Жанр: История
Земляк ломоносова
...сегда боюсь, выдержу
ли до конца? Строгость у нас прямо монастырская, будто мы не от мира
сего: никуда не ходи, знакомств на стороне не заводи... Да что это
такое? Не люди мы, что ли?
- Тебе с холмогорской закваской это, вижу, нелегко дается, -
усмехнулся в ответ Федоту Гордеев. - А ты знай терпи. Старики говорят:
терпение и труд все перетрут. - Гордеев невесело добавил: - Как бы
только прежде нас самих в Академии в порошок не стерли...
- Вот этого-то и я боюсь, - признался Шубин, перелезая через
высокий забор во двор Академии.
- А чего тебе бояться? - спросил Гордеев, очутившись вслед за
Шубиным на дворе среди поленниц.
- У меня, брат, характер такой, если свистнет надо мной розга, -
в Академии и духу моего не будет. У нас там, в холмогорской округе,
народ на государевой земле за подать трудится, к розгам мы не
привыкли, и с торгов, как телят, людей у нас не продают. Опять же
скажу, не по моему вкусу уроки многие в Академии... Лепи то, чего в
жизни не бывало. Тут я, кажется, с учителями не полажу...
Вскоре выяснилось, что о розгах Шубин беспокоился напрасно.
Прилежание в учении и способности ограждали его от телесных наказаний.
Шубин всегда пробуждался раньше всех в общежитии и, зажегши
сальную свечку, читал ничего не пропуская из того, что требовалось
знать ученикам Академии. Днем все его время занимали лекции, живопись,
лепка.
В класс скульптуры сквозь промерзшие решетчатые окна сумрачно
просачивался свет. Запах дыма от печки смешивался с запахом сырой
глины. Ученики молча копировали африканскую царицу Дидону, сидящую на
костре. Модель Дидоны вылепил сам Жилле и хотел, чтобы ученики ему
подражали. Он ходил вокруг своих питомцев и внимательно следил за их
работой. Дидона многим не удавалась. Ученики, чувствуя близость
строгого учителя, волновались и оттого работа у них не клеилась -
капризная Дидона не поддавалась точному воспроизведению.
Когда Жилле подошел к Шубину и пристально посмотрел на его
работу, он заметил, что Федот лепит царицу как-то неохотно и
хладнокровно. Между тем, статуэтка в его руках оживала.
Профессор сдержанно похвалил Шубина.
В перерыве между уроками Федот подошел к Жилле, окруженному
учениками, и обратился к нему:
- Господин профессор, прошу прощения, но я весьма равнодушен к
царице Дидоне. Позвольте мне к предстоящей ученической выставке
сделать что-либо не из древней мифологии, а по своей собственной
выдумке.
- Разумно ли такое своеволие будет? Не слишком ли вы
самоуверенны? Вам еще надо лепить и лепить с греческих мастеров, -
ответил Жилле, в раздумье оглядывая слушающих учеников.
Федот не согласился с ним, но не хотел и упрашивать его. С той
поры он и Гордеев еще чаше стали тайком отлучаться из Академии. Они
нередко приносили с собой карандашные зарисовки, показывали друг другу
и с горячностью их обсуждали. Товарищам по общежитию было невдомек,
что приятели, отлучаясь из Академии, готовились к первой ученической
художественной выставке. А когда подошло время выставки, Шубин и
Гордеев совместно обратились к Жилле с просьбой разрешить им
приготовить статуэтки по своему замыслу и показать их на выставке.
Жилле подумал и согласился.
- Допускаю как исключение, - сказал он. - Посмотрим, что из этого
выйдет. Заранее скажу: на успех не рассчитывайте.
Но приятели об успехе не задумывались. Им только хотелось
показать свою творческую самостоятельность и доказать, что они могут
обойтись без штампа и подсказа со стороны.
Довольные благосклонным разрешением профессора Жилле, Шубин и
Гордеев с большой охотой принялись за дело. Гордеев уединялся иногда в
закрытые классы и тщательно лепил по своей зарисовке "Сбитенщика со
сбитнем". Пока он над ним трудился, Шубин успел сделать две статуэтки:
"Валдайку с баранками" и "Орешницу с орехами". Статуэтки его (он и сам
это понимал, и Гордеев чувствовал) отличались от "Сбитенщика" далеко
не в пользу Гордеева. И здесь было начало конца их непродолжительной
дружбы.
Зависть к Шубину до поры до времени Гордеев затаил в себе.
На выставке в апартаментах Академии Шубин стоял около входа и
наблюдал за посетителями, подходившими к "Валдайке" и "Орешнице". Им
овладело волнение и беспокойство, хотелось отгадать, уловить
впечатления посетителей, которые с таким недоумением останавливались и
подолгу смотрели на его скромные творения.
Профессор Жилле, высокий, с продолговатым лицом, в кафтане
черного бархата, в кружевном жабо на тонкой длинной шее, расхаживал
тут же. Он приметил Шубина и, подойдя к нему, снисходительно
заговорил:
- Ваши статуэтки преотменно удачны, их замечают, но вряд ли кому
заблагорассудится их приобрести. Такие вещи не в моде. Вы забываете
вкусы публики и веяния Франции.
Федот посмотрел прямо в глаза своему учителю и, ни мало не
смущаясь, ответил:
- Господин профессор, я знаю, пламя костра, подогревающего
Дидону, приятно действует на тех ценителей искусства, которые не
привыкли и не хотят видеть изображенных в художестве "подлых людишек".
Но я и не рассчитываю на успех, я только наблюдаю. Однако посмотрите,
господин профессор, как внимательно рассматривает мою "Валдайку" вон
та миленькая голубоглазая девочка...
Жилле обернулся, посмотрел из-под седых нахмуренных бровей в
сторону девочки и, как бы чему-то удивляясь, пробурчал себе под нос:
- Эта девочка - сестра нашего директора Кокоринова. Она еще
ребенок, и ваши статуэтки, вероятно, привлекают ее, как изящные
безделушки-игрушки...
- Судите, как хотите, - отвечал Шубин, - но я об этих вольных
композициях имею свое мнение и очень сожалею, что господину профессору
мои вещи кажутся двояко: то преотменными, то безделушками...
Профессор что-то хотел ему возразить, но в это время подошел к
ним Кокоринов с сестренкой, облюбовавшей "Валдайку с баранками".
Показывая на девочку, Кокоринов улыбнулся и сказал:
- Вот стрекоза! Осмотрела все ученические работы и просит меня
купить ей эту самую торговку кренделями. Понравилась да и только!
Сколько стоит статуэтка? - спросил Кокоринов, доставая из кармана
кошелек с деньгами.
- Ничего не надо, - смущенно ответил Федот. - Пусть это будет ей
от меня подарок, на память.
Девочка выкрикнула: - Мерси! Спасибо! Благодарю! - и вприпрыжку
побежала к статуэтке.
- Хорошенькая девочка, - сказал Шубин, - пусть потешится! - И
добавил сокрушенно: - Жаль, что "Валдайка" из гипса, такая забава
недолго продержится...
- Верочка не ребенок. Ей уже двенадцать лет, из них семь она
учится и уже владеет французским языком лучше моего. Эту статуэтку она
сумеет сохранить, - ответил директор Академии.
Верочка вернулась к ним с "Валдайкой" в руках. Она торжествовала
и не спускала глаз со статуэтки.
Обе статуэтки Шубина на выставке в отзывах посетителей и со
стороны комиссии получили одобрение. Это его радовало. Но огорчало
другое: с бывшим приятелем Гордеевым у него после выставки сразу же
возникли натянутые отношения. Вспыльчивый и завистливый, Гордеев
выбросил в окно со второго этажа своего "Сбитенщика". Гипсовые осколки
разлетелись по мостовой. Разбилась и дружба его с Шубиным. Если когда
и разговаривал теперь Гордеев с Федотом, то нехотя и смотрел куда-то в
сторону. Товарищи, замечая это, говорили:
- Не быть дружбе, разные они люди, Гордеев - гордец не в меру, а
у Шубина хоть нрав и мягкий, шубной, он товарища словом не обидит, но
в деле никому не уступит.
Однажды, вскоре после первой академической выставки, ученики под
надзором классного наставника целый день осматривали экспонаты в
Кунсткамере, находившейся неподалеку от временных построек и домов,
арендованных Академией художеств. Когда они по выходе из Кунсткамеры
построились по три в ряд, чтобы отправиться в Академию, опираясь на
крепкую палку, подошел Ломоносов. Наставник по просьбе Михайла
Васильевича разрешил Шубину выйти из строя и быть до десяти часов
вечера свободным.
По рядам прошел шепот:
- Ломоносов, Ломоносов! Смотрите-ка, с Шубиным здоровается и
запросто разговаривает...
- Да они земляки, - небрежно сказал Гордеев. - Кабы не Ломоносов,
так Шубину не учиться, резал бы гребешки да уховертки и торговал бы на
три копейки в день!
На Ломоносове был парик и шляпа с широкими полями. Из карманов
поношенного камзола торчали свертки бумаг.
- Ай, дружок, нехорошо! Почему не зайдешь, не поведаешь, каковы
твои успехи? Может жалобы есть? - И, взяв за руку Федота, Ломоносов
повел его к Исаакиевскому мосту. - Пойдем-ка, прогуляемся. Меня
проводишь, город посмотришь и поговорим малость. Так почему же ты не
зашел ни разу ко мне, как в Академию попал?
- Простите, Михайло Васильевич, но я не хотел утруждать вас
своими посещениями и придерживался мудрого правила: приближаясь к
знатным, проси кратко, говори мало и удаляйся поскорей. И еще сказано:
не должно полагаться на вельмож, как не должно полагаться в зимнюю
стужу на теплую погоду. Надо полагаться на себя...
- Но ведь я-то не вельможа! Ученый - да. Имение есть? Да, есть.
Но дух-то человеческий, поморский, никакой ветер из меня не выдует.
Нет, ты меня навещай, навещай!
По дощатому, пологому настилу они вышли на Исаакиевский наплавной
мост. Двадцать барж в ряд стояли поперек Невы, на бревна,
прикрепленные канатами к баржам, ровными рядами были уложены широкие
толстые доски. По ту и другую сторону моста на рейде покачивались
груженые всякой снедью парусные суда. По мосту цепью тянулись подводы.
Дроги и телеги с кладью, двигаясь по пустым баржам-понтонам, грохотали
раскатисто и непрерывно; крики возчиков, топот лошадей - все сливалось
в один гул. И целый день, до развода моста, этот гул стоял над широкой
рекой.
Ломоносов и Шубин вышли на середину моста. Остановились,
огляделись вокруг. Впереди, на площади, высилась нарядная церковь
Исаакия; по сторонам, справа - здание Сената; слева из Невы
полуостровком выпирал каменный редут с двенадцатью пушками. За редутом
- Адмиралтейство, к нему еще не прикасалась рука архитектора Захарова,
и оно смыкалось с Невой, как судоверфь с судами, наклонно стоявшими на
стапелях и почти готовыми к спуску на Неву.
- Я люблю Петербург! - заговорил Ломоносов, положа руку на плечо
Федота. - Он только на восемь лет меня старше, а гляди, какой бурный,
весь в движении и в росте красавец! Шестьдесят лет тому назад, в
Троицын день, Петр Первый, на острове, где стоит Петропавловская
крепость, положил каменную плиту с надписью, говорящей об основании
города. Старики сказывают, будто в тот миг орел кружил над государем и
Петр видел в этом доброе предзнаменование. Наш народ не скуп на
легенды, а быть может, это так и было... Мне недолго жить осталось, но
я вижу город другим, каким он должен быть к твоей, Федот, старости. И
сенат, и адмиралтейство, и дворцы, и улицы многие, и сады, и каналы -
все будет заведено заново, в большем величии и великолепии. На месте
Исаакиевской церкви будет другой огромный собор - самому папе римскому
на зависть. И еще замышляется создать чудный монумент Петру
Великому... Город возвеличится над всеми городами Европы! Тяжело
достанется мужицким плечам, ох, тяжело! Ты, Федот, в Царском селе
приметил, сколько смерть подкашивает людской силы?
- Много, Михайло Васильевич, очень много. Не оберегают мужика, не
дорожат им. Если бы харч хороший да врачевание было, меньше бы людей
гибло.
- Да, а безымянный русский богатырь, не взирая на тяжести, строит
и строит на века...
Разговаривая, они дошли до квартиры Ломоносова. Здесь Шубин хотел
было распрощаться с ученым земляком, но тот крепко ухватил его за
локоть и протолкнул в калитку.
- От ворот поворот только недругам бывает. А ты мне кто? Ну,
то-то же, ступай... да и впредь не обходи мимо.
Шубин повиновался. В дружеской беседе за столом, заставленным
кушаньями и напитками, как свой своему, доверчиво и откровенно, Федот
рассказал Михаилу Васильевичу о своем пребывании в Академии художеств,
об успехе на выставке и попутно не скрыл того, как один приятель из
зависти к нему стал ненавистлив.
- То ли бывает! - грустно усмехнулся Ломоносов. - В наше время
хорошего друга нажить не легко. Зависть, она если в ком заведется,
покоя от нее не жди. Зависть дружбе прямая помеха.
- Да и без друзей жить трудно, - промолвил Шубин. - Недаром
говорится: там, где берутся дружно, не бывает грузно.
- Я пожил на свете твоего дольше и людей встречал, больше, -
продолжал разговор Ломоносов. - Могу тебе такой совет дать, да и
древние философы то же подсказывают, как вести в обществе с друзьями
должно. Ты молод, и путь предстоит тебе дальний. Друзей должно
выбирать с оглядкой, а выбравши и узнав в человеке приверженного к
тебе друга, не смей подозревать его в неверности, будь сам доверчив,
справедлив и откровенен, иначе дружба не мыслится... Спрашиваешь, как
познать доброго друга? Изволь, и это скажу: друг верный познается в
твердости и безупречности и в том еще, что он на правильный путь
всегда тебя наставляет. И еще скажу тебе, Федот Иванович, Питер -
забалуй-город, остерегайся людей негодных, распутных и разгульных,
дружба с таковыми опасна и не нужна...
- Спасибо, Михайло Васильевич, за доброе слово. Буду помнить...
Шубин посидел еще немного, потом взялся за шляпу, и сказал,
кланяясь: - Прошу прощения, Михайло Васильевич, не буду отвлекать вас
больше от трудов полезных и благодарствую...
Но Ломоносов опять усадил его в кресло против себя, заметив, что
до десяти часов вечера времени еще много.
- Так, говоришь, ты на выставку вместо Дидоны "Валдайку"
представил? Озорно, но похвально. Настоящее искусство не должно иметь
границ. Имея здравый смысл, надлежит творить и трудиться сообразно
рассудку. Бойся праздности, а равно и тщеславия, ибо всякий в
праздности живущий есть бесплодный бездельник; тщеславие же враг
рассудка. Правду люби, не досадуй, когда она высказана прямо в глаза.
По делам твоим вижу: через трудолюбие и науки разовьешь свой талант и
вдохновение и достигнешь многого. Но запомни, Друг мой: талантливому
человеку для пользы дела нужно жить воздержанно от соблазнов и быть
здравым. Здоровье - великое сокровище. За деньги оно не
приобретается... За этот год недуг стал одолевать меня. Без палки я
уже не ходок - в костях ломота. Чуть дам мыслям отдохновение, в голову
приходят милые сердцу картины - Холмогоры, Матигоры,
Архангельской-город. Появляется желание путешествовать на Белое море,
а то и далее, к берегам Норвегии. Да послушать бы песен тамошних, да
бывальщин поморских... Эх, старость не радость, как ты рано пришла! А
недруги мои радехоньки знать о моем ослаблении физическом, сплетни в
Академии пускают, дескать, спиртные напитки довели Ломоносова до
болезней! Чепуха и ложь! Пусть они мне скажут, кто из них на белых
медведей, на моржей, на тюленей хаживал?! Кто из этих невоздержных
болтунов в ледяной воде купался?! А я все испытал! Вот откуда недуги
мои проистекают... - Помолчал и добавил более спокойно: - Лет бы
десяток еще пожить, потрудиться на благо родины и потомков наших...
После этой встречи, происходившей весной, Федот Шубин до осени не
видел Ломоносова. Михайло Васильевич уезжал на лето в подаренное ему
именье, состоявшее из двухсот одиннадцати крестьянских душ. В октябре
он был приглашен на торжественное заседание Академии художеств. Ему
присвоили звание почетного члена "Академии трех знатнейших художеств".
Ломоносов выступил с ответной речью.
Шубин видел его тогда последний раз.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Чем дальше учился Федот Шубин в Академии художеств тем с большим
успехом он совершенствовался в скульптуре и портретной живописи. И чем
дальше учился, тем ему было заметнее, что должно стать ему ваятелем,
нужно только стараться, настойчиво и упорно перенимать от учителей
своих все полезное.
В Петербурге Академия художеств существовала всего три-четыре
года; в Париже, откуда прибыл Жилле, Академия художеств, основанная в
1530 году, за двести тридцать лет существования пропустила через свои
классы множество живописцев, скульпторов и архитекторов. Из среды их
вышел целый ряд прославленных художников. Жилле, умудренный
педагогическим опытом, владел стройной системой преподавания и
пользовался уважением учащихся. Младшие ученики на первых порах
занимались бесконечным копированием с гравюр. Затем Жилле переключал
их на лепку фигур и орнаментов, и опять упражнениям не было конца, и
только после того, как были приобретены твердые навыки, допускал
учащихся к работе с натуры. Более способных и одаренных учеников Жилле
выделял, ставил их в особые условия и разрешал лепить композиции по
своему усмотрению, но чтобы это "усмотрение" не выходило за рамки
сюжетов древней истории.
Четыре года учился Федот Шубин в Академии художеств. Он изучил
живопись, скульптуру, языки - французский и итальянский. За успехи в
науке и за скульптурные работы он получил в Академии две серебряных
медали и одну золотую. Последняя награда давала ему преимущество -
продолжать учение в Париже и Риме. Другие ученики стремились достичь
высоких наград за выполнение программных работ на мифологические темы.
Федот Шубин и на этот раз остался верен себе. Он создал барельеф,
изображающий "великого князя Игоря малолетного и его вельможу Олега,
пришедших для отнятия киевского княжества у Аскольда и Дира".
- Ты, Федот, против ветра идешь, - не без упрека говорили ему
товарищи. - Почему бы не угодить вкусам учителей и других знатных
персон?
- А я этого не делаю потому, - отвечал Шубин, - что мои работы
будут смотреть и судить на экзамене не одни французы. А что касаемо
русских персон, то я не представляю себе, кто из них не имеет
чистосердечного пристрастия к историческому прошлому Руси. А потом, -
добавил он, вспоминая чьи-то наставления, - если наша Академия
упражняется в воспитании добродетели, то не лучше ли ради этого
изображать великих людей из истории своего отечества и через это
умножать любовь к родине? Но художественные предметы исторические
делаются не только руками, но и головой, не поразмыслив над историей,
можно легко изуродовать ее лицо.
Перед тем как приступить к выполнению исторического барельефа,
Федот Шубин долго изучал историю древней Руси. Товарищи всегда
дивились способностям и настойчивости Федота и, чтобы чем-то оправдать
свою отсталость, судачили:
- Что Шубин, ему легко и просто, у него за спиной Ломоносов!
Но вот уже больше года прошло с той поры, как Ломоносова не
стало; Шубин оплакал кончину своего великого земляка, но не упал
духом. Он часто вспоминал его добрые советы и мысленно сам себе
отвечал на них: "Упрямку сохраню, тяжести все перенесу, а своего
достигну".
Федор Гордеев в учебе и мастерстве далеко отстал от Шубина,
дружба их давно уже была забыта. Вместе с Шубиным собираться ему за
границу не пришлось. В тот год Академия художеств из всего выпуска
смогла выделить учиться в Париж только троих: архитектора Ивана
Иванова, живописца Петра Гринева и по классу скульптуры Федота Шубина.
Ни с кем так не хотелось Шубину поделиться своей радостью, как с
Михаилом Васильевичем. И не было ни одного дня, чтобы он не вспоминал
о встречах с Ломоносовым. Он из слова в слово помнил его добрые советы
и ясно представлял себе образ великого ученого. Не раз он изображал
Ломоносова кистью и резцом, стараясь запечатлеть облик любимого им
человека, так много сделавшего для отечества. И горестно ему было
вспоминать день похорон Михаила Васильевича. Он, как земляк провожал
тогда Ломоносова, в последний путь. Слезы родственников и друзей и тут
же злорадство в разговорах недругов не выходили из памяти Шубина...
Это было весной 4 апреля 1765 года, на второй день пасхи. В
общежитиях Академии художеств быстро распространился слух:
- Умер Ломоносов...
А императрица "отметила" день смерти Ломоносова открытием в
Петербурге первого частного театра для простой публики и первым
спектаклем...
Театр был в полном смысле "открытый", он был построен без крыши
на пустыре за Малой Морской улицей. В постановке комедии Мольера
участвовали доморощенные актеры из мастеровых разных цехов.
Федот Шубин и многие ученики Академии имели билеты на
представление. Но никто из них не решился идти на увеселительное
"позорище" в день смерти великого русского ученого. В Академии наук и
в Академии художеств люди, знавшие и любившие Ломоносова, переживали
тягостную утрату.
До отъезда в Париж после окончания Академии оставался почти год.
Трое счастливчиков не тратили времени зря. Они еще с большим усердием
занимались каждый своим искусством и настойчивей продолжали изучать
языки - французский и итальянский.
Зимой из холмогорской Денисовки опять пришли неприятные вести.
Братья Яков и Кузьма жаловались Федоту на свою жизнь: "...подушный
оклад тяжел, пожню Микифоровку песком в весенний паводок замело,
коровам корму на зиму недостает. Пашпортов на отход из деревни волость
не дает, а его, Федота сына Шубного, в бегах объявили, разыскивают..."
Шубин, прочтя письмо, опечалился. Аттестат об окончании Академии
с привилегией "быть с детьми и потомками в вечные роды совершенно
свободными и вольными" еще не был получен.
Что делать? Он подал прошение в Академию, умоляя заступиться за
него и сообщить в архангельскую губернскую канцелярию, чтобы его не
беспокоили и братьям в Денисовке в выдаче паспортов не отказывали.
Началась бесконечная переписка. Академия написала в Архангельск.
Архангельская губернская канцелярия - в Академию и в Сенат, а Сенат
положил переписку в долгий ящик.
Дело о беглом крестьянине Шубном Федоте временно заглохло. А
разыскиваемый Шубной Федот вскоре получил аттестат, дававший ему
вольность и полную независимость от своих преследователей. И тогда
Шубин вздохнул свободно. Теперь уже не было основания бояться ему за
свою судьбу. Он словно бы вырос и почувствовал крылья за своими
плечами.
И первой, кто его от души поздравил с вольностью и предстоящей
поездкой за границу, была Вера Кокоринова, узнавшая об этом от своего
брата. Внимание и сочувствие такой особы, уже ставшей к тому времени
обаятельной барышней, Федоту было весьма приятно.
По указу императрицы Екатерины был ему выдан и заграничный
паспорт с большой государственной печатью на красном воске:
"Божиею милостью мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица
Всероссийская и протчая и протчая и протчая.
Объявляем через сие всем и каждому, кому о том ведать надлежит,
что показатель сего наш подданный Федот Иванов сын Шубин отправлен из
России для наук морем во Францию и Италию. Того ради мы всех высоких
областей дружелюбно просим, и от каждого по состоянию чина и
достоинства, кому сие представится, приятно желаем, нашим же воинским
и гражданским управителям всемилостивейше повелеваем, дабы означенного
Федота Шубина не только свободно и без задержания везде пропускать, но
и всякое благоволение и вспоможение показывать велели. За что мы
каждым высоким областям взаимно в таковых случаях воздавать обещаем.
Наши же подданные оное наше повеление да исполнят, во свидетельство
того дан сей паспорт с приложением нашея государственный печати..."
С таким документом бывший беглый холмогорский косторез мог быть
теперь вполне спокоен.
Когда он на прощанье показал паспорт Гордееву, тот не смог скрыть
от него явного недовольства, вскипел и гневно сказал Шубину:
- Дразнишься! Дескать, Гордеев неуч, недоросль, не поспел за
тобой! В душе смеешься... Ладно, Шубин! Буду и я за границей...
Федот покачал головой, ответил учтиво, не повышая голоса:
- Напрасно ты так, Федор... Я тебе не хочу худого. Пошлют и тебя
в Париж, и я рад буду увидеться с тобой. А зависть - чувство поганое,
зависть и ненависть неразлучны друг с другом. Я думал в начале учения,
что будешь ты другом мне, а вышло совсем иначе...
Князь Дмитрий Алексеевич Голицын уже не первый год был послом при
Версальском дворе. По тому времени это был человек обширных знаний,
политик и ценитель художеств. По поручению царицы Екатерины Голицын
закупал за границей для Эрмитажа и дворцов предметы искусства:
картины, статуи, гобелены и всякую драгоценную утварь. Был он в
близких отношениях с передовыми людьми Франции, особенно с уважением
относился к Дени Дидро и увлекался чтением его литературных и
философских трудов.
Под опеку князя Голицына и были направлены три пенсионера из
русской Академии художеств. Семь недель они добирались морем и сушей
до Парижа.
Им был дан строгий наказ от Императорской академии - никуда не
ходить, не повидавшись с Голицыным. В русском посольстве пенсионерам
было сказано:
- Их сиятельство изволили отбыть по весьма важным делам. Пока они
не вернутся от короля, позаботьтесь устроиться где-либо...
Голицын был приглашен для участия в королевской охоте на кабанов
и оленей, загнанных в один из пригородных парков. Сотни слуг с
собаками всевозможных мастей и пород сгоняли полудиких животных в угол
парка. Король, расположившись с приближенными на помосте под бархатным
...Закладка в соц.сетях
