раскраш. гравюра.
Обер-офицер лейб-гвардии Егерского полка. С. Кивердо. Офорт, акв. 1815.
Портрет Е. Ф. Муравьевой с сыном Никитой. Неизвестный художник с оригинала Ж.-Л. Монье.
X., м. 1799-1800.
Портрет Н. И. Тургенева (1789-1871). Е. И. Эстеррайх. Рис. 1820.
Портрет братьев Коновницыных. К. Гампельн. Рис. 1825.
В. К. Кюхельбекер и К. Ф. Рылеев на Сенатской площади 14 декабря 1825. Рисунок А. С.
Пушкина.
Портрет А. Г. Муравьевой. П. Ф. Соколов. Акв. 1826.
Сцена из трагедии В. А. Озерова "Поликсена". М. А. Иванов по рис. И А. Иванова. Гравюра
резцом. 1828.
Наполеон на поле сражения при Эйлау. А-Ж. Гро. X., м. 1808.
Вид "печальной залы" с гробом Петра I. А. И. Ростовцев по рис. М. Г. Земцова по инвенции Н.
Пино. Гравюра резцом, офорт. 1725.
Продольная стена "печальной залы". С. М. Коровин по рис. М. Г. Земцова по инвенции Н.
Пино. Гравюра резцом, офорт. 1725.
Портрет Г. Р. Державина (1743-1816). А. А. Василевский. X., м. Нач. XIX в.
Смерть А. В. Суворова. К. Гампельн по рис. П. А. Оленина. Литогр., 1822.
Надгробие А. В. Суворова в Александро-Невской Лавре в Петербурге. Гравюра. Середина XIX
в.
Похороны М. И. Кутузова 11 июня 1813 года в Петербурге. М. Н. Воробьев. Рис. 1814.
Скорбь. Аллегория. Эскиз для барельефа памятника работы М. П. Мартоса "Супругу -
благодетелю" в Павловске. А. Е. Егоров. Рис. 1808.
Портрет генерал-майора А. А. Тучкова IV. Д. Доу. X., м. Не позднее 1825.
Погребение. К. Вагнер по рис. Е. М. Корнеева. Офорт, акватинта, акв. 1812.
Миропомазание. К. Вагнер по рис. Е. М. Корнеева. Офорт,- акватинта, цв. печать. 1812.
"Новой деревенской Дом". Авантитул в кн. В. А. Левшина "Всеобщее и полное
домоводство..." (М., 1795). Гравюра.
Фронтиспис из "Книги Марсовой..." с портретом Петра I. А. Ф. Зубов. Гравюра резцом и
офортом. 1712.
Портрет графа Г. П. Чернышова. К. Анисимов по рис. Я. И. Аргунова. Гравюра пунктиром.
Портрет обер-сарваера И. М. Головина в окружении корабельных инструментов и деталей
корабля. А. Ф. Зубов. Гравюра резцом и офортом. 1717-1720.
Башкирцы. В. В. Мельников по рис. Е. М. Корнеева. Офорт, акв. 1809.
Портрет И. Т. Неплюева., Неизвестный гравер. Втор. пол. XIX в.
Прием французского посла в Венеции. А. Канале (Каналетто). X., м. 1740-е.
Березовый остров (Троицкая площадь на Санкт-петербургском острове). Ф. Васильев (?). Рис.
Ок. 1719.
Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Ф. Васильев (?). Рис. 1719.
Портрет графа Я. В. Брюса (1670-1735). Н. Иванов по рис. Я. И. Аргунова. Гравюра пунктиром.
1812.
Портрет А. С. Матвеева (1625-1682). Неизвестный гравер. Гравюра резцом. Фронтиспис из кн.
Н. И. Новикова "История о невинном заточении ближнего боярина А. С. Матвеева" (СПб.,
1776).
Портрет А. Н. Радищева. И. Вендрамини. Гравюра пунктиром. 1790.
Смерть Катона Утического. Г. Г. Летьер. X., м. Ок. 1795.
Комендант города Уральска полковник Симонов передает Пугачева Суворову в 1774 г. X. Г.
Гейзер по рис. И. Д. Шуберта. Гравюра. 1796.
Портрет С. И. Шешковского. Неизвестный художник. X., м. Конец XVIII в.
Французские офицеры отдают свои шпаги Суворову 15 апреля 1772 г. при сдаче Краковского
замка. Р. В. Кюфнер по рис. И. Д. Шуберта. Гравюра резцом. 1796.
Взятие варшавского предместья Прага русскими войсками под командованием Суворова 4
ноября 1794 г. И. М. Вилль. Гравюра резцом. 1790-е.
Суворов в сражении при Нови 4 августа 1799 г. С. Карделли по рис. Мейера. Гравюра резцом.
1790-е.
Портрет А. В. Суворова. Я. П. Норблин. Рис. 1795.
Вступление Суворова в Варшаву 29 октября 1794 г. К. Буддеус по собственному рис. Гравюра.
1799.
Суворов отдыхает на соломе. К. Буддеус. Гравюра. 1799.
Английская карикатура на Суворова.
"Краткое описание о взятии Очакова". Лубочная гравюра на меди. Конец XVIII в.
"Чин как провожали мальтийские кавалеры... Шереметева по наложении на него мальтийского
креста..." Иллюстрация из кн. "Записка." о путешествии... Б. П. Шереметева" (М., 1778).
Вид Измайлова. И. Ф. Зубов. Гравюра резцом. Конец 1720-х. Фрагмент: коляска Петра II.
Портрет Петра II. И. Ф. Зубов. Гравюра резцом, офорт. 1728.
Петр II в санях. О. Эллигер. Офорт. Ок. 1728.
Шереметево подворье. Ф. Васильев (?). Рис. Ок. 1719.
Портрет княгини Н. Б. Долгоруковой. Иллюстрация из кн. С. Н. Глинки "Русские анекдоты"
(М., 1822).
Портрет М. М. Хераскова (1733-1807). И. К. Майр по рис. П. Галленберга. Гравюра резцом.
Портрет Е. А. Лабзиной (1758-1828, урожд. Яковлевой) и ее воспитанницы С. А. Мудровой
(1797-1870). В. Л. Боровиковский. X., м. 1803.
Бородинское сражение. А. И. Дмитриев-Мамонов. Рис. тушью.
Портрет В. А. Жуковского (1783-1852). Е. Рейтерн. Акв. 1832.
Портрет А. Р. Томилова. О. А. Кипренский. Рис. 1813.
Портрет М. П. Ланского. О. А. Кипренский. Рис. 1813.
Портрет Е. И. Чаплица. О. А. Кипренский. Рис. 1812.
Портрет А. П. Ланского. О. А. Кипренский. Рис. 1813.
Портрет графа Ф. В. Ростопчина. О. А. Кипренский. X., м. 1809.
Портрет П. А. Оленина. О. А. Кипренский. Рис. 1813.
Встреча Наполеона н Александра I 25 июня 1807 г. на Немане. Гравюра акватинтой. 1807.
Наполеон показывает гвардии портрет сына (накануне Бородинского сражения). X. Делиус по
рис. Хагнера. Гравюра.
"Вид сражения при селе Бородине 26 августа 1812 года на левом крыле РоссийскоИмператорской
армии у деревни Семеновка". Неизвестный литограф по рис. Ж. Жерена. 1818.
Литогр.
На Бородинском поле после сражения. Литогр. по рис. А. Адама. 1827.
А. В. Чичерин и С. П. Трубецкой в палатке. Рис. из дневника Чичерина. 19 сентября 1812.
А. В. Чичерин на марше. Рис. из дневника Чичерина. 28 октября 1812.
Конный портрет партизана 1812 года Д. В. Давыдова. М. Дюбург по рис. А. Орловского.
Раскраш. гравюра. 1814.
Елагиноостровская гауптвахта с караулом Кавалергардского полка. А. Ладюрнер. X., м. 1840.
Портрет великой княгини Елизаветы Петровны ребенком. Л. Каравакк. X., м. Втор. пол. 1710-х.
Портрет императрицы Елизаветы Петровны в мужском костюме. Л. Каравакк (?). X., м.
Середина XVIII в.
Портрет генерала Н. Н. Раевского. С. Карделли. Гравюра. 1813.
К. Н. Батюшков. Автопортрет в цилиндре. Рис. Первая четв. XIX в.
Портрет В. Л. Пушкина (1766-1830). Ж. Вивьен. Рис. 1823 (?).
Портрет генерал-майора П. Г. Лихачева. Д. Доу. X., м. Не позднее 1825.
Наполеон на поле сражения при Аустерлице. Э. Росотт по оригиналу Ф. Жерара 1810 г.
Офорт. 1853.
Разговор пленного русского с Наполеоном на Бородинском поле. С. Ф. Галактионов. Гравюра
резцом.
Портрет П. П. Коновницына-младшего. К. Гампельн. Рис. Нач. 1820-х.
Портрет М. С. Лунина. П. Ф. Соколов. Акв. 1820-е.
Секретный возок, доставивший в Сибирь двух ссыльных поляков. Е. М. Корнеев. Акв., тушь.
1810-е.
Портрет Е. П. Нарышкиной. Н. А. Бестужев. Акв. Ок. 1832.
Автопортрет Н. А. Бестужева. Акв., граф, кар., тушь. 1825.
Портрет М. Ф. Орлова. П. де Росси. Кость, акв., гуашь.
Фрагмент "Панорамы Невского проспекта" с изображением здания аптеки. И. Иванов по рис.
В. С. Садовникова. 1830-е.
Портрет А. И. Якубовича. П. А. Каратыгин. Акв. 1825 (?).
И. Д. Якушкин на крыльце дома среди родственников жены. Неизвестный художник. Акв. Лист
из семейного альбома Левашовых. 1823 - нач. 1824.
Портрет Е. А. Карамзиной. Неизвестный художник. X., м. 1830-е.
Женский мир
Женское образование в XVIII - начале XIX века
Учатся за морем и девки.
Пьяные по улицам не ходят И людей на улицах не режут...
Часть вторая
Бал
Арбенин
Князь
Пусть говорят, а нам какое дело?
Сватовство. Брак. Развод
Как он, она была одета
Русский дендизм
Карточная игра
Дуэль
Здравствуйте, капитан! (Франц. ) **
Искусство жизни
Итог пути
И се уж кожа, зрю, перната
И се уж кожа, зрю, перната
Серия "Бал в Иркутске".
О дочь верховного Эфира!
Когда возникнул мир цветущий
А человек! святая дева!
Дружится праведной тобою
Или как Гамлет-Баратынской
Часть третья
Иван Иванович Неплюев - апологет реформы
Михаил Петрович Аврамов - критик реформы
Всё наводило сладкий некий страх
Другие два чудесные творенья
Век богатырей
А. Н. Радищев
Мужи славны, украшенье
А. В. Суворов
Две женщины
Люди 1812 года
Примите нас, мы все родные!
Декабрист в повседневной жизни
Фронтиспис из "Книги Марсовой... " с портретом Петра I.
Его любимый идеал
Вместо заключения: "Между двойною бездной... "
Смутно слышу я порой
Примечания
Введение: Быт и культура
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Вместо заключения: "Между двойною бездной. "
Часть первая
Часть вторая
Часть третья
Введение: Быт и культура
Посвятив беседы русскому быту и культуре XVIII - начала XIX столетия, мы прежде всего
должны определить значение понятий "быт", "культура", "русская культура XVIII - начала
XIX столетия" и их отношения между собой. При этом оговоримся, что понятие "культура",
принадлежащее к наиболее фундаментальным в цикле наук о человеке, само может стать
предметом отдельной монографии и неоднократно им становилось. Было бы странно, если бы
мы в предлагаемой книге задались целью решать спорные вопросы, связанные с этим
понятием. Оно очень емкое: включает в себя и нравственность, и весь круг идей, и творчество
человека, и многое другое. Для нас будет вполне достаточно ограничиться той стороной
понятия "культура", которая необходима для освещения нашей, сравнительно узкой темы.
Культура, прежде всего, - понятие коллективное. Отдельный человек может быть носителем
культуры, может активно участвовать в ее развитии, тем не менее по своей природе культура,
как и язык, - явление общественное, то есть социальное*.
* В отдельных позициях, всегда являющихся исключением из правила, можно говорить о культуре одного человека. Но
тогда следует уточнить, что мы имеем дело с коллективом, состоящим из одной личности. Уже то, что эта личность
неизбежно будет пользоваться языком, выступая одновременно как говорящий и слушающий, ставит ее в позицию
коллектива. Так, например, романтики часто говорили о предельной индивидуальности своей культуры, о том, что в
создаваемых ими текстах сам автор является, в идеале, единственным своим слушателем (читателем). Однако и в этой
ситуации роли говорящего и слушающего, связывающий их язык не уничтожаются, а как бы переносятся внутрь отдельной
личности: "В уме своем я создал мир иной // И образов иных существованье" (Лермонтов М. Ю. Соч. в 6-ти т. М.; Л.,
1954, т. 1, с. 34).
Цитаты приводятся по изданиям, имеющимся в библиотеке автора, с сохранением орфографии и пунктуации источника.
Следовательно, культура есть нечто общее для какого-либо коллектива - группы людей, живущих
одновременно и связанных определенной социальной организацией. Из этого вытекает, что
культура есть форма общения между людьми и возможна лишь в такой группе, в которой люди
общаются. (Организационная структура, объединяющая людей, живущих в одно время, называется
синхронной, и мы в дальнейшем будем пользоваться этим понятием при определении ряда сторон
интересующего нас явления).
Всякая структура, обслуживающая сферу социального общения, есть язык. Это означает, что она
образует определенную систему знаков, употребляемых в соответствии с известными членам
данного коллектива правилами. Знаками же мы называем любое материальное выражение (слова,
рисунки, вещи и т. д.), которое имеет значение и, таким образом, может служить средством
передачи смысла.
Следовательно, культура имеет, во-первых, коммуникационную и, во-вторых, символическую
природу. Остановимся на этой последней. Подумаем о таком простом и привычном, как хлеб. Хлеб
веществен и зрим. Он имеет вес, форму, его можно разрезать, съесть. Съеденный хлеб вступает в
физиологический контакт с человеком. В этой его функции про него нельзя спросить: что он
означает? Он имеет употребление, а не значение. Но когда мы произносим: "Хлеб наш насущный
даждь нам днесь", - слово "хлеб" означает не просто хлеб как вещь, а имеет более широкое
значение: "пища, потребная для жизни". А когда в Евангелии от Иоанна читаем слова Христа: "Я
семь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать" (Иоанн, 6:35), то перед нами - сложное
символическое значение и самого предмета, и обозначающего его слова.
Меч также не более чем предмет. Как вещь он может быть выкован или сломан, его можно
поместить в витрину музея, и им можно убить человека. Это все - употребление его как
предмета, но когда, будучи прикреплен к поясу или поддерживаемый перевязью помещен на
бедре, меч символизирует свободного человека и является "знаком свободы", он уже предстает как
символ и принадлежит культуре.
В XVIII веке русский и европейский дворянин не носит меча - на боку его висит шпага (иногда
крошечная, почти игрушечная парадная шпага, которая оружием практически не является). В этом
случае шпага - символ символа: она означает меч, а меч означает принадлежность к
привилегированному сословию.
Принадлежность к дворянству означает и обязательность определенных правил поведения,
принципов чести, даже покроя одежды. Мы знаем случаи, когда "ношение неприличной
дворянину одежды" (то есть крестьянского платья) или также "неприличной дворянину" бороды
делались предметом тревоги политической полиции и самого императора.
Шпага как оружие, шпага как часть одежды, шпага как символ, знак дворянства - всё это
различные функции предмета в общем контексте культуры.
В разных своих воплощениях символ может одновременно быть оружием, пригодным для прямого
практического употребления, или полностью отделяться от непосредственной функции. Так,
например, маленькая специально предназначенная для парадов шпага исключала практическое
применение, фактически являясь изображением оружия, а не оружием. Сфера парада отделялась от
сферы боя эмоциями, языком жеста и функциями. Вспомним слова Чацкого: "Пойду на смерть как
на парад". Вместе с тем в "Войне и мире" Толстого мы встречаем в описании боя офицера,
ведущего своих солдат в сражение с парадной (то есть бесполезной) шпагой в руках. Сама
биполярная ситуация "бой - игра в бой" создавала сложные отношения между оружием как
символом и оружием как реальностью. Так шпага (меч) оказывается вплетенной в систему
символического языка эпохи и становится фактом ее культуры.
А вот еще один пример, в Библии (Книга Судей, 7:13-14) читаем: "Гедеон пришел [и слышит]. И
вот, один рассказывает другому сон, и говорит: снилось мне, будто круглый ячменный хлеб
катился по стану Мадиамскому и, прикатившись к шатру, ударил в него так, что он упал,
опрокинул его, и шатер распался. Другой сказал в ответ ему: это не иное что, как меч Гедеона..."
Здесь хлеб означает меч, а меч - победу. И поскольку победа была одержана с криком "Меч
Господа и Гедеона!", без единого удара (мадиамитяне сами побили друг друга: "обратил Господь
меч одного на другого во всем стане"), то меч здесь - знак силы Господа, а не военной победы.
Итак, область культуры - всегда область символизма.
Приведем еще один пример: в наиболее ранних вариантах древнерусского законодательства
("Русская правда") характер возмещения ("виры"), которое нападающий должен был заплатить
пострадавшему, пропорционален материальному ущербу (характеру и размеру раны), им
понесенному. Однако в дальнейшем юридические нормы развиваются, казалось бы, в
неожиданном направлении: рана, даже тяжелая, если она нанесена острой частью меча, влечет за
собой меньшую виру, чем не столь опасные удары необнаженным оружием или рукояткой меча,
чашей на пиру, или "тылесной" (тыльной) стороной кулака.
Как объяснить этот, с нашей точки зрения, парадокс? Происходит формирование морали
воинского сословия, и вырабатывается понятие чести. Рана, нанесенная острой (боевой) частью
холодного оружия, болезненна, но не бесчестит. Более того, она даже почетна, поскольку бьются
только с равным. Не случайно в быту западноевропейского рыцарства посвящение, то есть
превращение "низшего" в "высшего", требовало реального, а впоследствии знакового удара
мечом. Тот, кто признавался достойным раны (позже - знакового удара), одновременно
признавал8
ся и социально равным. Удар же необнаженным мечом, рукояткой, палкой - вообще не оружием
- бесчестит, поскольку так бьют раба.
Характерно тонкое различие, которое делается между "честным" ударом кулаком и "бесчестным"
- тыльной стороной кисти или кулака. Здесь наблюдается обратная зависимость между реальным
ущербом и степенью знаковости. Сравним замену в рыцарском (потом и в дуэльном) быту
реальной пощечины символическим жестом бросания перчатки, а также вообще приравнивание
при вызове на дуэль оскорбительного жеста оскорблению действием.
Таким образом, текст поздних редакций "Русской правды" отразил изменения, смысл которых
можно определить так: защита (в первую очередь) от материального, телесного ущерба сменяется
защитой от оскорбления. Материальный ущерб, как и материальный достаток, как вообще вещи в
их практической ценности и функции, принадлежит области практической жизни, а оскорбление,
честь, защита от унижения, чувство собственного достоинства, вежливость (уважение чужого
достоинства) принадлежат сфере культуры.
Секс относится к физиологической стороне практической жизни; все переживания любви,
связанная с ними выработанная веками символика, условные ритуалы - все то, что А. П. Чехов
называл "облагораживанием полового чувства", принадлежит культуре. Поэтому так называемая
"сексуальная революция", подкупающая устранением "предрассудков" и, казалось бы,
"ненужных" сложностей на пути одного из важнейших влечений человека, на самом деле явилась
одним из мощных таранов, которыми антикультура XX столетия ударила по вековому зданию
культуры.
Мы употребили выражение "вековое здание культуры". Оно не случайно. Мы говорили о
синхронной организации культуры. Но сразу же надо подчеркнуть, что культура всегда
подразумевает сохранение предшествующего опыта. Более того, одно из важнейших определений
культуры характеризует ее как "негенетическую" память коллектива. Культура есть память.
Поэтому она всегда связана с историей, всегда подразумевает непрерывность нравственной,
интеллектуальной, духовной жизни человека, общества и человечества. И потому, когда мы
говорим о культуре нашей, современной, мы, может быть сами того не подозревая, говорим и об
огромном пути, который эта культура прошла. Путь этот насчитывает тысячелетия, перешагивает
границы исторических эпох, национальных культур и погружает нас в одну культуру - культуру
человечества.
Поэтому же культура всегда, с одной стороны, - определенное количество унаследованных
текстов, а с другой - унаследованных символов.
Символы культуры редко возникают в ее синхронном срезе. Как правило, они приходят из
глубины веков и, видоизменяя свое значение (но не теряя при этом памяти и о своих
предшествующих смыслах), передаются будущим состояниям культуры. Такие простейшие
символы, как круг, крест, треугольник, волнистая линия, более сложные: рука, глаз,
дом - и еще более сложные (например, обряды) сопровождают человечество на всем протяжении
его многотысячелетней культуры.
Следовательно, культура исторична по своей природе. Само ее настоящее всегда существует в
отношении к прошлому (реальному или сконструированному в порядке некоей мифологии) и к
прогнозам будущего. Эти исторические связи культуры называют диахронными. Как видим,
культура вечна и всемирна, но при этом всегда подвижна и изменчива. В этом сложность
понимания прошлого (ведь оно ушло, отдалилось от нас). Но в этом и необходимость понимания
ушедшей культуры: в ней всегда есть потребное нам сейчас, сегодня.
Мы изучаем литературу, читаем книжки, интересуемся судьбой героев. Нас волнуют Наташа
Ростова и Андрей Болконский, герои Золя, Флобера, Бальзака. Мы с удовольствием берем в руки
роман, написанный сто, двести, триста лет назад, и мы видим, что герои его нам близки: они
любят, ненавидят, совершают хорошие и плохие поступки, знают честь и бесчестие, они верны в
дружбе или предатели - и все это нам ясно.
Но вместе с тем многое в поступках героев нам или совсем непонятно, или - что хуже - понято
неправильно, не до конца. Мы знаем, из-за чего Онегин с Ленским поссорились. Но как они
поссорились, почему вышли на дуэль, почему Онегин убил Ленского (а сам Пушкин позже
подставил свою грудь под пистолет)? Мы много раз будем встречать рассуждение: лучше бы он
этого не делал, как-нибудь обошлось бы. Они не точны, ведь чтобы понимать смысл поведения
живых людей и литературных героев прошлого, необходимо знать их культуру: их простую,
обычную жизнь, их привычки, представления о мире и т. д. и т. п.
Вечное всегда носит одежду времени, и одежда эта так срастается с людьми, что порой под
историческим мы не узнаем сегодняшнего, нашего, то есть в каком-то смысле мы не узнаем и не
понимаем самих себя. Вот когда-то, в тридцатые годы прошлого века, Гоголь возмутился: все
романы о любви, на всех театральных сценах - любовь, а какал любовь в его, гоголевское время
- такая ли, какой ее изображают? Не сильнее ли действуют выгодная женитьба, "электричество
чина", денежный капитал? Оказывается, любовь гоголевской эпохи - это и вечная человеческая
любовь, и вместе с тем любовь Чичикова (вспомним, как он на губернаторскую дочку взглянул!),
любовь Хлестакова, который цитирует Карамзина и признается в любви сразу и городничихе, и ее
дочке (ведь у него - "легкость в мыслях необыкновенная!").
Человек меняется, и, чтобы представить себе логику поступков литературного героя или людей
прошлого - а ведь мы равняемся на них, и они как-то поддерживают нашу связь с прошлым, -
надо представлять себе, как они жили, какой мир их окружал, каковы были их общие
представления и представления нравственные, их служебные обязанности, обычаи, одежда, почему
они поступали так, а не иначе. Это и будет темой предлагаемых бесед.
Определив, таким образом, интересующие нас аспекты культуры, мы вправе, однако, задать
вопрос: не содержится ли в самом выражении "культура и быт" противоречие, не лежат ли эти
явления в различных плоскостях? В самом деле, что такое быт? Быт - это обычное
протекание жизни в ее реально-практических формах; быт - это вещи, которые окружают нас,
наши привычки и каждодневное поведение. Быт окружает нас как воздух, и, как воздух, он
заметен нам только тогда, когда его не хватает или он портится. Мы замечаем особенности
чужого быта, но свой быт для нас неуловим - мы склонны его считать "просто жизнью",
естественной нормой практического бытия. Итак, быт всегда находится в сфере практики, это
мир вещей прежде всего. Как же он может соприкасаться с миром символов и знаков,
составляющих пространство культуры?
Обращаясь к истории быта, мы легко различаем в ней глубинные формы, связь которых с
идеями, с интеллектуальным, нравственным, духовным развитием эпохи самоочевидна. Так,
представления о дворянской чести или же придворный этикет, хотя и принадлежат истории
быта, но неотделимы и от истории идей. Но как быть с такими, казалось бы, внешними
чертами времени, как моды, обычаи каждодневной жизни, детали практического поведения и
предметы, в которых оно воплощается? Так ли уж нам важно знать, как выглядели "Лепажа
стволы роковые", из которых Онегин убил Ленского, или - шире - представлять себе
предметный мир Онегина?
Однако выделенные выше два типа бытовых деталей и явлений теснейшим образом связаны.
Мир идей неотделим от мира людей, а идеи - от каждодневной реальности. Александр Блок
писал:
Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран -
И мир опять предстанет странным...1
"Пылинки дальних стран" истории отражаются в сохранившихся для нас текстах - в том
числе и в "текстах на языке быта". Узнавая их и проникаясь ими, мы постигаем живое
прошлое. Отсюда - метод предлагаемых читателю "Бесед о русской культуре" - видеть
историю в зеркале быта, а мелкие, кажущиеся порой разрозненными бытовые детали освещать
светом больших исторических событий.
Какими же путями происходит взаимопроникновение быта и культуры? Для предметов или
обычаев "идеологизированного быта" это самоочевидно: язык придворного этикета,
например, невозможен без реальных вещей, жестов и т. д., в которых он воплощен и которые
принадлежат быту. Но как связываются с культурой, с идеями эпохи те бесконечные предметы
повседневного быта, о которых говорилось выше?
Сомнения наши рассеются, если мы вспомним, что все окружающие нас вещи включены не
только в практику вообще, но и в общественную
практику, становятся как бы сгустками отношений между людьми и в этой своей функции
способны приобретать символический характер.
В "Скупом рыцаре" Пушкина Альбер ждет момента, когда в его руки перейдут сокровища
отца, чтобы дать им "истинное", то есть практическое употребление. Но сам барон
довольствуется символическим обладанием, потому что и золото для него - не желтые
кружочки, за которые можно приобрести те или иные вещи, а символ полновластия. Макар
Девушкин в "Бедных людях" Достоевского изобретает особую походку, чтобы не были видны
его дырявые подошвы. Дырявая подошва - реальный предмет; как вещь она может причинить
хозяину сапог неприятности: промоченные ноги, простуду. Но для постороннего наблюдателя
порванная подметка - это знак, содержанием которого является Бедность, а Бедность - один
из определяющих символов петербургской культуры. И герой Достоевского принимает
"взгляд культуры": он страдает не оттого, что ему холодно, а оттого, что ему стыдно. Стыд же
- один из наиболее мощных психологических рычагов культуры. Итак, быт, в символическом
его ключе, есть часть культуры.
Но у этого вопроса имеется еще одна сторона. Вещь не существует отдельно, как нечто
изолированное в контексте своего времени. Вещи связаны между собой. В одних случаях мы
имеем в виду функциональную связь и тогда говорим о "единстве стиля". Единство стиля есть
принадлежность, например мебели, к единому художественному и культурному пласту,
"общность языка", позволяющая вещам "говорить между собой". Когда вы входите в нелепо
обставленную комнату, куда натаскали вещи самых различных стилей, у вас возникает
ощущение, словно вы попали на рынок, где все кричат и никто не слушает другого. Но может
быть и другая связь. Например, вы говорите: "Это вещи моей бабушки". Тем самым вы
устанавливаете некую интимную связь между предметами, обусловленную памятью о дорогом
вам человеке, о его давно уже ушедшем времени, о своем детстве. Не случайно существует
обычай дарить вещи "на память" - вещи имеют память. Это как бы слова и записки, которые
прошлое передает будущему.
С другой стороны, вещи властно диктуют жесты, стиль поведения и в конечном итоге
психологическую установку своим обладателям. Так, например, с тех пор, как женщины стали
носить брюки, у них изменилась походка, стала более спортивной, более "мужской".
Одновременно произошло вторжение типично "мужского" жеста в женское поведение
(например, привычка высоко закидывать при сидении ногу на ногу - жест не только
мужской, но и "американский", в Европе он традиционно считался признаком неприличной
развязности). Внимательный наблюдатель может заметить, что прежде резко различавшиеся
мужская и женская манеры смеяться в настоящее время утратили различие, и именно потому,
что женщины в массе усвоили мужскую манеру смеха.
Вещи навязывают нам манеру поведения, поскольку создают вокруг себя определенный
культурный контекст. Ведь надо уметь держать в руках топор, лопату, дуэльный пистолет,
современный автомат, веер или баранку автомашины. В прежние времена говорили: "Он умеет
(или не умеет) носить фрак". Мало сшить себе фрак у лучшего портного - для этого
достаточно иметь деньги. Надо еще уметь его носить, а это, как рассуждал герой романа
Бульвера-Литтона "Пелэм, или Приключение джентльмена", - целое искусство, дающееся
лишь истинному денди. Тот, кто держал в руке и современное оружие, и старый дуэльный пистолет,
не может не поразиться тому, как хорошо, как ладно последний ложится в руку. Тяжесть
его не ощущается - он становится как бы продолжением тела. Дело в том, что предметы
старинного быта производились вручную, форма их отрабатывалась десятилетиями, а иногда и
веками, секреты производства передавались от мастера к мастеру. Это не только вырабатывало
наиболее удобную форму, но и неизбежно превращало вещь в историю вещи, в память о
связанных с нею жестах. Вещь, с одной стороны, придавала телу человека новые возможности,
а с другой - включала человека в традицию, то есть и развивала, и ограничивала его
индивидуальность.
Однако быт - это не только жизнь вещей, это и обычаи, весь ритуал ежедневного поведения,
тот строй жизни, который определяет распорядок дня, время различных занятий, характер
труда и досуга, формы отдыха, игры, любовный ритуал и ритуал похорон. Связь этой стороны
быта с культурой не требует пояснений. Ведь именно в ней раскрываются те черты, по
которым мы обычно узнаем своего и чужого, человека той или иной эпохи, англичанина или
испанца.
Обычай имеет еще одну функцию. Далеко не все законы поведения фиксируются письменно.
Письменность господствует в юридической, религиозной, этической сферах. Однако в жизни
человека есть обширная область обычаев и приличий. "Есть образ мыслей и чувствований,
есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь
народу"2. Эти нормы принадлежат культуре, они закрепляются в формах бытового поведения,
всего того, о чем говорится: "так принято, так прилично". Эти нормы передаются через быт и
тесно соприкасаются со сферой народной поэзии. Они вливаются в память культуры.
Теперь нам осталось определить, почему мы избрали для нашего разговора именно эпоху
XVIII - начала XIX века.
История плохо предсказывает будущее, но хорошо объясняет настоящее. Мы сейчас
переживаем время увлечения историей. Это не случайно: время революций антиисторично по
своей природе, время реформ всегда обращает людей к размышлениям о дорогах истории.
Жан-Жак Руссо в трактате "Об общественном договоре" в предгрозовой атмосфере
надвигающейся революции, приближение которой он зарегистрировал, как чуткий барометр,
писал, что изучение истории полезно только тиранам. Вместо того, чтобы изучать, как было,
надо познать,
как должно быть. Теоретические утопии в такие эпохи привлекают больше, чем исторические
документы.
Когда общество проходит через эту критическую точку, и дальнейшее развитие начинает
рисоваться не как создание нового мира на развалинах старого, а в виде органического и
непрерывного развития, история снова вступает в свои права. Но здесь происходит
характерное смещение: интерес к истории пробудился, а навыки исторического исследования
порой утеряны, документы забыты, старые исторические концепции не удовлетворяют, а
новых нет. И тут лукавую помощь предлагают привычные приемы: выдумываются утопии,
создаются условные конструкции, но уже не будущего, а прошлого. Рождается
квазиисторическая литература, которая особенно притягательна для массового сознания,
потому что замещает трудную и непонятную, не поддающуюся единому истолкованию
реальность легко усваиваемыми мифами.
Правда, у истории много граней, и даты крупных исторических событий, биографии
"исторических лиц" мы еще обычно помним. Но как жили "исторические лица"? А ведь
именно в этом безымянном пространстве чаще всего развертывается настоящая история.
Очень хорошо, что у нас есть серия "Жизнь замечательных людей". Но разве не интересно
было бы прочесть и "Жизнь незамечательных людей"? Лев Толстой в "Войне и мире"
противопоставил подлинно историческую жизнь семьи Ростовых, исторический смысл
духовных исканий Пьера Безухова псевдоисторической, по его мнению, жизни Наполеона и
других "государственных деятелей". В повести "Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн"
Толстой писал: ""Седьмого июля 1857 года в Люцерне перед отелем Швейцергофом, в
котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в
продолжение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушало его. Певец три
раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись
над ним.""... "
Вот событие, которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми
буквами. Это событие значительнее, серьезнее и имеет глубочайший смысл, чем факты,
записываемые в газетах и историях "... " Это факт не для истории деяний людских, но для истории
прогресса и цивилизации"3.
Толстой был глубочайше прав: без знания простой жизни, ее, казалось бы, "мелочей" нет
понимания истории. Именно понимания, ибо в истории знать какие-либо факты и понимать их
- вещи совершенно разные. События совершаются людьми. А люди действуют по мотивам,
побуждениям своей эпохи. Если не знать этих мотивов, то действия людей часто будут
казаться необъяснимыми или бессмысленными.
Сфера поведения - очень важная часть национальной культуры, и трудность ее изучения
связана с тем, что здесь сталкиваются устойчивые черты, которые могут не меняться
столетиями, и формы, изменяющиеся с чрезвычайной скоростью. Когда вы стараетесь
объяснить себе, почему человек, живший 200 или 400 лет тому назад, поступил так, а не иначе,
вы должны одновременно сказать две противоположные вещи: "Он такой же, как ты. Поставь
себя на его место". - и: "Не забывай, что он совсем другой, он - не ты. Откажись от своих
привычных представлений и попытайся перевоплотиться в него".
Но почему же все-таки мы выбрали именно эту эпоху - XVIII - начало XIX века? Для этого
есть серьезные основания. С одной стороны, это время достаточно для нас близкое (что
значат для истории 200-300 лет?) и тесно связанное с нашей сегодняшней жизнью. Это время,
когда оформлялись черты новой русской культуры, культуры нового времени, которому -
нравится это нам или нет - принадлежим и мы. С другой стороны, это время достаточно
далекое, уже во многом позабытое.
Предметы различаются не только функциями, не только тем, с какой целью мы их берем в
руки, но и тем, какие чувства они у нас вызывают. С одним чувством мы прикасаемся к
старинной летописи, "пыль веков от хартий отряхнув", с другим - к газете, еще пахнущей
свежей типографской краской. Свою поэзию имеют старина и вечность, свою - новость,
доносящая до нас торопливый бег времени. Но между этими полюсами находятся документы,
вызывающие особое отношение: интимное и историческое одновременно. Таковы, например,
семейные альбомы. С их страниц на нас смотрят знакомые незнакомцы - забытые лица ("А
кто это?" - "Не знаю, бабушка всех помнила "), старомодные костюмы, люди в
торжественных, сейчас уже смешных позах, надписи, напоминающие о событиях, которых
сейчас уже все равно никто не помнит. И тем не менее это не чужой альбом. И если вглядеться
в лица и мысленно изменить прически и одежду, то сразу же обнаружатся родственные черты.
XVIII - начало XIX века - это семейный альбом нашей сегодняшней культуры, ее "домашний
архив", ее "близкое-далекое". Но отсюда и особое отношение: предками восхищаются -
родителей осуждают; незнание предков компенсируют воображением и романтическим
мнимопониманием, родителей и дедов слишком хорошо помнят, чтобы понимать. Все хорошее
в себе приписывают предкам, все плохое - родителям. В этом историческом невежестве или
полузнании, которое, к сожалению, удел большинства наших современников, идеализация
допетровской Руси столь же распространена, как и отрицание послепетровского пути
развития. Дело, конечно, не сводится к перестановке этих оценок. Но следует отказаться от
школярской привычки оценивать историю по пятибалльной системе.
История не меню, где можно выбирать блюда по вкусу. Здесь требуется знание и понимание.
Не только для того, чтобы восстановить непрерывность культуры, но и для того, чтобы
проникнуть в тексты Пушкина или Толстого, да и более близких нашему времени авторов. Так,
например, один из замечательных "Колымских рассказов" Варлама Шаламова начинается
словами: "Играли в карты у коногона Наумова". Эта фраза сразу же обращает читателя к
параллели - "Пиковой даме" с ее началом: "...играли в карты у конногвардейца Нарумова".
Но помимо
литературной параллели, подлинный смысл этой фразе придает страшный контраст быта.
Читатель должен оценить степень разрыва между конногвардейцем - офицером одного из
самых привилегированных гвардейских полков - и коногоном - принадлежащим
привилегированной лагерной аристократии, куда закрыт доступ "врагам народа" и которая
рекрутируется из уголовников. Значима и разница, которая может ускользнуть от
неосведомленного читателя, между типично дворянской фамилией Нарумов и простонародной
- Наумов. Но самое важное - страшная разница самого характера карточной игры. Игра -
одна из основных форм быта и именно из таких форм, в которых с особенной резкостью
отражается эпоха и ее дух.
В завершение этой вводной главы я считаю своим долгом предупредить читателей, что
реальное содержание всего последующего разговора будет несколько уже, чем обещает
название "Беседы о русской культуре". Дело в том, что всякая культура многослойна, и в
интересующую нас эпоху русская культура существовала не только как целое. Была культура
русского крестьянства, тоже не единая внутри себя: культура олонецкого крестьянина и
донского казака, крестьянина православного и крестьянина-старообрядца; был резко
обособленный быт и своеобразная культура русского духовенства (опять-таки с глубокими
отличиями быта белого и черного духовенства, иерархов и низовых сельских священников). И
купец, и городской житель (мещанин) имели свой уклад жизни, свой круг чтения, свои
жизненные обряды, формы досуга, одежду. Весь этот богатый и разнообразный материал не
войдет в поле нашего зрения. Нас будут интересовать культура и быт русского дворянства.
Такому выбору есть объяснение. Изучение народной культуры и быта по установившемуся
делению наук обычно относится к этнографии, и в этом направлении сделано не так уж мало.
Что же касается каждодневной жизни той среды, в которой жили Пушкин и декабристы, то она
долго оставалась в науке "ничьей землей". Здесь сказывался прочно сложившийся
предрассудок очернительского отношения ко всему, к чему приложим эпитет "дворянский". В
массовом сознании долгое время сразу же возникал образ "эксплуататора", вспоминались
рассказы о Салтычихе и то многое, что по этому поводу говорилось. Но при этом забывалось,
что та великая русская культура, которая стала национальной культурой и дала Фонвизина и
Державина, Радищева и Новикова, Пушкина и декабристов, Лермонтова и Чаадаева и которая
составила базу для Гоголя, Герцена, славянофилов, Толстого и Тютчева, была дворянской
культурой. Из истории нельзя вычеркивать ничего. Слишком дорого приходится за это
расплачиваться.
Предлагаемая вниманию читателей книга была написана в трудных для автора условиях. Она не
смогла бы увидеть свет, если бы не щедрая и бескорыстная помощь его друзей и учеников.
На всем протяжении работы неоценимую помощь на грани соавторства оказывала 3. Г. Минц,
которой не суждено было дожить до выхода этой книги. Большую помощь при оформлении
книги, зачастую вопреки собственным занятиям, оказали автору доцент Л. Н. Киселева, а также
другие сотрудники лабораторий семиотики и истории русской литературы Тартуского
университета: С. Барсуков, В. Гехтман, М. Гришакова, Л. Зайонц, Т. Кузовкина, E. Погосян и
студенты E. Жуков, Г. Талвет и А. Шибарова. Всем им автор выражает живейшую признательность.
В заключение автор считает своей приятной обязанностью выразить глубокую
признательность Гумбольдтовскому обществу и его члену - профессору В. Штемпелю, а
также своим друзьям - Э. Штемпель, Г. Суперфину и врачам больницы Bogenhausen
(Munchen).
Тарту - Munchen - Тарту. 1989-1990
Часть первая
Люди и чины
Изучаемая нами эпоха - век перелома. Это хорошо видно и в истории дворянства. Русское
дворянство, каким мы его встречаем в XVIII - первой половине XIX века, было порождением
петровской реформы. Среди разнообразных последствий реформ Петра I создание дворянства в
функции государственно и культурно доминирующего сословия занимает не последнее место.
Материалом, из которого это сословие составилось, было допетровское дворянство Московской
Руси.
Дворянство Московской Руси представляло собой "служилый класс", то есть состояло из
профессиональных слуг государства, главным образом военных. Их ратный труд оплачивался тем,
что за службу их "помещали" на землю, иначе - "верстали" деревнями и крестьянами. Но ни то
ни другое не было их личной и наследственной собственностью. Переставая служить, дворянин
должен был вернуть пожалованные ему земли в казну. Если он "уходил за ранами или увечием", в
службу должен был пойти его сын или муж дочери; если он оказывался убит, вдова через
определенный срок должна была выйти замуж за человека, способного "тянуть службу", или
поставить сына. Земля должна была служить. Правда, за особые заслуги ее могли пожаловать в наследственное
владение, и тогда "воинник" становился "вотчинником".
Между "воинником" и "вотчинником" существовало глубокое не только социальное, но и
психологическое различие. Для вотчинника война, боевая служба государству была чрезвычайным
и далеко не же19
Книга по запросуЮрий Михайлович Лотман Беседы о русской культуре.
Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начало XIX века)
Редактор Н. Г. Николаюк
Художественио-техническое редактирование, компьютерная верстка Г. С. Устиновой Компьютерный набор E. E.
Кузьминой Корректоры Л. Н. Борисова, Т. А. Румянцева
Подписано к печати 12. 04. 94. Формат 70Х100 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура тайме. Печать офсетная. Усл. печ. л. 39,
00. Усл. кр. -отт. 39, 00. Уч. -изд. л. 38, 41. Доп. тираж 22 000 экз. (2-й завод). Изд. № 848. Заказ № 1025. Издательство
"Искусство-СПБ". 191186, Санкт-Петербург, Невский пр., 28.
Отпечатано с оригинал-макета в ГПП "Печатный Двор" Комитета РФ по печати. 197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
Сканирование и форматирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru ||
yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.co.ua || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.co.ua/gum.html
||
Выражаю свою искреннюю благодарность Максиму Мошкову за бескорыстно предоставленное
место на своем сервере для отсканированных мной книг в течение многих лет.
update 10.12.03
Закладка в соц.сетях
