Жанр: История
Хмельницкий
... из ночной темноты, снова вышел сторож Даниель. Будто бы только его и
не хватало, чтобы окончательно решить этот сложный вопрос.
- Опасности подвергаете себя, братцы, - произнес, поглядывая на небо. -
Правда, уже стемнело, слава всевышнему. Но отец Атанасий настойчиво
советует брату Богдану в эту ночь укрыться в новом месте.
- Где именно, отче Даниель? Лучшего укрытия, чем совиная пещера возле
церкви архистратига, не найти. Туда и пойду. Не так ли, братья? -
загадочно спросил Богдан.
- Должно быть, так, - пожал плечами Парчевич, по-заговорщицки посмотрев
на сторожа. - Так я пошел!
Богдан не мог разглядеть в темноте выражения глаз старого Парчевича.
Только его голос, дыхание, слова: "Так я пошел!" - о многом сказали не
только Богдану, но и сторожу. Заговор уже начался! Даже сторож улыбнулся
про себя и, словно ему подменили ноги, бодро, совсем не по-стариковски,
последовал за Парчевичем.
24
В тревожном ожидании, в разговорах с озабоченным сторожем церкви прошел
еще день...
Надвигалась полночь, угасали последние звуки уходившего дня. Город
притих, даже собаки точно онемели, не лаяли. Лишь на реке Марице
трудились, перекликаясь, плотовщики, выводя плот на быстрину, чтобы обойти
забитый купеческий причал.
Вдруг на северной окраине Пловдива, на тырновской дороге, послышался
топот галопом скачущего коня. Все ближе и ближе топот копыт, свист
нагайки.
На улицу стремительно выскочил встревоженный всадник. Конь по привычке
повернул к воротам первого двора. Но янычар стеганул его нагайкой, и он
бешено поскакал по улице. Пронесся по мосту и, наконец, оказался возле
высокого дубового забора караван-сарая.
Властелин города и живших в нем людей, командир янычарской сотни и
пловдивского гарнизона, как всегда, с вечера производил с аскерами отбор
заключенных, осужденных на казнь. Баша караван-сарая только что привычно
доложил своему начальнику, как это делал каждый вечер. Потом зевнул. Время
было позднее. Ежедневные хлопоты с заключенными, охрана их и отбор на
казнь не надоедали только неумолимому баше янычарского отряда гарнизона.
Послать человека на казнь, видеть его испуг после объявления приговора -
доставляло баше величайшее удовлетворение, было смыслом жизни. А это
отнимало время. Именно поэтому баша всегда допоздна задерживался в
караван-сарае.
Наконец вышли во двор, где каждую ночь прощались почти на сутки.
Трещали пылающие смоляные факелы, во все стороны разбрасывая пучки
кровавого света. Почувствовал усталость и всегда неутомимый командир
янычар.
- А о нерадостных вестях с Днестра лучше промолчать. Наш молодой
султан, ниспошли ему аллах свои милости, несет большие потери. Первый
султан могущественного мусульманского государства потерпел позорное
поражение... Королю неверных поляков в этот раз удалось присоединить к
своим войскам страшных запорожских казаков! - с тревогой в голосе сказал
командир янычар.
- Эти казаки - презренный сброд неверных! Давно надо было уничтожить их
всех до единого. Такая страна, реки, пастбища, плавни!.. Правоверные не
смогут жить спокойно до тех пор, покуда на севере, на Днепре, живут
шайтаны казаки... О, не гонец ли от дозорных?..
Комендант караван-сарая подтолкнул дежурного янычара, чтобы тот пошел
встретить галопом скачущего всадника. Смоляной факел трещал и вспыхивал,
облизывая темноту окровавленными языками. Он осветил точно с неба
свалившегося, загнанного коня, с которого спрыгнул, споткнувшись,
прискакавший без седла встревоженный всадник. Пошатываясь как пьяный, он
бросился к баше караван-сарая.
- Вай, беда, эфенди комендант-баша! - с болгарским акцентом воскликнул
всадник, бросив" поводья янычару.
- Что случилось, сумасшедший? Кто ты? - почти одновременно спросили его
комендант и командир янычар.
- Там они!.. - захлебывался прибывший от волнения или от непривычной
бешеной скачки.
- Шайтан тебе в глотку, чего стонешь! Говори, что случилось, кто "они"?
И командир янычар замахнулся плетью.
- По тырновской дороге идут гайдуки... То ли сербы, то ли болгары...
Сам шайтан не разберет...
- Куда движутся и кто они? - допрашивал янычар.
Всадник только теперь сообразил, что рядом с комендантом тюрьмы стоит и
командир янычар. Быстро повернулся к нему, почтительно приложил руки к
груди, поклонился, старательно копируя турок. Болгары тоже научились
почитать турецких властителей...
- Гайдуки, да ниспошлет аллах на их головы гром! Гайдуки снова
объединились. Очевидно, движутся на Пловдив из Тырнова!
Несчастный говорил таким испуганным, неестественным голосом, что
комендант караван-сарая, да и командир янычар будто бы сами увидели это
нападение гайдуков... Они хорошо знают, что Тырнов - постоянный очаг
восстаний против правоверных. Снова нападение гайдуков, и снова из
Тырнова! Как распространена эта зараза к бунтарству у неверных!
- Сколько их? - воскликнул баша янычар.
- Я увидел их из леса, баша эфенди. Сот четыре-пять наберется. Все
вооружены саблями, многие с венскими пистолями. Крадутся по опушке леса,
скрываясь за кустами, чтобы, очевидно, напасть внезапно и отобрать оружие.
По-видимому, за ночь успеют и к сербской границе добраться, запасшись в
Пловдиве оружием и едой...
Под скалистой горой в совином ущелье у Богдана собралось шестнадцать
человек. Болгары, греки и даже двое турок.
- Назруллу спасем! - полушутя-полусерьезно говорили турки.
У контрабандистов они раздобыли четыре немецких ружья, порох и пули.
- Неподходящее это оружие. Выстрелить из какой-нибудь пещеры для страху
пригодилось бы. А в нашей сегодняшней феерии святое дело сабелька! -
говорил пожилой пловдивский грек, протирая тряпкой ружье, которое он
прятал за иконами.
- А ты, братец, не особенно хвали саблю. По-нашему, по-болгарски, в
таком деле надежнее всего петля. Вот это, братцы, святое дело!
Кто-то тихонько засмеялся. Было слышно, как у него застучали от
волнения зубы. В темноте Богдан не видел их лиц. А в их словах - больше
шуток, чем гнева и ненависти к угнетателям. Но никто из них не предлагает
отказаться от намерения спасти обреченных.
Со скалы спустился сторож Даниель. Он торопился, крадучись, точно тень,
вдоль ущелья. Приближалась полночь, решающая пора для такой дерзкой
операции.
- А что я говорил, братья: отец Атанасий все-таки благословил... -
шепотом сказал он собравшимся. - Брата нашего Парчевича вначале не
отпускал, но человеколюбие победило. Сын у старика страдает где-то у
янычар. Только нам, сторожам, велел непременно быть на утреннем
богослужении. Могут нагрянуть, проклятые, и в храм.
- Так, может, нам подойти поближе к караван-сараю, - не то посоветовал,
не то спросил кто-то из темной совиной пещеры.
- Только после сигнала! - решительно возразил Богдан.
Он стоял в стороне, отойдя несколько шагов от пещеры. Его стройная
фигура вырисовывалась на фоне темной ночи и церкви архистратига Михаила.
Еще вечером патриоты принесли ему на выбор три сабли - кривую турецкую,
длинную венгерскую и типичную для европейских войск, удобную карабелю.
Богдан выбрал венгерскую.
- Надежное оружие!
Теперь он стоял, слегка опираясь на саблю, точно испытывал крепость
стали. Она слегка сгибалась и пружинисто выпрямлялась, вызывая у воина
усыпленное неволей чувство радости.
В полночь на скале, словно дух, появился еще один человек. Он должен
был подать сигнал для выступления.
- Братья! - обратился Богдан к товарищам. - Сейчас мы выступаем. Без
единого слова, даже шепота будем двигаться к комендатуре. А там...
действовать, как сложатся обстоятельства. Турок Ражба и болгарин Борис со
мной. Не бойтесь пролить кровь, но и не создавайте из нее моря, в котором
можно и самим утонуть.
- Душа меру знает!.. - успокоил кто-то.
- Вот так, братцы, и наши казаки говорят... Прежде всего надо разыскать
Парчевича. Его могли погубить.
Подошел к ним и человек, находившийся в дозоре. Он тяжело дышал то ли
от быстрой ходьбы, то ли от охватившей его тревоги. Вероятнее всего - от
тревоги.
- Парчевич уже прибыл в комендатуру! Сейчас янычары построились,
собираются уходить, охрана тоже с ними... И оба начальника там.
- Пошли и мы! Веди нас, Йолдаш Ражба, самым кратчайшим путем...
Помните, братья: действовать решительно, молниеносно, потому что времени у
нас с гулькин нос! После операции - все по домам! Чтобы, испарившись, как
роса от солнца, укрылись в надежных местах, - наставлял Богдан.
Когда смельчаки пробирались через последний двор перед площадью
караван-сарая, промчались последние конные янычары. Они следовали в хвосте
отряда. Баша янычар проскакал на коне, обгоняя своих верных воинов.
Путь к тюрьме был открыт. Суматоха возле здания коменданта отвлекла
часовых. Они даже не обратили внимания на вооруженных людей, быстро
пересекавших площадь. Очевидно, отстали от ускакавших по тревоге янычар.
Прибывшие действовали решительно. Богдан лишь на мгновение задержался
возле канцелярии караван-баши. Его тут же обогнали двое храбрецов.
Бросились к крыльцу... Двери оказались открытыми. Комендант-баша,
услышав крик, вбежал в канцелярию. И в этот момент его пронзило копье
повстанца.
На скамье в углу сидел связанный Парчевич. Значит, не совсем поверили
болгарину осторожные завоеватели.
- Развяжите, братья, и... к воротам! - крикнул старик.
Как только Парчевич освободился от волосяной веревки, он тотчас
бросился из помещения. Там сидит взаперти его сын. Только ради него одного
решился старый рыбак на такой отчаянный шаг!
А другие так же молниеносно расправлялись с часовыми во дворе. Четверо
из них уже лежали, зарубленные саблями. Нескольких обезоруженных прижали к
стенке во дворе караван-сарая.
Богдан тоже дал волю рукам. Слишком горькими были для него два года
неволи у турок. С разгона выбил оружие из рук ошеломленного нападением
часового и пронзил его своим венгерским клинком. Часовой упал возле ворот.
А здоровый Ражба схватил за руку второго охранника и бросил его на землю.
- Будешь молчать, шайтан, оставим в живых! - пригрозил Ражба,
наваливаясь на обезоруженного.
- Ключи от ворот?! - бросился Богдан к нему.
- Агачджи сюрме, бай! [Засов деревянный! (турецк.)] - кричал тот,
поторапливаемый тумаками повстанцев.
Не верилось: как это - деревянный засов, без замка?.. Но слишком
желанна была эта минута - раскрыть ворота перед заключенными! Богдан
побежал от лежавшего на земле турка к воротам. На ощупь водил руками по
воротам, ища деревянный засов.
А за воротами уже раздавались радостные возгласы:
- Воля! Эй, смертники караван-сарая! Воля! Воля!..
Пошатнулись двустворчатые ворота. Богдан изо всех сил дернул дубовый
засов, выскользнувший из кованых петель. Отворились ворота, подталкиваемые
изнутри. Богдан чуть было не упал на землю, закричав:
- Назрулла! Назрулла, кардеш-ака!.. [родной брат (турецк.)]
Два человека подхватили Богдана. Назрулла обнял своего спасителя и,
задыхаясь, бормотал:
- Не первый раз ты спасаешь меня от смерти, как дост-ака [друг родной
(турецк.)]. Видимо, только смерть и разлучит нас с тобой!..
Из ворот выбежали узники. Они не спрашивали, кто спас, не обращали
внимания на возгласы друзей Богдана. Почувствовав свободу, они вздохнули
полной грудью и скрылись в темноте ночи. Им уже не нужны были ни Богдан,
ни их освободители, ни друзья по несчастью, с которыми они находились в
неволе.
- Бегите, братья, спасайтесь! Янычары сейчас выехали за город. Скоро
возвратятся назад! Спасайтесь!.. - воскликнул старик Парчевич.
На конях комендантской охраны промчались через город отец и сын
Парчевичи, Богдан и Назрулла. Скакавший впереди Назрулла сказал:
- На запад, за Дунай!.. - и понесся, будучи уверенным в том, что его
товарищи не отстанут от него.
Становилось прохладнее, ярче замерцали в предрассветной мгле звезды.
Золотой полосой был прочерчен горизонт на востоке, когда беглецы наконец
выбрались из города и понеслись на запад, по извилистым межгорным
тропинкам. Им некогда было прислушиваться к тому, что творилось позади
них, да и посоветоваться друг с другом тоже. Надо бежать что есть мочи!
- На запад, за Дунай! - время от времени, точно заколдованный,
восклицал Назрулла.
В горах, на просторной дороге, Богдан догнал Назруллу и поравнялся с
ним. Это несколько охладило и Назруллу. Теперь они вместе придержали
коней, чтобы подождать Парчевичей.
- Куда мы едем, йолдаш-ака? Нам надо побыстрее добраться до ближайшей
границы, чтобы вырвать свои души из этого проклятого пекла неволи, позора,
смерти... - словно стонал Богдан, обращаясь к Назрулле.
- Туда и едем, мои милый брат! Обойдя Софию, болгарскую столицу, мы
скорее попадем в Сербию. Там поспокойнее, меньше этих собак-янычар... А
потом... Чехия, где живут ваши единоверцы.
- Далеко?
Назрулла вздохнул вместо ответа. Богдан и сам понимал, что до родных
мест еще слишком далеко.
- При такой езде, как в эту ночь, мы за двое-трое суток были бы на
воле, милый брат.
Позади, за горами, занимался рассвет. Рассеивался мрак. Становились
влажными от росы одежда и поводья. Изнуренные стремительным бегом кони
пошли шагом.
Богдан первым соскочил с коня, с трудом передвигая онемевшие от езды
ноги. Остановились и остальные лошади. Точно мешки, съехали с коней
Назрулла и младший Парчевич, которому прежде не приходилось так долго
ездить верхом. Только старший Парчевич, которому второй раз за эти сутки
довелось скакать верхом, держался на ногах, как настоящий кавалерист.
Горы сменялись холмами, покрытыми густым лесом, шелестевшим листвой от
дуновения утреннего ветерка. Дорога извивалась вдоль горной речушки,
которая тоже устремлялась, как и беглецы, на запад.
- Коней завести в чащу! Хотя бы дня два-три не напали на наш след,
проклятые. Нам надо замести следы... - как бы советуясь, сказал старший
Парчевич, поворачивая за Богданом в лес. Голодные животные тянулись к
траве. А их подгоняли все дальше и дальше, в глубь леса, где сама природа
создала для них укрытие.
Не дорог, а безлюдных мест искали беглецы. Слева обошли большой
болгарский город Софию, где находилась резиденция турецкого беглер-бека.
Держа путь на север, двигались подальше от наезженных дорог, а то и вброд
переправляясь через реки и горные потоки. Когда встречались с людьми,
разговаривали с ними по-турецки. Питались тем, что давала им богатая
природа Болгарии: ягодами, фруктами. Только миновав Ниш на сербской земле,
стали признаваться местным жителям в том, что они беглецы. Это было
небезопасно, - хотя сербы и питали глубокую ненависть к турецким
поработителям. Своим упорным сопротивлением они принудили турок уважать
себя. Даже сербским языком пользовались турецкие правители для
международных сношений.
Свободолюбивые и добросердечные сербы с распростертыми объятиями
принимали беглецов из турецкой неволи, видя в них людей, совершающих
подвиг!
Беглецы подходили к Дунаю, совсем обессиленные многонедельными
странствованиями по лесному бездорожью и недоеданием. А тут еще стали
рыскать, охотясь за богатым ясырем, турецкие отряды, помогавшие своим
придунайским данникам воевать с австрийским цесарем.
Скорее бы переправиться на противоположный берег Дуная!
Сербы рассказывали им о жестокой войне, которую ведут между собой
христиане.
- Турки помогают православному люду Правобережья, да и католикам
воевать против таких же католиков. А по ту сторону Дуная и католики
раскололись на два лагеря. Брат на брата пошел. Протестанты, паписты...
Турки только греют на этом руки. Сотни, тысячи детей и девушек берут они в
плен и у противников и у союзников... - рассказывали придунайские сербы.
Однажды ночью сербы привели беглецов к берегу Дуная. К извечной
границе, разделявшей враждующие страны, границе наций и веры. Они же
подговорили одного рыбака, чтобы тот на челне, надежно спрятанном в
прибрежных камышах, перевез их на противоположный берег реки. Дунай! За
ним взлелеянная в мечтах беглецов воля!..
- Отдельные отряды наиболее отчаянных турок иногда прорываются за
ясыром и за Дунай. Случается, что и на польских казаков наталкиваются на
той стороне... - говорил пожилой рыбак. - Где-то за Суботицей и на нашем
берегу Дуная уже хозяйничают австрийские цесарские полки. Но против них -
тьма-тьмущая турок. Беглецам сподручнее переправляться через Дунай тут.
Ходят слухи, что полки польских казаков проходят поблизости. Как огня
боятся их турки!
- Казаки, с Днепра? - с волнением спросил Богдан, услышав эту весть.
- Видимо, запорожцы, коль казаки. Да разных слухов тут столько, что
люди уже перестали верить им. Про казаков тех болтают, что они воюют и за
венгерского Бетлена, и за австрийского цесаря. Дерутся ли они между собой,
сам черт их не поймет. Только турки стороной обходят и королевских и
бетленовских казаков, хотя вместе с ними воюют на стороне Бетлена.
- Спасите меня, братья сербы! Снова попасть в руки к янычарам мне не
страшно, но это - смерть. Я должен еще столько перебить их, пока сам
погибну! Народ свой погубили, на вечный позор обрекли имя "турок",
проклятые. Лучше умереть, чем попасть им в лапы!..
И не мог сдержать себя, хотел выбежать из надежного укрытия и броситься
к Дунаю.
- Куда ты, казаче? Всему свое время. Ведь это же турки, сам говоришь!
Погоди, скоро сынок мой вернется из разведки.
А он не заставил себя долго ждать.
- В Пожареваце турки! На той стороне Дуная еще вчера прошли через
Канижу польские казаки-лисовчики. То-то турки и бегут от них. Переправы
через Дунай будут стеречь до самого Мохача. А за ясырем на тот берег
посылают отдельные отряды.
Неожиданно для беглецов переправа через Дунай усложнялась. Богдан
совсем приуныл. Неужели все надо начинать сначала? Казаки уже совсем
рядом, а ему все еще угрожает встреча с турками.
- Будут стеречь переправы через Дунай? Но пока что их тут нет. Может,
еще успеем, братья сербы... - упрашивал Богдан.
И снова к сербам обратился Назрулла:
- Умная и единственно правильная в наших условиях идея! Челн, говорите,
утлый, только по одному можно переправлять. Вот и начнем с брата Хмеля.
Может, и мальца третьим взяли бы?
- Только одного! - И, уже стоя в челне, крикнул своему сыну: - Следи за
дорогой из Костолаца на Смередово. В случае чего, зажигай костер и беги в
укрытие под скалой...
Уже у берега волна стала раскачивать утлую посудину. На середину Дуная
выбрались, гребя изо всех сил против бурного течения. Вдруг Богдан с
ужасом прошептал:
- Костер загорелся!..
Рыбак вмиг развернулся и направил челн прямо к берегу, а не наискосок.
Старался не касаться веслом борта. А в челн били волны, течение несло его
прямо в пасть ночи и водной стихии. Куда прибьет, если и не перевернется
челн, в чьи руки попадет беглец?
Но не только это тревожило Богдана. Что случилось с товарищами,
оставленными на том берегу? Не лучше ли было подождать еще, как советовал
рыбак? Вместе легче искать путей для бегства...
И не отрывал глаз от чернеющего на фоне звездной ночи леса.
Противоположный берег Дуная теперь будто слился с небом. Только блеском
отображенных в воде звезд, таких спокойных на омертвевшем небе, выдавал
себя Дунай, воспетый в песнях как "тихий".
Снова вспыхнул огонек на противоположном берегу. Вслед за огоньком эхом
прокатился выстрел.
- Это друзья стреляют, - дрогнувшим голосом сказал Богдан рыбаку. Ведь
этот выстрел для Назруллы мог быть последним.
- Для нас это хорошо. Очевидно, находчивый турок хочет выстрелом
отвлечь внимание солдат от Дуная.
Челн с разгона врезался в берег.
Богдан сидел на крутом берегу Дуная с заряженным ружьем, прислушиваясь,
присматриваясь к темному противоположному берегу. Там остались его
друзья-спасители! Зачем они стреляли? Защищались или подавали сигнал?
Может, это был Прощальный салют его свободолюбивого и поэтому несчастного
бывшего пленника Назруллы? И тревога тяжелым камнем легла на сердце.
Вглядывался в черный мрак ночи, а видел страдальческие лица друзей.
Петру Парчевичу не было еще и тринадцати лет. За несколько недель,
прошедших после встречи с ним в перелеске на берегу Черного моря, ему
пришлось испытать немало горя и невзгод, не раз смотреть в глаза смерти.
Юноша и у себя на родине испытал все ужасы тюрьмы, брошенный туда
завоевателями.
"Только бы жив остался! За это время он прошел хорошую школу, сделавшую
его непоколебимым борцом за свободу родной Болгарии, за ее
многострадальный, томящийся в турецкой неволе народ. Мы... встретимся еще,
неминуемо встретимся на этих трудных путях борьбы за свободу своих
народов! Долговечность человека измеряется не только возрастом, но и
борьбой..."
Рассвет застал Богдана одиноко сидящим на прибрежной скале, погруженным
в свои мысли. Не дождался он своих друзей с противоположного берега.
Вдруг вспомнил о медальончике патриарха, отыскал его у себя на груди.
Поднялся на затекшие от долгого сидения ноги и направился в лес. Наблюдал,
как постепенно рассеивалась тьма над водами Дуная, а вместе с ней исчезало
и тяжелое чувство неволи. Только скорбь и печаль охватывали его при
воспоминании о друзьях. Сколько он потерял друзей за эти два ужасных года
разлуки! И снова на перекрестке дорог, одна из которых должна привести к
свободе.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОРАСТАНИЕ ДУБА
Труд на благо Родины зовет патриота.
Добролюбов
У Богдана кружилась голова не то от голода и долгих скитаний, не то от
пьянящего ощущения свободы.
Как много значила она для блуждающего в лесных дебрях беглеца... Что
для него голод и скитания, когда он чувствует себя свободным человеком...
Венгерские крестьяне приняли его за помешанного или притворявшегося им,
чтобы свободнее было воровать съестное. Он был в грязной одежде и с ружьем
в руках. Оброс, как дикарь, а глаза болезненно блестели. Пытался
заговорить с крестьянами, но они не понимали его языка.
Крестьяне боялись подойти к нему. Они издали бросали ему что-нибудь
съестное, точно дразнили куском коржа или костью с мясом. А когда он
приближался к ним, с шумом убегали. Наконец кто-то из крестьян заявил о
нем в полицию. Прискакали трое австрийских солдат из участка. Они
приближались к нему с трех сторон, словно приготовились вступить в бой. Он
же приподнял свое ружье, поглядывая на них исподлобья, точно зверь.
- Вер ист ду?.. Их бин зольдат Горф... [Кто ты?.. Я солдат Горф...
(нем.)] - приближаясь к странному воину, сказал один из всадников.
Богдан не знал немецкого языка, по догадался, о чем его спрашивают, и
несказанно обрадовался, услышав человеческое слово хотя не на родном, но и
не на турецком языке. В притупившейся памяти вдруг всплыло давно забытое
слово "камерад", и он невыразительно произнес его. Душой чувствовал, о чем
спрашивают, хотя венгерский язык был для него настолько чужим и странным,
что у пего даже закрадывалось сомнение, не попал ли он снова в
какой-нибудь дальний турецкий вилайет [область (турецк.)], где говорят на
персидском или арабском языке...
- Кучук кардешляр!.. [Братцы!.. (турецк.)] Братья! Я разговариваю на
латинском, турецком, а также польском и украинском языке... - произнес он
скороговоркой. Он торопился, подбирал слова, словно боялся, что ему
помешают.
- И на польском тоже, прошу пана?! - переспросил второй воин, подъезжая
на коне к Богдану.
- Да, да. Бардзо прошу пана жолнера... Я, естем...
И, шатаясь, шагнул навстречу всаднику. Силы покидали его. Сначала
оперся на ружье, но покачнулся и упал на землю точно подкошенный, протянув
руку к воину, заговорившему с ним на ломаном польском языке.
Солдаты соскочили с коней. Старший из них, назвавшийся Горфом,
приблизился к лежащему Богдану, повернул его за плечо, чтобы заглянуть в
обросшее и изможденное лицо. Горф, подбирая польские слова, старался
выяснить, кто он.
Но Богдан потерял сознание. Заряженное ружье выпало из рук.
Сердобольные венгерские женщины побежали принести воды. Одна из них смело
присела возле лежащего и всунула ему в рот носик глиняного чайника. Рука у
нее дрожала, вода побежала по бороде, стекая на шею. Расстегивая ему
воротник, женщина увидела ленточку. Она дернула ее и вытащила медальон
патриарха.
- Христианин! - воскликнула она и вскочила на ноги.
Богдан всхлипнул, как после горького плача, раскрыл глаза. Блеск
женских глаз словно ослепил его. И он снова зажмурился, приходя в
сознание. Потом приподнялся, опершись на локоть, и уже в полном сознании
искал глазами женщину с добрыми, как у его матери, глазами. А может, это
Мелашка, Ганнуся?!
Женщина тепло улыбнулась, приблизилась к нему, словно узнавала близкого
человека.
- Я бежал из турецкой неволи, сестрица, мать родная! - снова заговорил
он сначала на турецком, а потом на своем родном языке. Уже не имели
значения слова. Женские, материнские глаза сказали ему о самом дорогом: он
на свободе, он спасен!..
Австрийские солдаты положили его возле дома, на соломе, покрытой
пестрым шерстяным одеялом. Ружье и
...Закладка в соц.сетях
