Жанр: История
Хмельницкий
...А Богдан
Хмельницкий, взяв его обеими руками за плечи, улыбаясь, посоветовал, как
отец:
- Единственному сыну у родителей я не советую прямо из бурсы да в
поход...
- Но такой поход, во Францию! Хотелось бы повидать свет после
шестилетнего обучения в бурсе, - умолял юноша.
- Сначала погляди на этот свет, юноша, у себя на родине... - И Богдан
умолк, о чем-то думая. - А не пошел бы, Петр, учителем к моим сыновьям?
Старшему сыну уже пора за учебу браться.
- Пошлите его в бурсу, пан полковник.
- Какой я тебе пан? Скорее отец. Ну как, Петр, договорились? Вот мои
хлопцы с Карпом едут в Субботов. Поезжай и ты с ними туда, там и подождете
моего возвращения из Франции. Тимоша, моя надежда, подрастает! Латинскому
языку его уже немного научили учителя, а вот казацкую науку постигает на
улице. А ты его научишь владеть саблей, стрелять из пушки. Пора уже
приучать хлопца к военному делу. Я давно уже ищу такого человека, как ты.
Ведь говоришь, что любишь пушечное дело, учился ему у киевских пушкарей. В
доме полковника наставником его сыновей должен быть хороший, к тому же
молодой воин, вот такой, как ты... Ну, так что, согласен?
Молодого Петра Дорошенко уговаривать не пришлось, он сразу же
согласился. Его привлекала не роль учителя в семье Хмельницкого - он давно
мечтал ближе познакомиться с этим знаменитым в казацком краю человеком.
Поэтому и стремился отправиться с ним во Францию! Возможность ближе
познакомиться с Богданом, его семьей показалось юноше еще более
заманчивой...
- А где же вы оставили полковника? Не у Золотаренко ли в Чернигове? -
спросила Ганна с искренней простотой.
- Что вы! Да он сам нас оставил там! - восторженно воскликнул Карпо. -
Не успели мы с ним встретиться, как пан наказной атаман и умчался из
города! Он должен был нагнать полковника Золотаренко. Потому что только с
ним и с сотником Серко они должны раньше всех прибыть во Францию, к
Мазарини. Там они будут встречать своих казаков.
21
В течение одной ночи казаки оставили крепость Азов, отошли по
приазовской степи за Дон и скрылись там в густых лесах, не опасаясь
преследования турок. Наступила весна. Бездорожье и опасность поджидали
казаков за каждым буераком. Измотанные осадой, турки, заняв Азов, не
погнались за ними. Теперь казаки остерегались своих внутренних врагов. На
родной земле приходилось оглядываться и прислушиваться. Ведь их землю
заполонили алчные паны колонизаторы, их наемные, не менее жадные войска.
Сначала Назрулла не раздумывал над тем, куда ему податься.
Распространявшийся слух о походе казаков во Францию по призыву какого-то
Пьера Шевалье манил и его за пределы Речи Посполитой. Русским воинам,
входившим в азовский отряд, посоветовал самим выбирать себе путь, а
донских казаков отпустил на Дон. Весной его небольшому отряду легче
пробиться во Францию, раздобывая продовольствие.
Но на Украине казакам Назруллы пришлось преодолевать не только
полноводные весенние реки. Им преграждали путь отряды польских жолнеров.
При первой же стычке с разжиревшими на украинских харчах немецкими
драгунами утомленные длительным переходом азовские казаки Назруллы
вынуждены были отступить.
- Не с таким настроением шли мы сюда!.. - с горечью жаловались азовцы,
направляясь к казачьим хуторам Приднепровья.
Однако казаки Назруллы не бросили оружия, не разбежались по домам.
Жолнеры Потоцкого вместе с кавалерийскими отрядами реестровых казаков
объявили, что они хотят схватить только их атамана полковника Назруллу.
- Будем драться! - говорили казаки Назруллы поселянам, жившим в
низовьях Днепра. - Казаки должны защищать не только свое человеческое
достоинство! Мы будем воевать не за то, чтобы попасть в реестр. Шляхтичи
составляют его в своих интересах. Но за свободу нашего народа не пощадим
мы своей жизни. А полковника нашего Назруллу мы в обиду не дадим!..
В приднепровских селах все больше собиралось вооруженных людей,
объединявшихся в отряды.
Чигиринский полк реестровых казаков во главе со своим полковником
Кричевским вдруг поспешно отправился из Чигирина в далекий поход на
Подольщину. Николай Потоцкий приказал Чигиринскому полку прочесать
подольские леса и села, усмирить разбойников, действующих, как говорят,
под началом Кривоноса...
Теперь у чигиринского подстаросты Данила Чаплинского были развязаны
руки. И ему нетрудно было сказать, что и на Чигиринщине появились
смутьяны. Чаплинский поспешно собрал отряд из жолнеров и реестровых
казаков, приказав ему изловить всех "разбойников" из распыленного отряда
Назруллы. Ближайшим советником у него был Сидор Пешта.
- Все азовцы, уважаемый пан Данило, настоящие казаки. Стоит ли вступать
с ними в драку - наши ведь люди. Их надо прибрать к рукам, только
попугать, а может быть, кое-кого и лозой отстегать для острастки. И
разбредутся они по домам, пойдут за панским плугом, как та коза за возом.
Ловить надо их атаманов! - говорил Пешта Чаплинскому.
- Кто же они, из чьих хуторов? - раздраженно допытывался Чаплинский.
- Да это неважно! Ловите, пан Данило, турка! - поучал полковник Пешта.
- Турка, турка! Теперь сама пресвента дева не разберет их. Все
отуречились, кому, где и когда вздумалось. Со своим Назруллой они
разговаривают только по-хлопски! Попробуй разбери, узнай гунцвота! А все
этот Хмельницкий...
Пешта и успокаивал Чаплинского, и давал ему советы не только по долгу
службы - как писарь и полковник реестровых казаков. Даже и не глубокая
ненависть к казацкой вольнице толкала его на это. Он сам дрожал от страха,
когда думал о встрече с Назруллой. Пешта прекрасно понимал, что Назрулла
никогда не забудет и не простит ему то, что он предал его и выдал
разъяренной шляхте!..
Пешта узнал о том, что рейтары разгромили казаков Назруллы возле
острова Кодак. Они разбрелись по всему Правобережью, а часть из них
переправилась на левый берег Днепра. Значит, их надо ждать в Чигирине!
- Хмельницкий сейчас служит у французского короля, теперь трудно до
него добраться - руки коротки, - рассуждал Пешта.
- Погоди, пан Сидор. Да и тут, под рукой, можно ему насолить. Турок
считается побратимом Хмельницкого. Ходили слухи, что джура, побратим
владельца субботовского хутора, причастен к вооруженному нападению донских
казаков на турецкого посла, чтобы освободить Назруллу. Очевидно, Назрулла
захочет повидаться со своим спасителем...
И Чаплинский в сопровождении большого вооруженного отряда задумал
посетить Субботов. А какие у Хмельницкого мельницы, пруды, сенокосы!
Откуда все это взялось у простого хлопа, не шляхтича, какой богатый урожай
собирает он каждый год! Послать бы туда хороших карателей, чтобы проучить
его за турка-выкреста, за укрытие государственного преступника! Кому, как
не подстаросте, следует нагрянуть с отрядом рейтар на хутор, разыскивая
преступника Назруллу. По долгу службы он может заглянуть и в покои
субботовского хозяина!..
А Назрулла в это время уже находился на Веремеевском хуторе у
Джеджалиев. Мелашка ночью проводила его вместе с Карпом за Тясьмин. А
позже сама же и подстаросту к столу пригласила, радушно угощала. Ведь пани
Ганна совсем занемогла.
Отряд Чаплинского продвигался медленно, ища удобного повода, чтобы
проникнуть в пределы Субботова.
Еще ночью рыбаки перевезли Назруллу с Карпом через Днепр, высадив их на
веремеевском берегу. Густая шелюга да ивы приветствовали полковника,
помахивая желтыми сережками. Не только казаки, но и рыбаки знали этого
прославленного атамана, защищавшего Азовскую крепость. Знали также и о
том, что хотя он и турок, но крещеный, носит на шее большой серебряный
крестик, сделанный в известном Афонском монастыре. То ли он хотел
подчеркнуть всем своим естеством, что он казак, то ли вызывал на поединок
иезуитов, осудивших его на смерть!
- Да тут немало и азовцев укрывается, наверно, встретитесь с ними.
Только, казаче, не зная броду, не сунься в воду. Будь осмотрительным, -
советовали рыбаки.
- Спасибо, друзья! - старался Назрулла правильно выговаривать слова.
К вечеру они выбрались из зарослей лозы, приблизились к хутору. А там
уже три дня поджидали их гайдуки, наблюдавшие за берегом Днепра. Они
окружили хутор Джеджалия и, как говорили, собирались этой ночью
переправиться на противоположный берег Днепра.
В Лубнах поднялась суматоха. Непоседливый лубенский магнат Вишневецкий
в это время приехал домой. Ему тут же сообщили о том, что турок-выкрест,
которого донские казаки отбили у ехавшего из Варшавы турецкого посла, ушел
из Азова на Приднепровье!
- Кто-нибудь видел этого выкреста или только болтают со страху? -
поинтересовался Вишневецкий, возвратившийся домой после долгого пребывания
в Варшаве, на сейме, в хорошем расположении духа. Он не жалел денег на
Некоторое время вдова Ганна, сестра полковника Золотаренко, жила у
брата в Чернигове. До этого жила с мужем, словно угождая кому-то, а не
себе. Ее муж, родом из обедневших шляхтичей, будучи военным, больше
находился в разных походах, чем дома. Ганна за десять лет замужества не
почувствовала себя своей в его семье. Только и того, что считалась
замужем.
- Хотя бы кто-нибудь подбросил вам какого-нибудь племянника для меня,
коль сами неспособны, - порой шутливо упрекал Иван любимую сестру. После
смерти матери увез ее с приднепровских хуторов к себе, чтобы присмотрела
за его детьми.
На хуторе остался старый отец, остался там и сад, и соловей, который
щебетал ей о первой девичьей любви. Там провожала она единственного в
жизни казака, который так страстно посмотрел ей в глаза, словно пригубил
полный бокал чистой девичьей любви...
Страстный взгляд юноши спалил ей тогда крылья, и она с грустью в сердце
ждала его, подолгу выстаивая у калитки. В призрачных мечтах у нее
отрастали опаленные крылышки. И тогда она с детской непосредственностью
открыла свою тайну не матери, а брату. А он увез сестру к себе в Чернигов,
выдал замуж за пожилого вдовца, полковника Черниговского гарнизона
старосты Калиновского. Полковник Филипп, увлеченный военной службой,
казалось, забыл о своей молодой жене и семейных обязанностях. Поэтому не
было ничего странного в том, что Ганна очень часто ходила на богомолье в
Киевскую лавру, училась у брата грамоте, чтобы на досуге хотя бы Псалтырь
почитать.
Отслужив в Лавре панихиду по матери и мужу в годовщину его смерти,
Ганна пошла с богомольцами вдоль Днепра, намереваясь навестить старого
отца. Во всяком случае, так говорила она богомольцам, с которыми шла.
Но по дороге, утоптанной копытами лошадей, все ей виделись следы
чигиринского полковника Богдана Хмельницкого. До сих пор она сознательно
избегала встречи с ним, женатым человеком. Много раз расспрашивала о нем
своего брата, но встречи с ним боялась.
Вдруг, уже подходя к своему хутору, она увидела казаков. Их было не
меньше двух десятков. По два-три в ряд ехали они по торной прибрежной
дороге на утомленных конях. Они даже не разговаривали между собой,
поторапливая лошадей.
Встревоженная мыслями Ганна сошла с дороги, отстав от группы
богомольцев. Она шепотом, словно читала молитву, благодарила судьбу за
такую встречу. Ганна была уверена, что это едут чигиринские казаки,
которые могут рассказать ей много интересного!..
Трудно было определить, кто из них старшой, ехали они осторожно,
сомкнутым строем. Поравнявшись с почтительной богомолкой, которая так
вежливо уступила им дорогу, они стали приглядываться к ней.
- Чья ты, молодуха? Далеко ли путь держишь? - спросил пожилой усатый
казак.
И когда Ганна повернулась к нему лицом, он остановился. Остановились
еще двое пожилых казаков, ехавших последними.
- Ах ты господи! - с испугом воскликнула Ганна. - Кажется, я вас,
казаче, знаю. Погодите, голубчик, а не...
- Да, конечно, это я. Вот тебе и "господи"! Как тебя тогда, сердешную,
звали? - вспоминал казак. - Батько Максим, это наша знакомая молодуха! Вон
с того хутора... Вот, дьявол, память отшибло. Кажется, Ганнусей звали?
Конечно, Ганнусей, хозяйка на хуторе, сорочка с вышитыми рукавами, Рябко
на привязи...
- Какая я теперь Ганнуся? Называйте Ганной, будьте добры. Теперь и я
узнаю казака: кажется, Роман, приезжал со своим старшим.
- Роман же, Роман. Ах, такая жалость, что так спешим! - горевал
Гейчура.
- Господи, неужели так трудно заехать? А я вот иду к старику отцу в
гости. Пожалуйста, заезжайте к нам. Уже вечереет, переночевали бы у нас,
как у себя дома, отдохнули бы и коней своих накормили.
- Нет, нет, молодуха, не знаю, как тебя зовут... - заговорил старшой. -
Нам нельзя в хуторах задерживаться. Наступило такое время, что казаку
приходится каждого кола у плетня остерегаться. Ведь не так далеко и от
Киева отъехали. А там столько разных жолнеров... Как-нибудь в другой раз,
если позволите. Только никому ни слова, что видела нас...
"Максим Кривонос!" - промелькнуло в голове Ганны. Именно таким и
обрисовал его брат Иван. По тому, как фыркали изнуренные кони, Ганна
поняла, что казаки не по доброй воле так спешат. Кривонос!.. Самым лучшим
своим другом называл его Богдан!
- Может быть, показать вам дорогу, что идет мимо хутора, подальше от
недремлющего ока? А там, у левады, и усадьба моего отца. За ней густая
роща, и тянется она до приднепровского леса. Может, все-таки переночевали
бы у нас? А до утра и о жолнерах разведали бы, чтобы знать, с какой
стороны и кого остерегаться. Сама бы и разузнала, все равно не спится
ночью... Вот сюда, в кустарничек, сворачивайте, казаки, как раз на дороге
ни души. Я же побегу постерегу возле тына, а кто-нибудь из вас,
пожалуйста, пусть подождет меня возле трех дубков за огородами. Виданное
ли дело ехать ночью, да еще таким усталым.
Возле трех дубков ее ждал старшой. Следом за ней по-старчески семенил
отец. Дочь не забывала его и часто навещала. И всегда она была для него
желанным, долгожданным гостем.
В охраняемой казаком и батраком хате со старательно занавешенными
окнами за столом сидели, разговаривая, казаки. Не все казаки остановились
на хуторе, часть из них осталась в густом кустарнике, но их тоже угостили
ужином. Когда совсем стемнело, через хутор проскочил большой отряд
жолнеров из Киева. Они спросили батрака, который возился на скотном дворе,
не проезжал ли кто-нибудь через хутор.
- Проскакали как оглашенные, своими глазами видел, в это время как раз
закрывал ворота, загнав во двор бычков, - ответил батрак. - Пена кусками
падает с коней, а они стегают их, несчастных...
- И много их? - допрашивал старшой, махнув рукой жолнерам, чтобы ехали
дальше.
- Разве разберешь при такой их скачке?.. По меньше, чем вас. Куда там,
намного меньше. Едут да все озираются, совсем мокрую скотину безжалостно
бьют...
Кривонос только головой покачивал, слушая этот рассказ батрака. В
разговор вмешался Роман Гейчура:
- Да они не прочь поиграть саблей, показать свою удаль. Разве мы не
знаем чигиринских казаков! А полковник Кричевский, очевидно, что-то
задумал. Шляхтич Арцышевский недавно прочесывал леса и села Приднепровья.
Говорят, что нас ищет, а сам со своими головорезами, словно турок, грабит
крестьян, бесчестит девушек. Даже детей не щадят проклятые паны! Привязали
к конским хвостам, по турецкому обычаю, да так и замучили четырех девушек!
Вот пан Максим и послал меня к чигиринскому полковнику, который прибыл с
казаками, чтобы поймать Кривоноса. "Пожалуйся, говорит, полковнику
Кричевскому на этого вампира". Понятно, со мной они могли поступить так,
как и с другими. Ведь шел я к ним без оружия, мог и без головы остаться.
"Так ты тоже кривоносец?" - спрашивает меня полковник Кричевский. И
смеется, ну побей меня вражья сила, словно мы вместе с ним у кумы горилку
распивали. Думаю: что делать? Узнал он меня или только прощупывает? Ведь
они в каждом подозревают кривоносовца. "Казак, отвечаю, я. А кто у нас, из
несчастных, не казакует, не уходит к Кривоносу, уважаемый пан полковник?
Вон четырем детям, неповинным детям, а не кривоносовцам, говорю, головы
сняли гайдуки пана Арцышевского, привязав их, по его приказу, к конским
хвостам". Так и режу, - думаю, семь бед - один ответ.
Полковник вдруг как вскочит из-за стола. Даже саблю выхватил из ножен.
"А ты понимаешь, - говорит он, - что значит честь человека, и умеешь ли
сдержать слово?"
Струсил я, но не подал виду. "Жизнь свою готов отдать, говорю, за
правду, пан полковник". Я думал, что он имеет в виду мой донос на
Арцышевского.
"Не о том, Гейчура, совсем не о том я спрашиваю тебя! - покачал он
головой. - На кой леший мне нужна твоя жизнь? Хватит, шляхтичи достаточно
отняли их у вас, дураков... Поди и скажи своему Кривоносу: пускай он
немедленно исчезает, хоть под землю! Я не хочу ни" его крови, ни крови
своих людей. Чтобы и духу вашего тут не было, покуда я с чигиринскими
казаками буду хозяйничать в этих краях! Так и передай своим. Покуда я
здесь, вашего Кривоноса тут нет. И тебя, конечно... Да смотри, чтобы и сам
нечистый не узнал об этой нашей с тобой дружеской, скажем, беседе!.."
Я только руками развел: "Что вы, помилуй бог, зачем мне болтать об
этом?"
"Кривоносу об этом ты должен рассказать да еще некоторым, более умным
казакам... А чтобы наши польские государственные чины знали, как мы несем
службу, мои хлопцы отстегают тебя. Поручу это чигиринским казакам, чтобы
большая огласка была..."
- Избили-таки? - спросил старик хозяин.
- А то как же, помилуют, держи карман! Шепчу хлопцам: "Имейте совесть,
не вместе ли воевали, когда меня под Белой Церковью прошило пулей?"
"Ложись, - говорит чигиринский казак. - На тебе поучимся, ловчее других
будем бить. Ложись!"
Хлестко били хлопцы, ничего не скажешь. Им это забава. А полковник
стоял в стороне, горько усмехался и все-таки остановил их на восьмом
ударе... Зато они в Перевалочной по-настоящему лупили даже самого пана
Арцышевского. С остервенением били, не считая ударов. Дай, боже, нам
поскорее добраться до таких же панских собак, как этот Арцышевский!
Справедливый полковник у чигиринских казаков!
- Так он же кум самого Хмельницкого! - тихо, но ясно вставила Ганна.
- Ну да, кум. Это по его воле мы притихли, разошлись по домам. Кто куда
- и молчок. Теперь вот едем на Запорожье, везем мать на свидание с сыном!
- сказал последние слова Кривонос с улыбкой, посмотрев на странного
казака, сидевшего рядом с ним. У него была перевязанная платком голова,
как у раненого.
- Матерь божья! Да вы женщина, - бросилась Ганна к "казаку". - А я-то
думала - все казаки разговаривают, а этот словно воды в рот набрал, ни
слова. Думаю, ранен... Как это хорошо! Пока мать жива, сердцем своим она
всегда с детьми... Лишил меня господь материнского счастья, чужому
радуюсь, - неожиданно заплакала вдова.
Теперь уже Подгорская утешала расстроившуюся хозяйку.
Приближалось запоздавшее в этих северных краях лето. Но не оно
оживляло, не оно радовало природу морского побережья. Над ним пролетали на
север встревоженные кем-то острокрылые чайки. В их испуганном крике
слышалась тревога. От лета не улетают миролюбивые чайки. Очевидно, в
приморских заливах и в лесных чащах Фландрии нарушили их привычный покой.
Богдан Хмельницкий со своим отрядом наконец натолкнулся на приморские
заставы французских войск. Настороженные печальным криком чаек, испуганные
наступлением с моря испанцев, захвативших Дюнкерк, солдаты охотно
рассказывали высокому офицерству, что испанцев в море "видимо-невидимо".
Оттуда вон и чайки улетают на широкие просторы бескрайнего моря.
- Мы идем на помощь французским войскам. Далеко ли еще до них? -
поинтересовался Хмельницкий.
Граф Конде любезно прислал Хмельницкому переводчика, который должен был
сопровождать его во время пребывания казацкого войска во Фландрии. Правда,
Хмельницкий, зная хорошо латинские язык, мог обойтись без переводчика.
Луи де Бурбон, которому еще в молодости присвоили титул герцога
Энгиенского, казалось, был создан для войны. Блестящая победа над
испанцами под Рокруа сделала двадцатидвухлетнего Конде прославленным
полководцем французских вооруженных сил. Прошло лишь пять лет после
первого триумфа его военного гения. После Рокруа был и Фрейбург!
Командование испанских войск во Фландрии считало, что появление на
побережье еще и украинских казаков под его водительством грозит
уничтожением испанцев на севере Европы.
Однако сам Конде не переоценивал своих успехов и открыто радовался
прибытию ему на помощь украинских казаков. Он с особым вниманием принял
Хмельницкого в Париже и, провожая его во Фландрию, выделил ему в
сопровождение отряд отличных карабинеров во главе с полковником и
прекрасным толмачом.
Хмельницкий в таком сопровождении заезжал на позиции французских войск,
разговаривал с офицерами и солдатами. Однако их успокаивающие данные о
ходе боевых действий не усыпили его бдительности. Ведь это война!
Он оброс бородой, несколько недель не слезал с коня, блуждая по
приморским дебрям в поисках исходного рубежа для наступления казачьих
войск на Дюнкерк.
После многодневных, непрерывных поисков они наконец добрались до
наскоро сколоченных французскими саперами оборонительных сооружений,
предназначенных для украинских казаков. На пригорках еще почти не было
никаких фортификационных укреплений. Только по давно разработанной штабом
схеме наскоро установлены орудия. Огневые позиции были защищены толстыми
бревнами из липы и ольхи, закрепленными вкопанными в землю столбами
высотой в рост человека. Ни ядер, ни пороха возле пушек еще не было.
- А чем будем стрелять? - словно с упреком спросил казацкий атаман.
- У испанцев тоже отсырел порох на баржах, о чем уже известно и в
Париже. Кабальерос восстанавливают взорванные нами пороховые склады в
Дюнкерке. Только после этого начнут сушить свой порох, - рассказывали
французские пушкари.
Но вскоре стало известно, что с моря к Дюнкерку подходят новые десанты
испанских войск. Узнав о прибытии казаков, они спешат закрепить за собой
захваченный осенью Дюнкерк. Они хотели отрезать и окружить во Фландрии
опасные для лих казачьи войска, но запоздали. Теперь торопились встретить
казаков как можно дальше от Дюнкерка! А тут проклятый порох!..
Какой-то офицер, встретившись с Богданом Хмельницким, сообщил ему о
том, что французское командование уже направило на морское побережье двух
квартирмейстеров разыскивать казацкие полки. Они должны как можно быстрее
доставить их на рубежи обороны. Под ногами уже тлеет прошлогодняя трава и
вот-вот вспыхнет, ежели испанцы опередят казаков! В Дюнкерке знали от
испанских рыбаков о прибытии не только каравелл с новыми подкреплениями
для испанских войск, но и украинских казаков, пришедших на помощь
французам.
- Нам известно о том, что направляется сюда не только армада свежих
испанских войск. Они везут к Дюнкерку конницу, закупленные в Англии пушки
новейшего образца, с пистонами вместо пороховых запалов! - рассказывали
французские офицеры...
Иван Серко, который был помощником у Богдана Хмельницкого, еще из
Парижа поскакал на север встречать казаков. Ему, заброшенному в эту
далекую, чужую страну, хотелось поскорее встретиться со своими земляками.
Кроме того, он должен был сообщить о прибытии казаков генералу французских
саперов, которые поспешно рыли окопы и возводили бастионы, чтобы
преградить путь испанским войскам, продвигающимся с тыла Франции. В это
время французские войска вели упорные бои на широком придунайском фронте
против войск объединенной иезуитской коалиции юго-восточной Европы...
Днем и ночью скакали за Серко его соотечественники-казаки. Они рады
были ехать теперь по твердой земле, а не по бурному морю, мучаясь от
безделья и морской болезни. Старые испанские каравеллы беспрерывно
раскачивались из стороны в сторону, будто специально притормаживали, чтобы
оттянуть высадку казаков на французскую землю. Теперь настроение у казаков
поднялось, они рвались в бой. Их глаза искали врага в этих заброшенных
уголках Европы.
Конница во главе с полковниками Иваном Золотаренко и Мартыном
Пушкаренко уже на третий день после высадки на берег с отживающих свой
век, облепленных ракушками каравелл двинулась длинной стройной колонной в
последний перед боями марш. Им было приказано мчаться без задержки, чтобы
преградить путь испанскому десанту, который в районе Дюнкерка намеревался
прорваться на широкие просторы Франции.
Полковник Криштоф Пшиемский удивлял Богдана Хмельницкого своей
необыкновенной изворотливостью, настойчивостью и неутомимым рвением. Он
заботливо собирал распыленных в приморских чащах казаков. Однако
Хмельницкий ничего не знал о тайных поручениях королевы Пшиемскому следить
за "изменчивыми" казаками... Мягкий в обхождении, как и все шляхтичи,
высокомерный Пшиемский всегда готов был услужить сильным мира сего. Он
тайно и добросовестно выполнял поручение королевы. Позже Богд
...Закладка в соц.сетях
