Жанр: История
Земляк ломоносова
...еселом настроении, Федот поспорил с одним
опытным косторезом. Тот был пьян и похвалялся, что из табакерки им
сделанной нюхает табак сам митрополит, а царица пудрится из пудреницы
его же работы. Возможно, это была и правда, но Федот захотел его
перехвастать.
- Подумаешь, удивил чем - табакерка, пудреница! А вот мы с братом
Яшкой смекаем вырезать царей и князей, все родословие, и чтобы каждый
царь и князь друг за дружкой на дереве были развешаны...
Чем кончился между резчиками спор - неизвестно. Но навостривший
уши целовальник Башкирцев слышал неосторожные речи Федота и настрочил
донос.
Федота вытребовали на допрос в холмогорскую крестовую палату.
Выспрашивал его по целовальниковой жалобе старый, искушенный в сыскных
делах протопоп. Запись вел писарь Гришка Уховертов. После допроса
епископу было отправлено такое донесение:
"Лета господня 1759 апреля в 10-й день преосвященному епископу
Холмогорскому и Важескому ведомо учинилось, крестьянский сын
Куростровской волости Федотко Шубной сказывал и похвалялся в разговоре
в харчевице горожанина Башкирцева, что он, Федотка, с братом Яшкой
вырежут князей и царствующий дом и на дереве развешут. По указу
преосвященного, будучи расспрашиван, вышеописанный Федотка Шубной в
расспросе сказал: в прошлой-де неделе сего апреля он зело не в трезвой
памяти от бражного увеселения хвалился и за благо почитал,
действительно, сотворить в дар царице все родословие державы
Российской от Рюрика до ныне благополучно здравствующей государыни и
что вырезать сие родословие вознамерился с братом Яшкой в виде
барельефов на моржовой кости, поелику не подвернется слоновая по
дороготе своей. За сим Федотко Шубной к дому отпущен с упреждения отца
протопопа. Руку приложил Гришка Уховертов".
Домой из крестовой палаты Федот вернулся пасмурный и сказал брату
Якову:
- Будет подходящая кость, будет время, ты и вырезай царей, а я
тебе не помощник. Меня вон к протопопу на исповедание таскали... В эту
зиму, все хорошо да здоровье, послушаюсь отца, в Питер подамся. Одна
голова не бедна, а и бедна, так одна...
Отказавшись от работы в архангельской косторезной мастерской,
Федот Шубной сживался с мыслью уйти подальше из дому.
В эту весну семейство Шубных постигло неожиданное несчастье: Иван
Афанасьевич провалился на Двине под лед, кое-как выкарабкался, но
простудился и сильно заболел. Напрасно пил он крещенскую воду,
напрасно лазал в печь и парился веником, над которым были нашептаны
знахарем тайные слова, - ни то, ни другое не помогало. Болезнь никуда
не отпускала из дому старика Шубного. Он стал сохнуть, тяжелей дышать
и напоследок еле-еле передвигался по избе. Чувствуя приближение
смерти, Иван Афанасьевич, пожелтевший и костлявый, снял с божницы
створчатую медную икону и, прослезившись, позвал дрожащим голосом
сыновей:
- Яков, Кузьма, идите-ка сюда, я вас благословлю, не долго уж мне
жить осталось...
Благословив старших сыновей и пожелав им в достатке и порядке
держать семью, скотину и дом благодатный, Изан Афанасьевич велел
позвать к себе меньшого. Федот прибежал от соседей и, как был в ушанке
и полушубке, предстал перед отцом. Старик оглядел его и сказал тихо:
- Шапку-то хоть сними, шальной...
Федот послушно обнажил голову, со скорбью поглядел на немощного
отца, на его костлявые плечи и проговорил потупясь:
- Благослови, отец...
Тяжко вздыхая, старик Шубной трижды как-то неловко поднял медный
складень* над русой головой Федота и при общем молчании домочадцев
вполголоса произнес слова родительского благословения: (* Складень -
медная, складная икона.)
- А тебе я, сынок, желаю и совет свой отцовский даю и
благословляю: ступай в Питер, поклонись от меня Михаилу Ломоносову и
скажи, что первый учитель его Иван Афанасьев велел ему долго жить...
Останься там, учись, слушай умных людей, пользуйся их советами. Смелым
будь, правду люби. Я жизнь правдой жил, никого не боялся. И ты так
живи. Но смотри, осторожности не забывай, не погуби себя во цвете лет.
Остерегайся дураков, если их затронешь, умных - если им вред причинил,
и злых - если свел с ними знакомство. Будь здрав и счастлив на долгие
годы...
Федот поднял голову, заметил на морщинистых щеках отца крупные
слезы и сам не вытерпел - заплакал.
- А неохота умирать-то, ребята... - сказал Иван Афанасьевич
дрогнувшим голосом. - Когда живешь - день кажется долог, а умирать
собрался, оглянулся - коротка же наша жизнь. Ох, коротка... На-ко,
Федот, поставь складень на божницу...* (* Божница - место в переднем
углу для икон.)
Умер Иван Афанасьевич поздно вечером. В сумрачной избе,
освещенной горящей лучиной, густо надымили ладаном. Собрались
куростровские старухи и молились всю ночь. На утро обмыли покойника,
обрядили в длинную холщовую рубаху и положили под образа на широкую
лавку. Соседи один за другим приходили прощаться, кланялись низко и
каждый вспоминал добрым словом умершего:
- Царство ему небесное, самого Михаилу Ломоносова, бывало,
грамоте учил, в люди его спроводил...
- Добер старик был, простяга*. Нашему брату нищему во весь
каравай милостыню отрезал, царство небесное. (* Простяга - простой,
добродушный, незлобивый человек.)
- Трех сынов вырастил, как три подпоры крепкие, такие хозяйство
не уронят...
Федот вернулся домой с похорон в тяжком раздумье. Не раздеваясь,
он полежал ничком на лавке, встал и, нахлобучив на лоб треух*, вышел
на улицу проветриться от запаха ладана и забыться от надоедливых
причетов плакальщиц. До потемок он просидел у Редькина. (* Треух -
шапка с наушниками.)
Мысль об уходе из Денисовки в Питер теперь не давала Федоту
покоя. Но как раз весна была в разгаре, а летом и осенью трудно
попадать в далекую столицу. Ему пришлось терпеливо ждать до зимы, до
первопутка.
Время шло быстро. У Шубных по хозяйству было много дела. За рекой
Курополкой густой зеленой травой покрылись обширные заливные луга. На
пастбищах отгуливались тучные коровы. Бобыли-пастухи в домотканных
рубахах, в засученных штанах, сверкая коленями, бегали за резвыми
телятами. Под вечер там и тут слышались переливчатые трели пастушьих
берестяных рожков. Сытые коровы-холмогорки и уставшие от беготни
телята покорно тянулись к прогонам и, глухо брякая железными
колокольчиками, заходили в бревенчатые стойла, где их ждали заботливые
обряжухи...* (* Обряжуха - женщина, ухаживающая за домашним скотом.)
В эти дни Федот Шубной работал с братьями, пилил и колол дрова,
пахал, сеял яровое жито и боронил рыхлые полосы. В короткие весенние
ночи он в лодке выезжал на рыбную ловлю и брал на острогу крупных щук,
метавших по мелководью икру.
Будни проходили в трудах и заботах. По воскресеньям - ближе к
лету - становилось веселей. Смех, прибаутки, хороводы и пляски под
весенние напевы слышались с полдня и до полночи. Парни и девушки,
нарядно одетые по-летнему, веселились кто как хотел и кто как мог.
Пригожие девушки, с позолоченными серьгами в ушах, с разноцветными
лентами в длинных косах, бегали за ребятами, ловили их за вышитые
подолы длинных рубах и приводили в круг. (Это называлось игрой в
мышки, в горелки). В другом месте парни со своими подружками высоко
подпрыгивали на досках, положенных поперек кряжей. Качели с пеньковыми
бечевами на перекладинах были заняты без перерыва. Качались стоя,
сидя, в одиночку и попарно.
Подальше от общего гульбища, в белых коленкоровых платьях с
узорной вышивкой, сверкая норвежскими перстеньками, расхаживали
славнухи, время которым подходило к замужеству. У них свои были думы и
песни свои:
Походите-ко, девушки,
Погуляйте, голубушки.
Пока воля батюшкова,
Нега-то матушкина.
Неравно замуж выйдется,
Неровен черт навяжется,
Либо старый душлив,
Либо младый, не дружлив,
Либо горька пьяница,
Либо дурак-пропоица.
Во кабак идет - шатается,
Из кабака идет - валяется.
Он со мной, молодой,
Супор речь говорит;
Разувать-раздевать велит,
Часты пуговки расстегивати,
Кушачок распоясывати.
Не того поля я ягода была,
Не того отца я дочерью слыла,
Чтобы мне да разувать мужика,
У него-то ноги грязные,
У меня-то ручки белые;
Ручки белы замараются,
Златы перстни разломаются...
Последнее лето провел Федот Шубной в родной Денисовке. Как ни
весело было играть и плясать на гульбищах, рассудок подсказывал ему:
надо ехать в Петербург, в люди. Там больше свету, больше простору.
Только не трусь, и все будет по-твоему. Михайло-то Васильевич вон как
шагнул!..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Сборы в дальнюю дорогу были не велики. Он взял с собою мешок
ржаных сухарей, узелок костяных плашек и полдюжины моржовых клыков.
Весь незатейливый косторезный инструмент - рашпилек, втиральник,
пилку, сверло, стамесочку и еще кое-какие мелочи он разместил в
боковых карманах. За голенища бродовых сапог спрятал самодельный нож и
деревянную ложку с толстым черенком. Паспорт сроком по 1761 год
бережно завернул в тряпицу и зашил в полу кафтана. Сложив мешок с
дорожной снедью на воз соседа-попутчика, простившись с родней и
соседями, Федот Шубной тронулся за обозом поморов в Петербург.
Зимняя дорога из Холмогор на Петербург проходила через густые
леса и выжженные подсеки Каргопольской округи, сворачивала мимо Белого
озера на Вытегру, Ладогу и дальше прямиком вела в столицу. При хорошей
погоде, без, оттепелей и метелей, поездка от Холмогор до Петербурга
занимала целых три недели. По пятьдесят верст в день вышагивал Федот
за возами. Там, где дорога спускалась под гору, добродушный возница
позволял ему вскакивать на запятки и ехать стоя. Но был и такой
уговор: воз в гору - Федот и возница вместе должны помочь лошади.
Тогда, встав по сторонам и ухватившись за оглобли, они оба,
присвистывая и покрикивая на лошадь, помогали ей подняться на угорье.
Обоз в пятьдесят подвод тянулся по дороге неразрывной цепью.
Останавливались возчики на ночлег в редких попутных деревнях. На
постоялых дворах покупали сено, овес и подкармливали лошадей. Сами же
мочили в студеной воде соленую треску и ели ее с подорожными сухарями.
Спать ложились - одни на полати, другие вповалку на разбросанной на
полу соломе. С морозу и после долгой дороги Федот спал на ночлегах
столь крепким сном, что его не только можно было догола раздеть, но и
самого вынести из избы, а он и не шелохнулся бы. Кражи и грабежи в
дороге случались редко. Если раз в году где-либо по пути и обнаружится
пришлый со стороны охочий до чужого добра бродяга, то о нем от
Петербурга до Холмогор быстро проносилась дурная слава и описание всех
его примет, и вор попадал на расправу и клеймение.
В пути Федот узнал от встречных, что где-то есть страна Пруссия,
куда вступили русские войска и бьют армию короля Фридриха. Следом за
этими разговорами дошли слухи о повсеместном наборе рекрутов. Услышав
о наборе, Федот призадумался. Годы подходили как раз такие, что скоро
могли дать ему в руки кремневое ружье, за спину ранец с полной
выкладкой и послать воевать.
Возница приметил раздумье, омрачившее лицо Федота и, снимая с
усов ледяные сосульки, спросил шутливо:
- Что же ты, Федотушко, не весел, что головушку повесил? Не по
деревне ли заскучал?
Федот, тряхнув поникшей головой, ответил:
- Думаю о своем житье-бытье. Хорошим резчиком в Питере хотел
прослыть, знатным персонам заказы вырезать, а тут, на-ко, война...
- Н-да-а, - протянул случайный попутчик, - солдатская служба
хороша, только охотников до нее мало. Долга служба царская - ни конца
ей, ни краю. А у тебя золотые руки, потому об этой службе тебе и
помышлять обидно.
Подумав, возница успокаивающе сказал:
- Не горюй, парень, ты молоденек, да умен, к делу сумеешь
пристроиться. Ну, а если и случится повоевать с немчурой - тоже не
худо. Наши их вон как лупят! Любо-дорого!
- Задиристых бить и надо, - согласился Федот, - пусть знают, что
русских задевать - даром не пройдет. Ладно, послужу и я, коль
придется, ведь не урод, не калека и силенкой бог не обидел. Ружье из
рук не вывалится... На моржа и тюленя охотился, почему бы этими же
руками пруссаков не побить?..
Чем ближе к Петербургу, тем больше попадалось встречных подвод.
Степенные поморы не лезли ни с кем в перебранку, но и с дороги не
сворачивали. Чуть показывался встречный обоз, возвращавшийся из
столицы, они брали под уздцы своих лошадей и вели их посредине дороги,
внушительно поблескивая торчавшими из-за кушаков топорами. Побаиваясь
за целость сыромятных гужей и черемуховых заверток, встречные обозники
уступчиво сворачивали - они знали, что в ссору с бывалыми и вольными
поморами лучше не вступать.
Среди северян поморы отличались суровым характером. Холмогорских
жителей всюду называли "заугольниками". Когда к ним в Холмогоры
приезжал Петр Первый, они, потомки вольных новгородцев, прятались за
углами изб, опасаясь, как бы царь не вздумал выкинуть над ними злую
шутку в отместку за непокорность их предков московским царям. Петр
посмеялся над их страхами и дал им прозвище "заугольники". С тех пор
прошло много лет, а прозвище за ними так и осталось. Если и можно было
с кем поставить холмогорских "заугольников" рядом, то это опять-таки с
упрямыми новгородцами...
Дни становились длинней, деревни, села, усадьбы встречались по
пути все чаще и чаще. Иногда в обгон по рыхлому снегу проносилась
запряженная цугом шестерка лошадей в блестящей сбруе. Форейторы со
свистом махали бичами и грубо кричали на проезжих:
- Берегись, задавим!..
- Опять какого-то дьявола провезли, - грубо замечали поморы вслед
барской повозке...
На двадцатые сутки обоз вступил в петербургские окрестности. По
обоим берегам замерзшей Невы стояли низенькие бараки с деревянными
дымоходами на крышах. В бараках крохотные оконца и обитые тряпьем
двери. Около дверей на снегу повсюду кучи отбросов. Здесь, в
пригороде, обитали тысячи работных людей, строивших великолепные
дворцы, в которые они имели доступ пока лишь строили их.
Федот всматривался в лица прохожих и ни в ком не приметил ни
искры радости, ни довольства. Люди шли усталые, словно прижатые к
земле. Вот возвращается с работы в кропаном зипуне с лопатой на плече
землекоп. Рядом с ним еле бредет его сынишка - мальчик лет двенадцати.
Он уже помощник отцу и кормилец полуголодной семьи, оставленной
где-либо около Грязовца или Белозерска. И тот и другой идут
покачиваясь, в полудремотном, усталом забытье. И, видимо, единственное
их желание - поскорей добраться до своего логова и уснуть. Вот,
переваливаясь с боку на бок, идут артельщики вологжане, одни несут
пилы, топоры, пешни, заступы; другие, кряхтя, тащат на себе охапки
дров и щепы, чтобы ночью кое-как согреться в холодном жилье у
печки-времянки.
- Куда мы едем? Где остановимся? - спросил Федот возницу,
озираясь на низкие бараки и приплюснутые, занесенные снегом землянки.
- Мы подъезжаем к Набережной улице, потом свернем по льду через
Неву на Васильевский остров и прикочуем в рыбные ряды, там всегда наши
останавливаются...
- А где этот хваленый Невский прошпект?
- Вот туда, налево, верстах в двух отсель, - отвечал бывалый
помор Федоту.
Впереди обоза послышался хриплый и грубый окрик:
- Стойте! Куда вас черт несет!
Из полосатой будки вышел навстречу головному вознице рослый
будочник и алебардой* загородил дорогу. После грошовой подачки он
подобрел и объяснил, что по Набережной дальше ехать нельзя - там
строятся новые дома, проезд завален бревнами и кирпичом, а потому надо
свернуть влево, на Литейный, переехать поперек Невский, обогнуть
Адмиралтейство, а там покажут прямой путь к рыбным рядам. (* Алебарда
- старинное холодное оружие.)
- Да, смотрите, по Невскому вдоль не ударьтесь. Подлым людям с
возами настрого запрещено ездить прошпектом, - предупредил строгий
блюститель уличного порядка.
Обоз, скрипя полозьями, двинулся объездом по указанному
будочником пути.
На улицах около дворянских особняков и купеческих торговых
заведений бородатые служилые люди зажигали фонари. Ямщики и кучера
покрикивали на прохожих, развозя на гладких рысаках расфранченных
господ.
Чем дальше ехали поморы, тем величественнее казался Петербург.
Дома в два-три этажа, каменные, с большими окнами, стояли сплошной
стеной.
В уюте и тепле протекала чья-то чужая, заманчивая жизнь.
Федот поселился на Васильевском острове, неподалеку от рыбного
рынка, в тесной клетушке у солдатки-вдовы. На табуретке около тощей
деревянной кровати он приспособился со своим ремеслом. С утра до
поздней ночи пилил, вырезал из кости табакерки, иконки, уховертки и
крестики. По пятницам он уходил на базар продавать свои изделия.
Продажа не отнимала много времени. Не скупясь и не торгуясь, богатые
бары брали нарасхват товар у неизвестного скромного костореза. Иногда
покупатели спрашивали:
- Это твоя работа, любезный, или ты перекупаешь?
- Моя собственная.
- Гм... недурно... Ну, а набалдашник к трости ты можешь, к
примеру, сделать?
- Могу сделать с собачьей головой, могу любого вида выточить,
какой прикажете.
- А ларец для драгоценностей?
- И ларец могу.
- Можешь? Ну, так вот, молодец, вырежь-ка мне ларец, да такой,
какого ни у кого нет. Понял? Какого никогда и никому ты не делывал...
И Федот уходил опять на неделю в свою конуру и трудился,
изобретая новые рисунки для замысловатых изделий. Жизнь понемногу
устраивалась. Заработок оказался достаточным. И Федот Шубной решил,
прежде чем идти к земляку своему Ломоносову, стать "питеряком". Он
купил себе новый кафтан, поддевку, приобрел крепкие, пахнущие ворванью
сапоги, а хозяйка сшила и вышила ему косоворотку.
Однажды в воскресный день, после обедни, Федот направился к
Ломоносову. Робко подошел он к небольшому каменному дому, где
квартировал Михайло Васильевич, поднялся по чугунной лестнице на
второй этаж, осторожно дернул дверную ручку, потом постучал чуть-чуть
слышно. В полумраке он не разглядел, кто открыл ему дверь. Обтерев
ноги о половик, Федот вошел в помещение и не успел осмотреться, как из
комнаты показался гладко выбритый, улыбающийся человек. "Наверно он" -
подумал Шубной и, чувствуя, как бьется у него сердце, спросил:
- Могу ли я видеть Михаила Васильевича?
- Добро пожаловать, это я и есть! - Узковатые глаза Ломоносова
блеснули приветливым огоньком. - Проходи, молодой человек, хоть я и не
знаю тебя, но обличие что-то очень знакомое, наше, холмогорское.
Садись, рассказывай, кто ты, чей да откуда и чем я могу услужить...
Федот на минуту оторопел. Он представлял себе знаменитого земляка
совсем иным. Ломоносов выглядел очень простым, доступным и ласковым.
Не было на нем ни шитого золотом красного камзола, про который он
много раз слышал в Денисовке от Васюка Редькина, ни припудренных
буклей. Лобастая голова Ломоносова была гладко выбрита. Лицо
припухлое, нежное, не как у простолюдина. Когда Ломоносов улыбался и
разговаривал журчащим голосом, подбородок его слегка вздрагивал. Одет
он был запросто, по-домашнему: на нем была рубаха с расстегнутым
воротом, короткие черные бархатные штаны, белые чулки и кожаные туфли,
украшенные металлическими застежками.
Не выпуская из рук шапки, не решаясь сесть в кресло, Федот
проговорил застенчиво:
- Я зашел к вашей милости... Я Федот Шубной, Ивана Афанасьева
Шубного сын. Меня-то вы не знаете, без вас родился, а отца должны
знать. Он приказал долго жить...
Тут Ломоносов широко распростер руки, крепко обнял Федота и
трижды поцеловал его.
- Ивана Афанасьевича... и, говоришь, скончался старик? Давно ли?
- Второй год пошел.
- Жаль, добрый мужик был. Я ему первой грамотностью своей обязан.
Да что говорить, память о твоем отце Иване Афанасьевиче, о нашей
Денисовке мне весьма дорога! Часто вспоминаю места наши. В Академии
книгу нынче печатал "Краткой российской летописец", в назидание его
высочеству великому князю Павлу Петровичу посвятил. И в той книге
доказательство дано мною, что чудское население, бытовавшее издревле
на нашем Севере, не чуждо славянскому племени и участие имеет в
составлении российского народа... Писал сие и думал о Холмогорах, об
истории нашего края... Любо мне, когда земляки навещают. Вот на
прошлой неделе с Вавчуги от корабельщика Баженина были два мастера -
преотменные ребята! Семгу такую в подарок доставили - длиной в полтора
аршина, жирную... Ну, раздевайся, гостенек, да смелей себя чувствуй...
- Михайло Васильевич приоткрыл дверь на кухню и крикнул горничной
девушке: - Маша, приготовь-ка нам кофей по-питерски, с закуской!
Ломоносов обернулся к Федоту:
- А может и водочки выпьем?
Федот смутился.
- Нет, Михайло Васильевич, не обессудьте; здесь я еще не привык,
а дома отец отговаривал, молоденек был, ну, я и не набивался на
хмельное.
- И не привыкай. Ну, хорошо, хорошо... Маша! Только кофей.
Раздеваясь, Федот достал из кармана завернутый в тряпку
самодельный костяной нож для разрезания книг.
- Вот, Михайло Васильевич, от чистого сердца примите подарочек,
сам собственноручно сделал.
Дрожащими руками Федот стал неловко развертывать тряпицу и
нечаянно обронил на пол принесенный подарок. Рукоятка ножа, украшенная
тонкой ажурной резьбой, отлетела от полированного костяного лезвия.
Федот на минуту растерялся; он не успел наклониться и поднять с полу
обломки ножа - Ломоносов опередил его и, внимательно осмотрев
сломанный подарок, искренне восхитился:
- Отменная работа! Сам придумал или с чьего изделия скопировал?
- Собственной выдумки, Михайло Васильевич.
- Тем паче* превосходно! - похвалил Ломоносов, продолжая
любоваться на барельеф, вырезанный на рукоятке ножа, изображающий
поморскую лайку, оскалившую крохотные зубки на рысь, укрывшуюся в
ветвях пихты. (* Тем паче - тем более.)
- Не возгордись, что хвалю, - снова заговорил Михайло Васильевич.
- Сделано талантливо. У тебя прекрасно получается барельефный рисунок.
На этом деле надо тебе и набивать руку. Давно ли в Петербурге и
надолго ли?
- Приехал я сюда прошедшей зимой, а надолго ли - сказать не могу.
По мне хоть навсегда.
- Назад в деревню не тянет?
- Не тянет, Михайло Васильевич.
- Надо учиться, Федот, надо учиться! Скажу, между прочим, не в
обиду другим округам, наш север славится добрыми, смышлеными людьми.
Баженинские ребята сказывали, что у них на верфи самородок объявился -
корабельных дел мастер Степан Кочнев. Славные корабли строит, аглицкие
и других земель мореходы диву даются. Слыхал такого? А слыхал еще
новшество: устюжские, сольвычегодские да вологодские мужички-следопыты
Америки достигли! От яренского посадского Степана Глотова мне в руки
донесение попало: план Северной Америки на карту буду наносить по его,
Степана Глотова, описанию. По сему же поводу стихи сочинил к
печатанью:
Колумбы росские, презрев угрюмый рок,
Меж льдами новый путь отворят на восток,
И наша досягнет в Америку держава...
И рад я, что косторезное искусство в холмогорских деревнях продолжает
здравствовать. Слыхал я от стариков, что при царе Алексее Михайловиче
от нас из Денисовки в Москву людей снаряжали делать украшения для
кремлевской оружейной палаты. Стало быть, умелые люди в Денисовке и по
всему Куростровью давно ведутся. Приятно сердцу, что вот и ты, Федот,
сын моего покойного благодетеля, в рукоделии преотличен. Учиться
надобно, учиться! По себе я вправе судить: кто желает быть знатным,
тот должен благоразумным деянием на пользу отечеству отличиться.
От похвал Ломоносова Федот еще более смутился и, поставив на
середину стола опорожненную чашку, с волнением заговорил:
- За этим я, Михайло Васильевич, и в Петербург ушел из дому. В
люди выйти меня и отец благословил. Учиться? Но где, у кого? Пособите,
укажите, и я готов отказать себе в куске хлеба, но знания для пользы
дела получить. Одно плохо, - грустно заключил Федот, - срок паспорту
подходит.
Ломоносов пристально посмотрел на добродушное, но опечаленное
лицо Федота, поднялся с места и прошелся из угла в угол. Затем он
поправил какие-то стеклянные приборы, загромождавшие широкий
подоконник, и снова обратил внимание на рукоятку ножа.
- Ты, Федот, с понятием подарок сделал, - улыбнулся Михайло
Васильевич. - Не что-нибудь, не посох, не кубок, не порошницу, а нож
преподнес! Есть у нас на севере примета такая: когда берут в подарок
нож, то обязательно чем-то должны платить за это, иначе не к добру тот
подарок.
- А я и не ведал про то, - виновато сознался Шубной.
- За добро и я добром плачу, - опять усмехнулся и ласково молвил
Ломоносов. - Скажу по правде - и паспорт просроченный тебе не будет
помехой. Вот эта рукоятка потянет тебя за собой. Я покажу ее Ивану
Ивановичу Шувалову, заложу слово и быть тебе тогда учеником Академии
трех знатнейших художеств. А благородная поморская упря
...Поділитися у соцмережах
