Жанр: История
Ледяной дом
... барской барыни играл уже роль покровителя
наук.) Не худо бы, однако ж, при этом винца.
Желание его благородия было исполнено, и попойка началась. Между тем
Василий Кириллович читал ему стихословный акростих в честь герцога
курляндского, благодетеля и просветителя России, Аристида {Прим. стр. 261},
Фемистокла {Прим. стр. 261}, Солона {Прим. стр. 261} и несколько раз
Мецената {Прим. стр. 261}.
Подачкин (перебивая его). Похвально, ей-ей, хотя не понимаю! Да ты,
черт побери, на виршах собаку съел. Знаешь ли, братец, напиши что-нибудь на
свадьбу моей матери. Шут бы ее взял, славная матка!.. Воспоила, воскормила
меня, в офицеры вывела да сама себя не забыла...
Тредьяковский. За особенное себе удовольствие должен почитать и с
отменною ревностью готов вам таковым стихословием моей работы презентовать.
На всякую потребу я изготовил преизящные эпиталамические [свадебные (греч.)]
стихи, которые, без сомнения, пригодны будут и на бракосочетание вашей
высокой матери.
Подачкин. Что высока, то высока, четырнадцать вершков мерных! Однако,
братец, доходит ли ваше мастерство до того, чтобы твои стихи на
бракосочетание можно тотчас, лихо, переделать в стихи на смерть?
Тредьяковский (с гордостью охорашиваясь). Чего мы не возможем?.. О! го,
го!.. И доложить вам осмеливаюсь, что стоит только некоторые слова,
резвунчики, прыгунчики, как горные козочки, вытеснить, а на место их вогнать
траурные и тяжелые, как черные волы, с трудом раздирающие плугом утробу
земную. Однако ж дозвольте обратиться к предпринятому мною труду в честь его
светлости, великого покровителя наук и благодетеля России.
И Василий Кириллович, надуваясь, читал свой панегирик, и новый валет
высших валетов герцогских допивал свою бутылку. Между тем неслышными шагами
вошел в комнату старичок, едва ли не семидесятилетний, худощавый,
бледно-восковой, с серебряным венцом из волос, с редкою седою бородкой, в
черном русском кафтане, подпоясанный ремнем, - настоящий мертвец, которого
требовала к себе земля! Одни глаза обнаруживали в нем жизнь, и жизнь мощную,
пламенную. Это был дядя нашего стихотворца, некогда учитель в Киевской
академии и потом служка тверского архиепископа Феофилакта Лопатинского,
который за то, что не хотел отложиться от убеждения, проникшего ум и сердце
его, но неприятного временщику, был схвачен от священнодействия в полном
облачении и брошен в Петербурге в смрадную темницу. Увидав старика,
племянник стал в тупик.
- Продолжай, племянничек, продолжай! - сказал служка, усмехаясь
пронзительной усмешкой, - прибавь к своим похвалам новый подвиг благодетелю
России! новый кровавый стих к твоим великолепным виршам!
Старик расстегнул на себе поясный ремень, спустил левый рукав кафтана и
рубашки, отчего обнажилось плечо. Оно было изрыто кровавыми бороздами;
кровь, худо запекшаяся, струилась еще по оставу старца.
Тредьяковский смутился.
- Что, друг? не правда ли, стоит твоего панегирика? - продолжал он,
одеваясь. - И это все он! твой Аристид, твой Солон и Фемистокл!.. За то, что
я осмелился сквозь решетку тюрьмы подать моему архипастырю, моему
благодетелю и отцу, чистую рубашку - три месяца носит одну, не скидая;
гнезда насекомых источили уж ее! Вот человек - ирой... Отрекся ли он от
своей веры, лишенный посоха своего, церкви, божьего света, воздуха,
изгложенный червями и болезнями? Вымучили ли из него пытки хотя одно слово
против его совести?.. Его бы славить, его бы воспевать!.. Где вам!.. На вас
только облик человеческий, а так же ползаете, как четвероногие. Вам скорей
награду здесь, на земле, хоть медный грош, лишь бы не даром!.. А небо? О!
никогда не гляделось оно в вашу душу, никогда не тянуло оно ее к себе; ни
одна йота из языка человека с богом не тревожила вас дивным восторгом! Твое
сердце бежало ли когда на уста вместо слов? беседовал ли ты когда с этим
богом слезами? Несчастный! ты из этого ничего не знаешь. Камень камнем и
будет. Продолжай, любезный, подноси на коленах свое стихотворное вранье: сын
времени погладит тебя по головке, может статься, окутает тебя в свою ливрею,
озолотит тебя и поставит на запятки. Но, знай! внуки наши обрекут тебя
достойному позору, оплюют твои подлые творения. Слышишь?.. громы надо теперь
на палачей, ужасные громы неба, а не чиликанье синиц под ружьем охотника, не
блеянье овец под ножом мясника! И грянет этот гром! Горе вам тогда! Слышишь
ли?..
Голос вдохновенного старца умолк - может статься, последняя его
лебединая песнь на земле. Он исчез.
Долго еще племянник слушал его, поверженный в ничтожество громовыми
истинами старца, как бы приходившего на миг из гроба, чтобы обличить его в
раболепстве. Подачкин, разинув рот, слушал также, ничего не понимая. Налитый
стакан стоял нетронутый.
Наконец, Василий Кириллович одумался, встал, подошел на цыпочках к
двери и припал к ней ухом: никого! Отворил ее - никого! Тут он осмелился
произнести:
- Сумасшедший! накупается каждодневно на побои: то нянчится около
своего архиерея, дерзнувшего воспротивиться власти его светлости, то шляется
по караульням, воздвигает на него ненависть солдат и предсказывает
восшествие на престол Елисаветы Петровны. Кончить ему неблагообразно!
Василий Кириллович начал опять читать свой поднос, но чтение было опять
прервано. Вошел в каморку кабинет-секретарь Эйхлер. Подачкин вытянулся во
фронт; хозяин встал, смутившись, и приветствовал гостя как мог; но этот, не
дав ему расплыться в многоглаголании, отвел его в соседнюю, еще меньшую,
каморку. Здесь шепотом объявил, что все усилия произвесть Василия
Кирилловича в профессоры элоквенции остались тщетны, потому что фаворит
решительно падал и судьба его на волоске. Целая свита сожалений, вздохов,
жалоб на несправедливость людей и переменчивость фортуны следовали за этим
объяснением. Стук-стук, новый гость - и кто ж? Зуда, которого не видали
целые веки. Никогда еще каморка Тредьяковского не имела у себя столько
разнородных посетителей. Разумеется, что поклонение пиита обратилось к
восходящему солнцу, и Эйхлер вынужден удалиться.
Тут Волынского торжество было объявлено во всеуслышание, так что и
Подачкин струсил. Не обошлось, однако ж, без новых тайных переговоров в
соседней каморке, где Василию Кирилловичу предлагали милости, какие ему
самому угодно будет назначить. Заслуги его умели всегда ценить, но случая не
было к награде; теперь этот случай представился, и спешили им
воспользоваться. Взамен требовали только: в случае спроса государыни
сказать, что он действительно был вчера у Волынского и от него пошел давать
урок княжне Лелемико, у которой оставил свою книгу (а были ли в ней бумаги,
ему неизвестно), и потом насчет связи кабинет-министра свалить всю вину на
Бирона, который будто бы угрожал Василию Кирилловичу виселицею и плахою,
если он не поддержит этой связи и не заверит княжну, что Волынской вдовец.
Да это безделица!.. Василий Кириллович полезет для его превосходительства,
своего благодетеля, покровителя и мецената, в огонь и в воду. Пошли
уверения, клятвы, всепокорнейшие, всенижайшие, вседолжнейшие, так что
крошечный Зуда едва не задохся от них. Кончилось тем, что два серебряные
рублевика после упорной битвы были отняты пиитом, сильным, как Геркулес, и
возвратились в свое прежнее обиталище, и новое его благородие согнато с
Парнаса {Прим. стр. 264} в толчки:
Ведь Парнас гора высокая,
И дорога к ней негладкая.
Глава V
СВАДЬБА ШУТА
Гимен на торжественной ехал колеснице,
Купидушки ту везли, прочие шли сице.
Тредьяковский {Прим. стр. 264}
Приданого за ней полмиллиона,
Вот выдали Матрену за барона...
И сделалась моя Матрена
Ни пава, ни ворона.
Крылов {Прим. стр. 264}
Назначенный праздник не был отменен. По особенной привязанности к
княжне Лелемико государыня хотела им воспользоваться, чтобы показаться
вместе с нею придворным и тем отразить стрелы клеветы, которые могли на нее
посыпаться. Она верила любви Мариорицы к Волынскому - и как не верить?
свидетельства были слишком явны: бедная не умела скрывать свои чувства, - но
в голове Анны Иоанновны развилась мысль сделать эту любовь законною... На
это довольно было одного ее царского слова.
При докладе Волынского, что шутовская свадьба снаряжена, с ним обошлись
необыкновенно милостиво. Что, казалось, вело его к гибели, то послужило к
выгодам его. Каких же странностей нет на свете! Прошу угадывать, где встать,
где упасть. Напротив, к изумлению всего двора, Бирон был принят чрезвычайно
холодно. Он хотел говорить о предмете, лежавшем у него на сердце, и не имел
возможности: сначала речь его перебивали, потом решительно объявили, чтобы
он не смел упоминать о княжне. За то отплатил он при выходе из внутренних
комнат, хлопнув сильно дверью.
Тигра вводили в клетку, но боялись еще запереть ее; он знал свою силу и
играл железной клеткой, входя и выходя из нее. Никто не смел говорить об
охлаждении к фавориту - не верили ни слухам, ни глазам, боялись даже верить,
чтобы не проговориться; хотели скорей думать, что тигр притворяется спящим.
Праздник! народный праздник! какое магическое слово для толпы! Полно,
для одной ли толпы? Это слово не клич ли к общему веселию? И кто ж не хочет
забыться от забот здешней жизни, вкусив хоть несколько капель у фонтана
этого веселья, бьющего для всех и про каждого? Мужичок окунает в нем свою
бороду, так он жаден напиться его до безумия; мудрец - хоть и мудрец, с
припевом из Соломона "все суета сует" {Прим. стр. 265}, осторожно,
исподтишка, лезет тоже, за щитом густой бороды черни, испить с отдыхами
ковшичек удовольствия - народного, грубого, как он называет его, но все-таки
удовольствия. Накрой же кто его на этом ковшике любимою его сентенциею: "все
суета сует", у него тотчас готова оговорка: ведь надобно ж было испытать,
какова водица, чтобы описать ее свойства! А все это сведем к тому, что все
мы не прочь от народных увеселений.
Не пользуясь Мафусаиловой жизнью {Прим. стр. 265}, мы не могли быть на
празднике, который в последний год царствования Анны Иоанновны дан был по
случаю свадьбы пажа и шута ее Кульковского. Постараюсь, однако ж, описать
праздник, будто сам видел его. А отчего так хорошо его знаю, то извольте
знать, слышал я об нем от покойной моей бабушки, которая видела его своими
глазами и вынесла из него рассказов на целую жизнь, восторгов на целую
вечность, если б вечность дана была в удел моей бабушке.
Итак, просим ко мне под бочок: смотрите ж, что я буду вам показывать.
Видите ли? становится на площади между Зимним дворцом и ледяным домом
карета золотая, десятистекольная, запряженная восмью неаполитанскими
лошадьми. Что за кони! будто писаные! Сбруя пылает на них, страусовые перья
развеваются на головах; снег курится из-под ног, тонких, как у оленя. Пиф,
паф бичом - каково ж рисуются! Благородная кровь означилась струями но
атласу их шерсти. Двенадцать пеших гайдуков идут по бокам цуга, готовые
смирить рьяность коней в случае, если б забыли узду и бич. Кучера в
треугольных шляпах с позументами, из-под которых прицеливается в карету
длинная коса, в откидных ливрейных шубах, исписанных блестящими галунами, в
башмаках и шелковых чулках с огромными пряжками. Пажи унизали карету
ожерельем, которому служат как бы замком два араба в золотых шубах и в белых
чалмах. Охраняют ее двенадцать ездовых сержантов верхами в гренадерских с
плюмажем шапках. В ней сидит государыня, напротив ее княжна Лелемико (кабы
знали, что она дочь цыганки!). На лице последней играет уж румянец, в глазах
искрится удовольствие. Скоро ж оправилась! Мудрено ли? она уверена, что
любима. Позади этой кареты несколько других с великими княжнами и
придворными дамами. В одной из них - посмотрите - настоящая русская дева,
кровь с молоком, и взгляд и привет царицы: это дочь Петра Великого,
Елисавета. Она дарит толпу улыбкой, будто серебряным рублем. Кажется, сердце
хочет сказать: "Желанная, царствуй над нами!" Как ей легко увлечь эту толпу!
Невыгодно сравнение с нею для Анны Иоанновны, смуглой, рябоватой, с длинным
носом, тучной, мрачной. Прибавьте к неприятной наружности потворство
ужасному Бирону и можете судить, почему ее прозвали грозною, когда она, в
самом деле, не была такою. Заметьте и эту молоденькую женщину в придворной
карете - милое, дутое личико, на котором набросано кое-как простодушие,
доброта, ветреность. Это Анна Леопольдовна, супруга герцога Брауншвейгского.
Кто бы подумал, что ей предоставлено сменить временщика и править
государством? Кому, однако ж, как не голубке принести ветвь мира
человечеству, усталому от казней! К карете нередко подъезжает муж ее,
незначащее лицо, и статный, красивый Линар, этот очарователь... Но я
расскажу вам когда-нибудь в другое время их историю. Вот и карета герцога
курляндского, с его гусарами, скороходами, егерями и пажами. Он ослепляет
великолепием своего экипажа и прислуги и красотою лошадей; он давит толпу
своим грозным взором и именем. Жена его с ног до головы облита корою
алмазною: знатоки ценят их в два миллиона. Вот и фельдмаршал Миних верхом -
герой, инженер, честолюбец, волокита, любящий страстно ветчину с сахаром и
женщин, но более всего славу. Посмотрите, как он увивается около кареты
С...вой {Прим. стр. 267} (дочери В...ва) {Прим. стр. 267}, первой красавицы
при дворе - первой, хотел я сказать, после княжны Лелемико. Она небрежно
отвечает ему; отуманенные грустью взоры пронзают толпу всадников и ищут
между ними молодого В...ва, двоюродного брата ее, к которому пылает страстью
преступной. Зато муж ее у ног прекрасной княжны Т...ой {Прим. стр. 267},
венчающей его не одними надеждами. Но слышали ли вы про чудную смерть
С...вой и про сердце ее, выставленное в церкви на золотом блюде, под
стеклянным колпаком, и проч. ?..
О господи! положи на уста мои хранение. Когда-нибудь, если удастся,
расскажу все, что я про них слышал от девяностолетнего старца [От него ж
узнал я историю молдаванской княжны Лелемико. (Примеч. автора.)], которому
тайны их жизни были известны, как его собственная спальня. А теперь станет
ли меня управиться и с настоящим рассказом!
Какой щегольской съезд! Играют волны страусовых перьев; переливается
блеск золота в блеск алмазов; бархаты пышут яркостью своих цветов; черные
соболи нежатся на женских коленках. Какое отборное собрание женщин! какие
хорошенькие, свежие лица, будто сейчас умылись снегом или с серебра под
первый весенний гром! Горят опасные взоры их или проблескивает на вас из-под
длинных ресниц луч потаенный. Кокетничают и красавицы лошади. Все блестит,
все радуется снаружи. Зато какой хлам становится за придворными экипажами.
Чего тут нет? Вот курятник, из которого выглядывает жирная наседка с
полдюжиной хохлатых птенцов; вот человеческая мумия под белым париком,
прилепленная к своему седалищу, устроенному в богатом берлине, который везут
четыре лошадиные мумии веревочными постромками; она боится малейшего толчка,
чтобы душа не вылетела из нее вон. Думаю, что и в соседней карете, со
взводом прислуги в нарядной ливрее на запятках, барыня, разряженная, как
жар-птица, при каждом ухабе дрожит не менее старика, - не за душу свою -
кажется, душонки-то и нет у нее, а за свои соколиные брови, за жемчуг своих
зубов, за розы и перловую белизну лица, взятые напрокат. Тут найдете в
экипажах живые колоды карт, живые корзины с цветами, свежими и поблекшими,
простыми и расписными, индейских петухов, ветвистых оленей и прочее и
прочее, что и ныне можете найти на всяком съезде. Какая смесь вкуса с
безвкусием, блеска с чернотою, великолепия с недостатком! Настоящая вывеска
необразованности тогдашнего времени! Только два-три экипажа вполне
щеголевато снаряжены, и в числе их карета Волынского. В ней сидит супруга
его, счастливая, гордая им, только им и - разве плодом любви их, который
носит под сердцем. Какая мысль блеснула в голове ее и Мариорицы; что
почувствовали они, когда издали взглянули друг на друга в первый раз? Уж,
верно, не Наталья Андреевна завидовала участи княжны, сидящей с государыней.
Сам Волынской разъезжает на санях, чтобы удобней распоряжать всеми частями
праздника.
Однако ж внимание, господа и госпожи! Не заглядывайтесь так на
прекрасную, бледную княжну Лелемико и пригожую супругу кабинет-министра.
Знаю, что обе загляденье. Одною, говорите вы, любуетесь, как звездою любви
на роскошном ложе неба, как обольстительною девою, которая должна украшать
рай Магометов: все помыслы о ней - соблазн, грех, бессонница, видения,
бунтующие кровь вашу. Другою восторжены вы, как Мурилловым {Прим. стр. 268}
идеалом, на который, кажется, боишься глядеть не душевными очами, которого
взгляд соучастия дает крылья, чтобы лететь на небо христианское. Знаю, что
вы колеблетесь, кому из них отдать золотое яблоко; но теперь не время играть
роль Париса. Итак, прошу внимания, господа и госпожи!
В голове шествия - рота гвардейцев; треугольные шляпы солдат украшены
еловыми и дубовыми ветвями, у офицер лаврами - так ходили они, возвратившись
из славного турецкого похода. Проходя мимо императрицы, они приветствуют ее
громким "виват!".
Вот выступает огромный слон - сильное, мудрое животное из числа
четвероногих, которое, однако ж, повинуется, как вы видите, маленькому
двуногому животному, может быть и довольно глупому. Но этот простачок
получил от одного лукавого выскочки из своего рода талисман - молоток,
которым он, сидя на его хребте, долбит силача и мудреца в голову и управляет
им как хочет. Тяжело выступает слон в теплых котах. Но каких это двух
зверьков везут на спине его в огромной железной клетке, утвержденной к ней
подпругами? Народ, несмотря на присутствие императрицы, встречает их
радостными восклицаниями, хохочет, плещет руками. Поезжай они на слоне и не
в клетке, народ не посмел бы смеяться! Эти зверьки, судя по образу их,
человеки. Один - Кульковский, другой - супруга его, бывшая Подачкина и
барская барыня. Кланяйтесь им, господа и госпожи, и поздравляйте их со
вступлением в законное супружество. Они едут из церкви на свадебный обед,
провожаемые многочисленным поездом. Напыщенные, как лягушка, собиравшаяся в
быки {Прим. стр. 269}, сидят они друг против друга в богатых креслах. Штоф,
бархат, золото, вспыхивая от луча солнечного, сквозят через железные прутья
клетки, муфты придают новобрачным высокую степень кукольного барства. Есть
чем и похвалиться: от Баязета {Прим. стр. 269} до них еще никто не езжал в
таком чудесном экипаже; а Баязет, как вы изволите знать, был не мелкая спица
в колеснице мира - легко сказать, султан!
Любезная старина! завидная старина! Увы! теперь не повезут человека в
железной клетке!..
С какой высоты смотрят новобрачные на толпу! Все мало и низко перед
ними. С каким самодовольством озираются они! Не для них ли съезд двора,
стечение всего Петербурга? Для них собрание всей России - все диковинки,
нигде еще не виданные! Особенно торжественна госпожа Кульковская: ей
пожаловано богатое приданое, хоть бы невесте Миниха; она уж столбовая
дворянка, может покупать на свое имя крестьян и колотить их из своих рук;
мечты о столе царском, где сядет рядом с женою Волынского, бывшею своею
барынею, о пирах и более о наказаниях, которые будет рассыпать, кружат ей
голову. Осмелься кто из ее крестьян пискнуть перед ней: кликнула - заплечный
мастер садится на облучок ее повозки - летят, приехали, и по ее мановению,
без дальнего суда, расправа готова. Все дело нескольких целковых и власти
боярской. Чудные времена, славные времена!.. Госпожа Подачкина опьянела от
восхищения, и ей не верится, что она на такой высоте почестей и могущества.
Глядите, глядите, что за странный поезд тянется за экипажем
новобрачных! Честь первых за ними принадлежит остякам, или, лучше сказать,
оленям, на которых они едут. Красивые животные дрожат и упираются; от страху
по шерсти их перебегают тени. За ними новгородцы на паре козлов,
малороссияне на волах, чухонцы на ослах, татарин с своею татаркою, на
откормленных свиньях, на которых посадили их, чтобы доказать, как можно
преодолеть натуру и обычаи. Тут и рыжеволосые финны на крошечных конях,
камчадалы на собаках, калмыки на верблюдах, белорусцы под войлоком колтуна,
зыряне, которых честность могла бы поспорить с немецкою, ярославцы, взявшие
верх на этой человеческой выставке статью, красотою, щегольством наряда, и
так далее, все сто пятьдесят разноплеменных пар, каждая в своем народном
костюме, на отличной паре животных, в различных санях и салазках. Блеянье,
лай, мычанье, рев, ржанье, звон бубенчиков и колокольчиков - какая чудная
музыка при этом диковинном поезде! Опять скажу, только в России можно было
составить такой богатый этнографический праздник. На одной площадке
собрались весь север Азии и почти весь восток Европы: для этого стоило
только русской царице махнуть платком из окна своего терема.
По воле государыни поезд сделал два оборота на Луговой линии и тянется
к манежу Бирона. Там приготовлен обед для новобрачных и гостей. Стол накрыт
на триста три куверта. Музыка, составленная из труб, гобой и литавр,
встречает поезд. Садятся за стол чинно, парами, в том порядке, в каком
ехали, - разумеется, князь и княгиня свадьбы на переднем месте. Перед каждою
парою поставлено национальное ее кушанье.
Государыня с своею свитою расположилась на возвышении под балдахином.
Около нее составляется блестящая гора дам и кавалеров.
За обедом Тредьяковский громогласно произносит стихи "собственной
работы":
Здравствуйте женившись, дурак и дура,
Еще... тота и фигура!
Теперь-то прямое время вам повеселитца,
Теперь-то всячески поезжаным должно беситца.
Ну Мордва, ну Чуваша, ну Самоеды!
Начните веселье, молодые, деды!
Балалайки, гудки, рожки и волынки!
Сберите и вы бурлацки рынки.
Ах, вижу, как вы теперь ради!
Гремите, гудите, брянчите, скачите.
Шалите, кричите, пляшите!
Свищи весна, свищи красна!
И так надлежит новобрачных приветствовать ныне.
Дабы они во все свое время жили в благостыне;
Спалось бы им да вралось, пилось бы да елось.
Здравствуйте ж женившись, дурак и дурка,
Еще... тота и фигурка! {Прим. стр. 270-271}
Государыня рукоплещет, именует Василия Кирилловича придворным пиитом,
и, по приказанию ее, все ее окружающее осыпает певца рукоплесканием. Он
встает, изнемогший под бременем своего торжества. Два пажа берут его под
руки и сажают на противный конец стола, где для него поставлен особенный
куверт под беседкою из веников. Ему одному нет пары; он единствен. Во время
обеда служат ему пажи - честь, равняющая его с Шапеллем {Прим. стр. 271},
если не с Тассом {Прим. стр. 271}.
Обед кончился, начинаются пляски, каждая пара свою национальную. Там
плывет лебедкою русская дева, и около нее увивается соколом ее товарищ; за
ними ломаются, как одержимые духом, в шайтанской пляске; далее пристукивают
казачка или выкидывают журавля. Тут мчатся степным вихрем цыгане: "Эй, жги,
говори! эвое, эван!", и взоры исступленно-красноречивы, и каждая косточка
говорит, каждая жилка бьется, и грудь дышит бурею любви. Но что с княжною
Лелемико?.. Она бледнеет. Пляшущая цыганка не мать ее, но ее напоминает, и
это напоминание леденит все существо Мариорицы. Она старается укрепиться,
ищет взорами Волынского, находит и оживает. Между тем цыгане пролетели,
голос их отдается слабее и слабее, наконец совсем замирает. Новые пары,
новые пляски и голоса! И страх и грусть Мариорицы промчались, как мимолетные
видения.
Великолепный балет! Испытайте задать на подобный, господа директоры
театров!..
Пир кончен, и новобрачные с своим пестрым многочисленным поездом
отправились в прежнем порядке в ледяной дом. Здесь, при звуке труб, литавр и
гобой, под хор козлов, быков, собак и ослов, высадили их из железной клетки
и отвели с подобающею честию в спальню, где и заперли. Поезд распущен.
Часовые приставлены к дому, чтобы влюбленная чета не могла из него
освободиться. Каков алтарь Гименею?.. На что ни садятся, к чему ни
прикасаются, все лед - стены, брачное ложе, утварь, отвсюду пашет на них
холод, ближе, теснее, наконец душит, костенит их. Несколько минут утешает их
огонь в ледяном камине, на ледяных свечах; но этот фосфорный огонь не греет
- вот и он слабее перебегает по ледяным дровам, цепляется за них, бьется
умирая, исчезает... Холодно, мрачно, как под землею! Сердце замерло. Сначала
молодые силятся побороть холод: то бегают взад и вперед по комнате, пляшут,
кривляются, то кувыркаются, то колотят друг друга. Смех, да и только!.. Нет
более сил выдерживать. Стучатся в дверь, стонут, умоляют часовых выпустить
их, припадают заочно к их ногам, клянутся по гроб не забыть их благодеяний,
обещаются озолотить их. Ничто не помогает. Отчаяние берет верх. От мольбы
переходят к проклятиям: все проклинают, что только носит имя человеческое;
ломают и уничтожают все, что могут разломать и уничтожить, силятся разрыть
стену... наконец, предавшись отчаянию, садятся на
...Закладка в соц.сетях
