Жанр: История
Басурман
... здесь восток... настоящий восток, вы меня
понимаете...
- И, вероятно, ошиблись, - перебил Антон, покраснев, как молодая
девушка. - Слышно, здесь запирают женщин, и для мужчины невозможна победа,
каким бы ни обладал он даром обольщения.
- О, не думайте этого! - воскликнул переводчик с улыбкою
самонадеянности. - Гм! мы имели случаи... Но в этих делах надо быть
скромным. Самые обычаи не так строги, как рассказывают у вас. Во-первых, на
пирушке хозяйка, по приказанию мужа, всегда угощает гостей; она обязана
целовать их. Тут упоительные взгляды, крепкие меды - отсутствие мужа в
другие города, по делам торговым и на войну, - и не один Парис, хоть бы наш
брат, был причиною лютых, сердечных пожаров. Как водится, женщина везде
женщина: таинство любви еще более подстрекает ее...
- Но девушки здешние? Они, конечно, не имеют случая видеться с
мужчинами.
- Явно нет, а для тайных свиданий всегда находят случай. Водят хороводы
в садах, а в садах есть заборы, а в заборах есть щели, сквозь которые можно
поговорить и даже сорвать поцелуй. Немая беседа из окошка светелки, там
преданная мамушка, услужливый дворник, задобренный пес, и сама калитка
затаит свой голос, чтобы помочь любви. У нас, я хочу сказать, у вас, в
Германии, замки и покрепче здешних теремов и стражи понадежнее здешних
дворчан, да и тут Купидон делает свое. Поверьте, высокопочтенный господин,
его владычество там и сильнее, где женщин держат за замками. Русские песни
всего лучше это доказывают. Надо вам заметить, я собираю их и уже написал к
ним целый том предисловия. Мимоходом признаться, перелистывая его,
удивляюсь, как мог я так хорошо написать, и от восторга рыдаю над своим
детищем. Но я говорил о песнях. Вот именно в них видите: то лихие соседи
подметили свидание любовников, то намутили отцу и матери; в иной песне жена
хочет потерять своего старого мужа, в другой жалуется на неверность, в
третьей оставляют отца и матерь для какого-нибудь молодца-разбойника - везде
любовь женщины, готовой на трудные жертвы, везде разгулье и молодечество
мужчин. Хотите ли живых примеров?
- О, это уж лишнее!
- Нет, позвольте, я только намекну... извольте видать, и мы посвящены в
некоторые таинства... Вот, недалеко ходить, вдова Селинова. Видите дом
соседский, при спуске Константино-Еленовской улицы. Вдовушка без ума от сына
вашего хозяина.
- Не от того ли статного, гордого молодца, который стоял у других ворот
хозяйского дома?
- Да, этого прекрасного мужчины, сказал бы я, если б не портил его
высокий рост.
Антон усмехнулся; но, боясь оскорбить рассказчика, сделался по-прежнему
внимателен. Переводчик продолжал:
- Если бы скромность не велела мне положить палец на уста, мы могли бы
передать вам много занимательного из здешних шашень. Мы таки знаем
кое-что... мы вхожи в домы бояр, видаем и жен и дочек их. Но прошу наперед
заметить, для получения милостей тех и других надо перейти в их веру.
- Поэтому я никогда не буду пользоваться их благосклонностью, - сказал
Эренштейн. - Как же вы?
- Виноват, я окрестился по-здешнему. Чтобы русский вас любил, это
условие необходимо. Без того прослывешь басурманом, латынщиком, нехристом,
хоть бы вы были самым лучшим христианином; вас будут бегать и гнушаться, вот
точно как в Индии париев. Где эта Индия, хоть убейте, не могу вам объяснить,
а сказывал мне о ней русский путешественник Афанасий Никитин. Я буду иметь
честь вам его представить. Там, извольте видеть, есть часть народа, которых
называют париями; эти парии из рода в род презренны всеми, в загоне, в
унижении у всех, так что прикосновение к ним есть уж беда; их бегают, как
прокаженных. Вот здесь именно, на такой степени, иноверцы. Только под
грозною защитою великого князя остаются они в безопасности. Напротив,
иноземец, принявший здешнюю веру, в большой чести и любви у русских.
Хотел Антон перебить его, чтобы спросить подробнее о состоянии
иноземцев на Руси; но книгопечатник не останавливался и продолжал печатать
свои вести не хуже цилиндрического станка.
- Но я, кажется, отдалился от своего предмета. Возвратимся к
хорошеньким женщинам: виноват, это моя слабая сторона, моя ахиллесовская
пятка. Итак, я говорил о вдове Селиновой. Приятель, друг ее, как хотите
назовите, не совсем ей верен. Удалец познакомился недавно... с кем бы,
думали вы?.. с гречанкой Гайде, а Гайде - как бы вы думали? - ни более ни
менее, как возлюбленная Андрея Палеолога, греческого царя и деспота
морейского {Прим. стр. 93}, шурина великого князя. Вот в какие сани русачок
садится!.. Видите, тут надо почаще ощупывать свою голову, цела ли на плечах.
Кстати заметить вам, русский и любит махать туда, где опаснее. Мы, немцы,
рассчитываем и гадаем, как перепрыгнуть ров или яму, а он уж на том краю или
сломал себе шею. Гайде, сказал я, гречанка, а я не сказал вам, как она
хороша. Тьфу ты пропасть, где такие красотки родятся!.. (Глаза Варфоломея
необыкновенно заблистали и запрыгали.) Подумаешь, прости господи, сам черт
выливал ее в какой-нибудь дьявольской форме и всыпал ей в черные очи своего
адского пламени. Так и мутят душу и гоняются за вами во сне. Прекрасна,
дивно прекрасна! Однако ж я знаю одну московитянку, еще пригожей Гайды, -
десяти гречанок не возьмешь за нее. И как бы вы думали, где б она жила?
Здесь, в доме, в терему, над вашей головой. Дочка вашего хозяина! Ну,
почтеннейший господин, у ней звезды вместо очей, щеки - пылающая заря, а
губки... губки... (тут рассказчик стал в тупик, щелкал пальцами, хватал за
воронку своего носа, но прибрать никак не мог чего-нибудь подобозначащего к
губам красавицы; махнув рукой, он принялся описывать далее)... русой,
шелковой косы ее, право, стало бы, чтоб вас, молодца, опутать, а ножки ее на
один глоток... Слышите ли? тук-тук над вами... это она касается пола своими
ножками... прислушайтесь, какое очарование!
Вздохнув, Варфоломей послал от своих выпуклых губок поцелуй наверх.
- А как зовут ее? - спросил, улыбаясь, Антон.
- Анастасия, если хотите нежнее, Настенька.
- Что ж? тут как?.. успехи есть?
- О, и подумать грех! До нее высоко, как до солнышка. Сказать про нее
худое язык не поворотится. Горда и сурова, будто королева. Сердце Иоанна
молодого и назначило было ей великокняжеское место, да судьбы расположили
иначе...
Дверь распахнулась, и появление двух новых лиц подсекло рассказ
цитерского вестовщика {Прим. стр. 93}, который был не без занимательности
для Эренштейна.
- Сам Фиоравенти Аристотель, - сказал переводчик и спешил встать с
своего места.
* ЧАСТЬ 2 *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ХУДОЖНИК
Они были поэты, и их вымыслы были так возвышенны, что они сами
страшились их и пали с трепетом пред своими творениями.
Н.Надеждин
- Антонио! милый Антонио! названый сын моего брата! какие боги занесли
тебя сюда? - восклицал художник, обнимая приезжего.
Это был высокий мужчина пожилых лет; с головы его бежали в изобилии
черные с проседью волосы; вдохновение блистало в глазах; на высоком челе,
этом престоле ума, заметно было небольшое углубление - след перста божьего,
когда он остановил его посреди творческой думы на помазаннике своем: доброта
просвечивала во всех его чертах.
- Хорошо ли приехал? Здоров ли? Доволен ли своим жильем? Не надо ли
чего? - Эти вопросы, один за другим, сыпались от излияния горячей, любящей
души так скоро, что Антон не успевал отвечать на них. - Сколько лет не видал
тебя! Я знавал тебя еще малюткою - вот ты был немного повыше моего...
Андреа! - прибавил он, обратясь к своему сыну, который до сих пор неподвижно
стоял у дверей и наблюдал в каком-то умилении, с каким-то восторгом свыше
его лет, приятную сцену свидания своего отца с незнакомцем. Голубые, умные
глаза его горели непостижимым участием к Эренштейну.
- Андреа, - продолжал художник, - что же ты стоишь как вкопанный? что ж
не обнимешь нашего Антонио? Он также мой сын - ты будешь ему меньшим братом.
И мальчик бросился с чувствами на грудь названого брата. Антон принял
его в свои объятия и целовал в голову.
- Ты будешь любить меня, милый Андреа; не правда ли?
- Я уж люблю тебя, Антонио!
Между тем Аристотель дал знать маленькому чиновнику межеумочного
разряда, чтобы он оставил их одних; присутствие нечистого создания
расстроивало их союз. Это было немедленно исполнено с таким проворством и
ловкостью, что Эренштейн не заметил, как он ускользнул. В этом случае и
коротенькая ножка, вместо запятых, делала исполинские восклицания, боясь
задержать своего повелителя.
- Письмо от моего второго отца, - сказал Антон, подавая его художнику,
- в чаду ваших дружеских ласк, я едва не забыл отдать его.
- Письмо было такого содержания: "Вот сын моего сердца; заступи меня у
Антонио, любезный друг: сказал бы я просто, без всяких объяснений, посылая
его к тебе. Но он так чудно поставлен на земле, его жизнь так чрезвычайна,
что я, скрывая его под твое крыло, должен объяснить, чего ожидаю от тебя при
этом случае. Дитя судьбы, юный, неопытный, такой же пламенный мечтатель, как
и ты сам, в стране отдаленной, дикой, о которой имя только недавно дошло до
нас, он уже по этим правам более другого имеет нужду в дружеских попечениях
твоих и сильном покровительстве. Ты любишь меня, горячо сочувствуешь всему
прекрасному и, конечно, полюбишь моего Антонио. Не хвалюсь его образованием:
я его образователь. Не хвалю тебе возвышенности его ума: ты сам это увидишь.
Сердце его чисто, сбереги, мой друг, тайник этот, в который могут глядеться
ангелы. Боюсь только одного: душа его так распаляется при мысли о высоком, о
благородном, что заставляет его пренебрегать собственною пользою, всеми
выгодами жизни. Мне ли тебе говорить! Старайся охладить его кипучие порывы -
тебе, который мечтами и сердцем такой же пламенный юноша? Помни, мой друг,
месть моя отняла у него знатный род, богатства; один господь знает, чего не
отнял я у него и что дал ему взамен, и вознагради за меня Антонио своею
любовью, которая для него очень, очень дорога, дороже, нежели предполагать
можешь.
Вот тебе ключ к этой загадке.
Когда я увез Антонио годовым ребенком, восторг мой был восторг тигра,
который выхватил свою жертву из круга охотников, ходивших на ловитву его. Я
поклялся сделать из моего питомца лекаря, и тогда провозгласить его бароном
Эренштейном. Пока не выполнил я своего обета, все содействовало его
исполнению: и сердце, переполненное местью, и любовь матери, и холодность
отца. Но когда мой Антонио сделался лекарем наукою и практикой, сердце мое,
побежденное его душевными качествами, любовью к нему, оттолкнуло от себя
гласность мщения, которою я хотел оклеймить гордого барона. "Кто давал тебе
право, - говорил тайный голос, - наказывать безвинного за виноватого? Твой
ли это человек? Какими деньгами, какими победами купил ты его? Его отец мог
быть твоим по правам мести; но сын тебе ничего не сделал. Разве из себя
самого хочешь создать судьбу?.." Повинуясь этому тайному голосу, я ограничил
свое мщение только тем, что написал к барону: "Ваш сын лекарем - не угодно
ли вам его к себе?" Между тем, посылая мое письмо через верного человека,
винюсь тебе - я дрожал, чтобы барон не образумился, чтобы совесть и природа
не заговорили в нем сильнее честолюбия и... он не отнял бы у меня моего
Антонио, не разрушил бы очарования всей его жизни. О! тогда отплатил бы он
мне местью за месть. Но я вскоре успокоился. Нашлось существо, созданное по
образу и подобию божию, носящее имя христианина, которое... поверишь ли?.. и
говорить язык не двигается... нашелся отец, который отказывается от сына! И
потому отказывается, что этот сын, если и перестанет быть лекарем, все-таки
был лекарем. Во всем виден барон!.. Как теперь смотрю еще, стоит передо мной
этот господчик на коленах, в слезах, и умаливает, чтобы я не брал его сына,
годовой кусок баронского мяса. Бездушный человек!.. На его месте я исполнил
бы клятву, данную итальянскому врачу, но отдал бы сына мертвого или
мертвому. Теперь, когда это дитя получило душу, просвященную религией и
наукою, когда оно образовано, конечно, лучше, нежели бы было в своем дому,
между рабством челяди и спесью родителя; теперь предлагаю ему это сокровище,
которым могли бы гордиться князья империи, - и барон приказывает мне сказать
через доверенного человека, что у него нет сына. Об этом, - прибавляет он, -
знает император, двор, светские и духовные власти, и, если нужно отвергнуть
клевету, так он надеется на защиту их. В жестокое доказательство, что он
навсегда лишил Антонио прав на сердце, имя и достояние родительское, он
усыновляет Поппеля, сына умершей сестры, который воспитывался у него в доме
вместе со вторым его сыном Фердинандом. Император, сожалея, что он не имеет
детей, одобрил его желание и утвердил выбор; в знак же своих милостей почтил
племянничка саном рыцаря. Таким образом, барон связал себя и на будущее
время. Нельзя ему перешагнуть через слово императоpa. Если ж, - приказывает
он сказать мне, - вздумаю распускать слухи, что у него сын лекарем, так он
найдет способы заключить этого сына в такое место, где пленник, конечно, не
подаст о себе голоса.
В былое время, мощный телом и духом, я потягался бы с гордым бароном и
жестоким отцом. Но теперь гляжу в гроб, мщение мое уступило привязанности к
моему воспитаннику; убежден также, что Антонио, узнав о своем рождении, сам
не захочет неволею в сынки и наследники, и я радовался, что попыткою у отца
его очистил несколько свою совесть, исполнил желание матери и приобрел, как
бы во второй раз, своего Антонио. Все мы вошли в круг прежних своих надежд,
обязанностей и назначения.
Переговоры мои были в ходу, когда я получил от тебя письмо, которым
просишь отыскать врача ко двору московитскому. Узнав содержание этого
письма, Антонио с восторгом вызвался занять предлагаемое место. Имея другие
виды для него, я сначала наотрез отказался. Но когда получил ответ от
барона, когда вслед затем аноним уведомил меня, что если прозвание
воспитанника моего не будет переменено, в таком случае его ожидает
заключение. Склонить Антонио о перемене имени я не мог надеяться по
врожденной гордости его и твердости характера, да и почитал недостойным ни
его, ни меня даже разговор об этом. Смерть барона могла еще развязать
роковой узел. Между тем мысль, что монастырь, башня, подземелье могли быть
его уделом, пугала меня. Ты знаешь, как это легко сделать в Италии, в наше
время, когда на вес золота покупаются головы, более знаменитые. Вслед за тем
мне уж дано знать верными людьми о покушении на свободу Антонио. Опасения
изменили все мои планы, и я благословил его на дальнее путешествие.
Старость, немощи, тяжесть грехов сделали меня таким робким, я так люблю его,
что готов даже согласиться навсегда расстаться с ним, если можно будет
утвердить его благосостояние в Московии, за которое ты наперед ручаешься. По
первому письму твоему и в случае согласия Антонио, я тотчас переведу туда
все мое имущество, а сам окончу дни в монастыре. Едва ли не половина жизни
моей была тяжкий, ужасный грех - удовлетворение мести. Пора думать о
будущности.
Как счастлив Антонио своими мечтами! Чудное дитя судьбы, он в
совершенном неведении о том, что для него делается и как о нем хлопочут! Он
не знает ни о знатности и богатстве своего отца, ни о том, что этот изверг
отказывается от него. Счастливое неведение! пускай в нем и остается. Это
житель рая, пока он не вкусил запрещенного плода. Наша обязанность оставить
его в этом очаровании.
Вот почему, любезный друг, передавая тебе сына моего сердца, передаю с
ним и свои опасения, и свои надежды, и его судьбу. Помни, я должник у него
весь, душой и телом, здесь и на том свете".
Пока Аристотель читал письмо своего брата, молодой лекарь беседовал с
Андрюшей, сидя у стола и окружив одною рукою гибкий, величавый стан малютки.
Несмотря на расстояние лет, между ними установилась с того времени
постоянная дружба.
- Оба сюда, дети мои, сюда, к сердцу моему, - сказал художник со
слезами на глазах, прочитав письмо, и прижал их обоих к груди своей.
Снова расспросы и рассказы о жизни молодого Эренштейна, о воспитании
его, о посещении всемирного города, о надеждах, которые повлекли его на
Русь. Художник то платил этим рассказам дань слезами, то, воспламенясь
любовью к прекрасному, пожимал с восторгом руку лекаря; иногда качал
головой, как бы не совсем уверенный в исполнении высоких надежд его. Но эта
боязнь, эти сомнения были мгновенны. Огонь, горевший в груди Эренштейна,
скоро сообщался вновь душе художника, и Аристотель, забывая горькие опыты,
присоединял свои мечты к его мечтам, созидал с ним храмы науки, любви к
человечеству, всему прекрасному, и обещал Антону помогать ему во всем. С
особенным удовольствием слушал Андрюша их разговор и с какою-то гордостью
смотрел то на своего отца, то на любезного немца, как он называл Эренштейна.
С своей стороны, Эренштейн, любуясь его умною наружностью, читая в глазах
малютки готовый отзыв на спрос его души, наслаждался мыслью, что он
действительно найдет в нем брата. И Аристотель восхищался, как счастливый
отец, смотря на беседу их взоров, изъяснявшую влечение друг к другу, на
ласки, которыми они менялись.
- Худая же была тебе встреча! - сказал Аристотель: - Казнь литвян...
- О, я давно забыл с вами все дурное. Но ты напомнил мне о казни, и в
глазах моих мерещатся эти несчастливцы. Какое жестокосердие!
- Потише, молодой человек!.. Гром с неба также убивает, превращает села
в пепел, но и растворяет воздух для доброй жатвы: ропщешь ли за то на небо?
Частное зло ничтожно, когда спасается целое. Не могу тебе удовлетворительно
сказать, но думаю, и казнь литвян полезна не для одной личности Иоанна. Не
ослабляет ли она происков Литвы, опасной соперницы Руси? Подозрениям
великого князя есть основание. Во-первых, слабость всегда подозрительна, а
Иоанн не успел еще так укрепиться, чтобы не бояться за твердость
сплачиваемого им здания. Во-вторых, возрастающей силе Руси соседи ее стали
завидовать не на шутку, и нет способов, тайных и явных, позволенных и
непозволенных, которых бы они не употребили, чтобы сокрушить ее в лице ее
государя. Здесь видна тотчас цель строгих мер, убеждение в справедливости
их; здесь наказания делаются явно, без всяких утонченностей. Иногда Иоанн
играет втемную... но как не простишь ему этих сокровенных ходов, когда во
всех последствиях видна польза его государства? Какое жестокосердие,
говоришь ты, взглянув на казнь литвян! Но разве скорее извинишь, что
делалось и делается в нашей Италии? Разве легче огня в железной клетке ужасы
и жестокие насмешки над человечеством, которых ты нагляделся в мелких
княжествах Авзонии? Посмотри, что делается в Испании: там учреждена какая-то
инквизиция, которая по одному доносу купленного шпиона валит жертвы на
костер и сожигает их крупным и мелким огнем. Не оправдываю нигде
жестокостей; но если они в землях просвещенных не дают отдыхать
окровавленной секире, так извинительней в Московии...
- Готов сдаться на твои доказательства, - сказал лекарь, - особенно
когда вспомню, чего насмотрелся в Милане и Риме. Позволь, однако ж, заметить
мне: ты защищаешь все здешнее так горячо, как будто Московия твое
отечество...
Легкая краска выступила на лицо Фиоравенти Аристотеля. Казалось, он
готовился рассказать исповедь своего сердца; но озабоченный присутствием
сына, который не должен был слышать ее, предложил ему узнать о здоровье
синьорины Анастасии.
- Она такая добрая, милая девица, - прибавил Альберти, - так тебя
любит.
Малютка тотчас понял, что его присутствие мешает искренности беседы, и
спешил вырваться из объятий нового брата, дружески ему кивнув.
- Знаешь ли, Антонио? - примолвил он, оставаясь у дверей. - Синьорине,
к которой я теперь иду, сказали, что ты с рогами и с какой-то ужасной харей.
- В самом деле? - сказал, краснея, Антон. - Постарайся ж разуверить ее.
- Я уж в этом успел. Расскажу после, как все было.
С этим словом плутоватый мальчик выпорхнул из комнаты.
- Ты, может быть, удивляешься, - сказал Аристотель, - что мой Андреа не
чужой здесь, в доме. Прибавлю, спальня девушки и божница [образная. (Прим.
автора)] хозяина ему равно доступны. Иностранцу? Латынщику? - заметишь ты,
имев уж случай испытать отвращение, которое питают русские ко всем
иноверцам. Нет, сын мой, сын итальянца, ревностного католика, не иностранец
в Московии, он настоящий русский, он окрещен в русскую веру. И это по
собственному моему желанию, без всякого принуждения какой-либо власти.
- Я думал, что книгопечатник Бартоломей...
Молодой человек не договорил; Аристотель прервал его:
- То есть ты думал, что он один способен на такие перемены. Не стыдясь,
говорю: я то же сделал с моим сыном. Видел ты его, моего Андреа? Понял ты
это дитя, это сокровище, которое дал мне бог, этот завет жены, и какой, если
бы ты знал!.. Фиоравенти его отец, Фиоравенти гордится им, как одним из
лучших своих созданий. Да, одним... потому что есть другое, которым -
стыжусь тебе сказать - дорожу выше всего. Я самолюбив, эгоист, готов для
своей славы, для своего имени жертвовать бог знает чем; одним словом, ты
узнаешь меня короче - я безумец... Но в безумной любви моей к себе я не
забыл сына, я подумал и о благе его. Не скрою от тебя, мой друг, Московия
должна быть моим гробом: это закон необходимости. Я нужен царю ее. Инженер,
литейщик, кирпичник, каменщик, зодчий, я все для него; и нет сил, которые
исторгнули бы меня отсюда, нет чародейства, которое помогло бы мне
возвратиться в отечество мое, пока не явятся люди, способные меня заменить.
А они бог весть когда будут!.. Великий князь осыпает меня своими милостями,
жалует своею казною, ласкою, приязнью; знаменитые полководцы его, высшие
синьоры, не смеют входить к нему без доклада - я это делаю во всякое время;
взор, которого дрожат сильнейшие, еще ни разу не обращался на меня с гневом.
Но этот же великий князь, этот милостивец и друг, окружил меня такою
железною сетью, сквозь которую я не могу прорваться; каждый шаг мой, каждое
действие мое ему известны. Зная свою участь, я решился посвятить ему свою
жизнь, свои дарования. Может быть, я сам не против этой необходимости, может
быть, я сам искал ее. Пускай Московия будет моим гробом, лишь бы над этим
гробом поставил я себе памятник, которому некогда просвещенные народы придут
удивляться! В этом создании я всего себя положу, и свое отечество, и свои
знания, и жизнь, и вечность свою. Но сын, которого завещала мне жена, сын,
которого я сам так много люблю... я и о нем забочусь. Великий князь за мои
заслуги поклялся не оставить мое дитя, когда меня не будет. Он ласкает его и
теперь, как не ласкает детей своих. Я хочу, чтоб Андрей Аристотелев был
полководцем...
- Почему ж не художником по наследству?
- Почему, почему?.. Вот видишь, и тут есть безумное самолюбие!.. Я
хочу, чтобы в свете был один Фиоравенти - художник. Да, да, узнаешь меня
короче, молодой человек! Не одну юность сожигают огненные мечты! И под этим
пеплом (он указал на свои седые волосы) кроется, может быть, волкан
неукротимый... Но обратимся к сыну. Зоркие глаза Иоанна прочли в душе моей,
и Иоанн называет моего Андреа своим полководцем, беседует с ним о ратном
деле, разжигает его молодое сердце славою воинскою, а сыновьям своим строго
наказывает, на помин души его, не забывать отцовского воеводу. Хорошо, думал
я, умру - так он будет богат, в милости у царей русских; но какими глазами,
каким сердцем станут смотреть на иноверца, на басурмана, при дворе будущего
великого князя бояре, духовные, народ? Меня охраняет теперь от их ненависти
и презрения имя строителя церковного, необходимость во мне; теперь меня и
других иноверцев охраняет еще грозная воля Иоанна, перед которой все падает
- и люди, и судьба. Но властители с таким согласием всемогущего ума и воли
родятся веками. Кто поручится за будущее?.. К тому ж я хочу, чтобы и без
насилия власти любили моего Андреа... хочу, чтобы все русское, все
состояния, народ окружил его приветом, как родного, как соотечественника.
Тогда может он подняться высоко... Недолго думал я. Андреа принял русскую
веру; крестным отцом был ему Иоанн младой: он же будет сыну моему отцом,
когда меня не станет.
- Прости ж мне за необдуманный упрек. Понимаю, я мог бы сделать то же
для блага милого, дорогого сердцу существа. Но... теперь другой вопрос. Не
сочти его дерзостью молодого человека, которого все права на твое
снисхождение в одном имени воспитанника твоего брата, прими этот вопрос
только за знак любви к прекрасному. Скажи мне, каким великим памятником
зодчества в Московии хочешь передать свое имя будущим векам?
Покраснел снова художник, пожал с восторгом руку молодому врачу и с
трепетом губ, пояснявших его душевное волнение, отвечал:
- Да, ты поймешь меня, молодой человек! Твой приезд в страну дикую, на
краю Европы, без видов корысти, из одной любви к человечеству, есть уже
свидетельство прекрасной души. Цель моя также выполнение идеи высокой,
из
...Закладка в соц.сетях
