Жанр: История
Жан Кальвин и некоторые проблемы швейцарской реформации
...евского верховенства в церковных делах и абсолютизма в государстве.
Тяжесть этой борьбы и преследования властей заставили многих пуритан
переселиться в Америку. В самой Англии пуританство постепенно распадается на
различные толки и группы, утрачивает свое влияние и его возрождение
произойдет только к концу 18в., когда на этой основе появится методизм.
Кальвин и гуманизм.
В период борьбы с католицизмом реформаторы активно использовали
достижения гуманизма. Гуманизм немало дал для протестантизма: античный
образец поведения христианина, новое прочтение Библии, идея отделения
христианской морали от обрядов и т. д. Реформаторы "первого поколения"
включали в свои учения элементы гуманистического истолкования христианства.
Лютер настаивал на свободе человеческой мысли, У. Цвингли и Ф. Меланхтон
отстаивали "свободу воли" христианина и преклонялись перед духовным
богатством "эллинов". Однако так называемое "второе поколение" реформаторов,
к которому принадлежал Ж. Кальвин, эволюционировали от мировоззренческой
эклектики в сторону построения четких систем. Кальвин выдвигает идеал
религиозного поведения, построенный уже на отрицании гуманистической
антропологии, сравнения человека с Богом, философии "эллинов" и светского
прочтения Библии. Он подвергает ревизии гуманистические традиции ранней
Реформации с учетом тех процессов, которые на его глазах "портили веру". Ему
пришлось бороться уже на два фронта - против католицизма и радикальных
народных трактовок Реформации.
Начинал свой жизненный путь Кальвин, однако, как гуманист, ученый
филолог и правовед. В своей первой значительной работе - комментарии к
трактату Сенеки "О милосердии" - он ориентировался на методы критики
античных текстов Эразма Роттердамского и Гийома Бюде. Очень высоко он
оценивал философские изыскания и концепции Эразма. В этот период он
стремится жить "по совести" и руководствоваться "философией Христа"
(79,с.59) Проблемы догматической и
культовой сторон христианства в ту пору
его почти не занимали. В речи, составленной в 1532г. для Никола Копа, своего
друга и единомышленника, и направленной против "сорбоннистов", Кальвин
изложил рассуждения Эразма из его предисловия к Новому Завету. Здесь
говорилось о том, что христианину сулит спасение лишь философия Христа и его
нельзя наказывать за то, что он пренебрегает ритуалами, ставшими помехой для
верующего. Вкладом Кальвина в гуманистическую филологию было и участие в
переводе Библии (1535). Он был в то время учеником выдающегося немецкого
гебраиста и космографа Себастьяна Мюнстера (1489 - 1552). Сотрудничал с
Мюнстером в то время и Бонавентюра Деперье, который впоследствии в своем
"Кимвале мира" выразил сомнение в религии откровения. Результатом этой
работы С. Мюнстера, Ж. Кальвина, Б. Деперье и др. стало издание полной
еврейской Библии с немецким переводом. О глубине знакомства ученых с
материалом свидетельствует использование ими наиболее важных раввинских
комментариев (Базель, 1534 - 1535), латинские переводы различных
грамматических сочинений Ильи Левиты (Илья бен Ашер га-Леви Ашкенази, 1468 -
1549), грамматика халдейского языка (1527), еврейский календарь (1527) и др.
В филологических трудах молодого Кальвина и в его более поздних богословских
произведениях, включая и проповеди, неоднократно встречаются имена Лоренцо
Валлы, Эразма Роттердамского, Гийома Бюде, Мигеля Сервета, Себастьяна
Кастеллионе, Томаса Мора и многих других гуманистов. Разумеется со временем
почтение и уважение сменяются порицанием или суровым осуждением большинства
ученых. И в то же время образ такого ученого-гуманиста ("гуманистический
портрет" по словам Н. В. Ревуненковой) остался неизменным: эрудит, знаток
свободных искусств, взгляды которого и мораль абсолютно чужды религиозным
представлениям. Культ человека у гуманистов, по мнению реформатора,
противоречит смирению как основе философии, рационализм - иррационализму,
свобода воли - предопределению, религиозный индифферентизм, веротерпимость,
"гуманистическое благодушие" (humanite et mansuetude d' esprit) -
"христианскому усердию" (Zele de chrestianite). По мере развития Реформации
полемика с гуманистическим мировоззрением в трудах Ж. Кальвина углублялась и
конкретизировалась, но его принципиальная оценка не менялась.
Антифилософские инвективы Кальвина направлены на то, чтобы доказать,
что ответственность за все виды "порчи веры" несет именно гуманизм. Если Бог
и есть в мировоззрении гуманистов, это отнюдь не свидетельствует об их
религиозности. По Кальвину гуманизм является не больше и не меньше как
отрицанием Бога. Мысль о том, что самодеятельность в догматике и отступление
от основных христианских догматов и определенного круга источников ведут к
утрате веры, впервые была высказана Кальвином в 1534г., когда он
отказывается от принципов Эразма, которые разделял ранее.
В "Наставлении в христианской вере" он упоминает "христианскую
философию", но этот термин кардинально отличается от "философии Христа"
Эразма, Бюде и Кастеллионе. У гуманистов он означал вершину развития
античной философской мысли, для Кальвина - это всего лишь синоним теологии,
"божественного учения". Отталкиваясь от антично-гуманистического определения
философии как формы познания Бога и человека, он делает оговорку: "человеку
никогда не достичь ясного представления о себе, если прежде не узреет лик
Божий и лишь после этого обратится к познанию себя"
(Цит. по: 79,с.180).
Гуманистическое представление о величии человека, уверенность в возможности
соучастия человека в Божественной деятельности Кальвин считал крайне
опасными для религии. И это вполне справедливо, ибо подобные утверждения
фактически становились средством опровержения догмата о первородном грехе.
Симптоматично, что Кальвин рассматривает философов как некую единую "нацию",
ставя в один философский ряд Платона, Аристотеля и своих современников,
отчасти и католических теологов за их склонность к философии и введение в
богословие античных философских категорий.
"Когда некоторые философы, -пишет он,
- учат "познай самого себя", они направляют человека к размышлению
о своем достоинстве и превосходстве... хотя истина Божья требует совсем
иного, уверенности в невозможности собственной добродетели и отречения от
тщеславия... Кое-кто, стремясь быть скромнее, признают нечто божественное,
но они таким образом распределяют человеческое и божественное, будто главная
часть добродетели, мудрости и справедливости пребывает в них самих". В
результате появляются люди, дошедшие "до такого безумия, что похваляется,
будто они, получая от Бога благо жизни, добродетельный способ жизни обретают
сами" (79,с. 180). Таким образом, в качестве главного греха гуманизма Ж. Кальвин видит
именно сочетание человеческой и Божественной мудрости, смешение в итоге
Божественного и человеческого, религии и философии, земли и неба.
Гуманистическая рационалистическая идея единства познания Бога, мира и
человека и приводит, по его мнению, к религиозно-общественному равнодушию
(gens d'estude) и чрезмерному увлечению наукой, недопустимому на такой
основе исследованию Священного Писания и т.д. Появлялась возможность
сомнений в отдельных богословских положениях, критика догматов или их
игнорирование. В целом критическую позицию гуманистов Ж. Кальвин определяет
как "недостаток христианского рвения", что является не просто пагубным
заблуждением, но и серьезнейшей помехой для реформирования религии и церкви.
Следовательно, дополняет он, веротерпимость, отстаивание гуманных методов в
отношении к еретикам - не что иное, как своеобразное проявление ереси.
Гуманисты и все те, "кто занимается чтением писания" "довольствуются
размышлениями о познании Бога и правильном пути спасения в своих кабинетах"
и проявляют равнодушие или насмешку "над людьми, озабоченными истинной
реформацией". Четко и ясно указывается причина равнодушия гуманистов к
Реформации: Во-первых, "
они наполовину обратили христианство в философию",а, во-вторых,
"вбив в свои головы платонические идеи о способах служения
божеству, они тем самым извиняют как несущественные большинство безумных
папских суеверий" (79, с. 181). Таким образом, указан и конкретный
философский исток такой "снисходительности" в вопросах веры - неоплатонизм.
"Недостаток христианского рвения" прямо зависит от занятий
"человеческими науками" (sciences humaines):
"Философы и диалектики...
клеветнически превратили в истину науки, данные Богом в помощь людям как
орудия познания истины... Пусть же они не думают, что Божья истина,
названная в писании непобедимой, так слаба, что они смогли бы потеснить ее
видимостью собственных доводов или тонкими уловками". И как практический
вывод:
"Я предпочел бы истребить все человеческие науки на земле, если бы
они являлись причиной охлаждения христианского рвения и отвращения от Бога"
(Цит. по: 79,с.181). Иначе говоря, Кальвин готов высоко отзываться о
мудрости и эрудиции отдельных гуманистов (Эразм, Бюде и др. ), но
гуманистическая мудрость в целом для него подозрительна, ибо не доверяет
Божественному покровительству и считает необходимым сочетать его с
человеческой мудростью. Эти "фантазия" и "безумие" приравниваются
реформатором к "духовной смерти" верующего:
"вожделение к знанию - это вид
безумия".
Утвердившийся в гуманистической философии взгляд на "божественное"
начало в природе человека Кальвин обличает как ересь. Обоснования этого
представления - рассуждения о добродетели, о естественной
предрасположенности человека к добру, гуманистическая трактовка разума и
воли. Все это составляет угрозу основам религии. От этих "орудий безбожия"
надо решительно избавляться.
"Тебе, - обращается он к верующему, -
необходимо разоружиться, сломать, изорвать и сжечь все орудия безбожия, так
чтобы никакой подмоги в себе не было. Чем больше в тебе бессилия, тем
охотнее примет тебя Бог" (81,с.67).
Последовательно Кальвин критикует гуманистическую оценку разума как
божественного дара, который руководит человеческой волей и гарантирует его
свободу (Леон Батиста Альберти:
"Разум по своей природе всегда влечет душу к
самым хорошим и похвальным делам, умеряет желания и удерживает тебя от
стремления к тому, что ты предварительно хорошо не исследовал").
( 13, с.
172) Разум у Кальвина не "благородный", "исключительный", "широкий",
"огромный", "божественный", а "поврежденный", "суетный", "шатающийся". Он не
может быть, как утверждал Б. Кастеллионе, "исследователем и переводчиком
истины", ибо несовершенен как инструмент познания в силу своей
ограниченности. Пределы для разума и воли есть и они являются одним из
величайших даров Бога, поскольку эффективно помогают людскому роду не впасть
в пучину безумия. Противоразумность веры, по Кальвину, - основное ее
достоинство и, если бы можно было понять справедливость и милость Божью, то
отпала бы и нужда в вере. Поэтому ученый должен обладать, прежде всего,
"христианским смирением": "
Трудно быть послушным Богу тому, кто слишком
высоко ценит себя". Гордыня - мать пороков, - повторяет вслед за Августином
Кальвин, - а любопытство - их кормилица. Право разума на достоверное
суждение об истине Кальвин отрицает, поскольку истина относилась им к
разряду "божественных вещей". Когда Кастеллионе поставил вопрос о
неуместности "Песни Песней" в Священном Писании, то был осужден не за это, а
за то, что " никому не дано судить, достойна или не достойна Библия святого
духа". Кальвин отрицал и комментарии Эразма Роттердамского к Новому завету,
ибо не считал того авторитетом в вопросах толкования Писания. В своем
"Наставлении" он приводит заимствованную у Августина притчу о беседе
насмешника с мудрецом. Когда мудрец спросил, что делал Бог до сотворения
мира, то мудрец ответил : "Ад для любопытных!"
Одним из существенных недостатков гуманизма Кальвин считал глубокое
уважение к античному наследию: нельзя "связать Христа и Цицерона".
Христианин не должен преклоняться перед достижениями языческих мыслителей.
Кальвин в определенной степени ориентировался на античные образцы, но
использовал их лишь в качестве иллюстраций собственных положений.
А сочетать античное знание с христианской нравственностью - вообще
абсурдно и недопустимо. Античные науки и искусства, вся эта языческая
мудрость - "дары Бога" и к ним нельзя применять одинаковые с христианством
мерки:
"Почитайте Демосфена или Цицерона, Платона или Аристотеля или
кого-либо из равных им - я верю, что они в высшей степени увлекут вас,
восхитят и до глубины души взволнуют. Но если от них мы перейдем к чтению
Священного Писания, то невольно оно так живо затронет нас, так проникнет в
сердце и настолько завладеет нами изнутри, что вся сила ораторов и философов
окажется лишь дымом в сравнении с убедительностью священных письмен"
(79,с.184).
Античному и вообще светскому интеллектуализму и эстетизму Кальвин
противопоставлял нравственное совершенство христианства. Моисей был знатоком
многих языков и прекрасным оратором, но ему важнее было доступно изложить
закон, чем украшать свою речь. В Писании не осталось бы и сотой части его
воздействия на душу, если бы оно было написано языком Демосфена и Цицерона.
Философия, законы, медицина, физика и диалектика - "
вещи легковесные,
перед Богом не имеющие никакого значения, поскольку они вовсе не связаны с
обоснованием истины" (79,с.184). Только "небесная" дисциплина теология имеет
отношение к истине.
В гуманизме существовало представление об "ученом благочестии" и
теология считалась частью науки с особым предметом. Философия и теология
рассматривались как ступени познания и совершенствования человека. Кальвин
категорически настаивал на несравнимости "божественной" теологии и
"человеческих наук". Философия не имеет права вторгаться в "божественную"
дисциплину и претендовать на суждение о вере и Боге. В книгах философов
могут встречаться божественные речения, но они - дар Бога и не зависят от
самих авторов. Поскольку в познании Бога и его воли человек слеп, то эти
крупицы истины, "ничтожное представление о божественном" даны философам лишь
для того, чтобы они "
невежеством не извиняли свое безбожие... Но ошибочно
полагать, будто они могут достичь истинного познания" (79,с.184).
Постановка любых вопросов, связанных с конечными причинами явлений, -
оскорбление для Бога. Истина не нуждается в доказательности, ибо выходит за
пределы познания:
"Истина свободна от сомнения, для своего утверждения ей
достаточно самой себя, она не нуждается в подпорах" (79,с.184).
Философия и любая другая наука имеют лишь прикладное значение: они
могут "шлифовать" естественные качества человека и формировать его как
"гуманную" личность. Исходным пунктом формирования личности у Кальвина
является не познание, как у гуманистов, а наличие христианской совести. И
без свободных искусств христианину доступны те блага и добродетели, к
которым он предназначался свыше. А процесс познания вообще лишается всякого
смысла, если он не направлялся на познание Бога.
Требование доказательности догматов свойственно образованным и ученым
людям, привыкшим к элегантности речей и недовольным "примитивным",
"нерасцвеченным" языком Писания, "плебейским и подлым способом выражения
святого духа". "Остроумцы", высмеивающие "нашу простоту", пишет Кальвин,
абсолютно лишены логики, ибо догмат выше доказательства:
"Какие невежды
дадут себя убедить в том, чему нет объяснения? Я был бы весьма глуп, если бы
стремился к объяснениям, могущим удовлетворить людское остроумие. Ведь если
мы считаем Христа богом во плоти, то это - тайна" (79,с.185). Поэтому надо
остерегаться исследования Писания:
"Пусть христианин знает, что если Бог
молчит, то и вопросов не может быть".
Кальвин осуждает гуманизм не только в связи с деятельностью и
мировоззрением того или иного человека, но и как тип мышления. Он делит
гуманистов по принципу их отношения к вере на еретиков (Мигель Сервет, Б.
Кастеллионе и др. ), "перебежчиков от Евангелия" (Бюнель) и откровенных
безбожников - лукианистов и эпикурецев (Б. Деперье, Э. Доле, Ф. Рабле).
Вместе с тем реформатор подчеркивает и их общие черты: обращение
христианства в философию, признание достоинств разума, утверждение о свободе
воли, увлечение процессом познания, религиозный индифферентизм. Одновременно
он выделяет и общие истоки разных по происхождению "заблуждений":
"Объяснение всех заблуждений одно - колеблется вера у многих". Если
инквизиция карала отдельных мыслителей, то Кальвин осуждает именно
гуманистический метод мышления в целом, в чем бы он ни проявлялся - в науке,
искусстве или ереси.
Вина в распространении гуманизма и атеизма Кальвином возлагалась
частично и на несовершенство католицизма. "Попустительство" гуманизму - один
из мотивов кальвинистской критики римской курии. Меценатство пап и
кардиналов мешало безусловному приоритету веры по отношению к искусству и
науке. Кальвин публично порицал кардинала Ж. Дю Белле,
покровительствовавшего Ф. Рабле и Э. Доле, члена ордена иезуитов Г. Постеля,
видного церковного деятеля Я. Садолето и других католических теологов,
пытавшихся совместить увлечение идеями гуманизма с верой.
Таким образом, называя свое учение "христианской философией", Кальвин
прямо направлял его против "нации философов", давшей людям лишь сомнения,
гордыню, заблуждения и осуждавшей Реформацию.
Кальвин и античная культура.
Гуманисты создали непререкаемый авторитет "святого Сократа" и
"божественного Платона" и пытались сочетать античную культуру с христианской
нравственностью. Ж. Кальвин считает подобное сочетание в принципе
невозможным, унижающим веру и Бога. Он прямо ставит задачу вырвать
христианина из плена античной культуры.
Если первые реформаторы (У. Цвингли, Ф. Меланхтон и др. ) исходили из
обычного для возрожденческой литературы почитания классических авторов, то
Кальвин, идя на разрыв с гуманизмом по широкому спектру проблем, прежде
всего пересматривает отношение к античной базе этого движения.
Первой проблемой, имевшей особое значение для многих протестантов, была
проблема "помощи" античной философии в вопросах веры. Может ли христианин
свои религиозные сомнения разрешить с помощью латинских и греческих
философов? Аргументы в пользу того или иного религиозного тезиса, взятые у
Платона или Аристотеля, постоянно вызывали диспуты между реформаторами.
Цицерон, Платон и многие другие античные авторы для иных приверженцев
Реформации олицетворяли универсальную истину. Жан Кальвин смело борется с
этим "пережитком" средневекового мышления, резко выступая против "
тех, кто
исповедует христианство и при этом плавает в двух водах, приукрашивает Божью
истину определениями философов, как бы пытаясь еще обнаружить в человеке
свободу воли" (81,с. 82). Уже в это его несомненное новаторство. Более того,
он требует от каждого истинного христианина обязательной полемики со школами
античной философии.
Одним из первых античных авторитетов, подвергшихся "атаке" Кальвина,
был Цицерон. В своих сочинениях Цицерон отразил довольно широкий спектр
философских воззрений древности вообще и о Боге в частности. Его трактат "О
природе богов" в католической теологии считался верхом кощунства над
религией. Кальвин излагает его в первых четырех главах своего "Наставления"
со ссылками на автора. Из всех рассуждений Цицерона о происхождении религии
он берет и пропагандирует лишь одно - о том, что в человеке изначально
заложены "семена" веры. Отсюда Кальвином делается вывод о религии как
отличительном признаке человека. Таким образом, реформатор берет Цицерона в
"союзники" и с помощью его сочинения критикует мнение "
множества людей,
которые ныне вообще отрицают божественное", поскольку
"понимание
прирожденности религии не чуждо даже языческим философам". Даже "язычник
Цицерон" убежден, по мнению Кальвина, что
"нет такой варварской нации или
такого дикого закоснелого народа, которому бы не была свойственна врожденная
уверенность в некоем боге" (81,с.75). В то же время Кальвин не акцентирует
внимания на изложенной у Цицерона платоновской идее религии как средства
укрепления государства. Это идея впоследствии превратится в теорию
изобретения религии древними законодателями с целью обмана народа. Против
теории "обмана" Кальвин выступает и довольно решительно. Как и гуманисты,
придерживающиеся этой теории, реформатор с прямо противоположной целью тоже
берет аргументы из сочинений Платона, Плутарха и Цицерона. Целью Кальвина в
данном случае является доказательство того, что у древних законодателей идея
Бога была врожденной. Иначе, добавляет он, неистинная языческая религия
идолопоклонства не была бы преодолена.
Развивая эту мысль, Кальвин доказывает, что моральную ценность может
иметь только прирожденная религия и отступление от этой естественной религии
и ведет к ошибочному пониманию цели и смысла человеческой жизни и места
человека в мире. Как аргумент приводится платоновское понимание счастья как
единства души и бога. Здесь же вспоминается высказывание одного из
персонажей Плутарха о религии как признаке, который отличает человека от
животного
(117,р.848). Таким образом, против цицероновской идеи
функциональной политической религии используется Кальвином цицероновское же
понятие естественной религии. Соответственно истолковываются и другие
сочинения Цицерона, а также Платона и Плутарха. Итогом цитирования является
категоричный вывод автора:
"Вот почему вполне легкомысленны те, кто говорят,
что религия измыслена с помощью коварства и хитрости неких ловких людей с
целью обуздать простой народ" (Цит. по: 81,с. 76).
Кальвин вспоминает изложенные у Цицерона эпикурейские воззрения о
божестве не вмешивающемся в земные дела и квалифицирует их как отрицание
моральной ценности религии:
"Что пользы верить вместе с эпикурейцами в некое
божество, избавившее себя от управления миром и забавляющееся леностью?"
(Там же). Именно потому, что эпикурейцы разрушили связь между богом и миром,
они и создали теорию страха как побудительного фактора веры. "Бесполезного
бога-ленивца" Эпикура верующий может почитать лишь принудительно.
Представление о том, что человек должен подчиняться 350-400 мизерных богов
для Кальвина не более, чем анекдот.
Кальвин использует цицероновский список атеистов и людей, которые
известны своим неуважением к богу, и дополняет его целым рядом имен. Здесь
"самый известный в истории оскорбитель богов" император Калигула. Здесь же
атеист Диагор, совесть которого "точил червь более едкий, чем любое
прижигание" - страх. Герои Гомера и Плавта, верящие в судьбу, добавляет он,
- это антигерои. Если Цицерон свой список составляет для того, чтобы
доказать широту спектра инакомыслия, то Кальвин, полемизируя с ним, прямо
утверждает:
"Я не стану, подобно Цицерону, говорить, что время умеряет
человеческие заблуждения, но скажу иначе - с течением времени возрастает и
укрепляется вера" (81,с. 77).
По мере возможности Кальвин стремится "подправить" те или иные оценки
Цицерона. Так, например, доказательства бессмертия души он считает
неприемлемыми для христианина и восходящими к дьявольской идее "души мира".
Этические максимы Цицерона прекрасно, по мнению реформатора, иллюстрируют
антихристианскую позицию язычества вообще. Короче говоря, Цицерон в оценке
Кальвина, - лучший, после Платона, языческий философ и одновременно
блестящий пример несовместимости философии с "истинной верой":
"Певец
самодовлеющей добродетели олицетворяет греховность всего ренессансного
"цицеронианства", не принявшего христианского смирения" (Там же).
Форма полемики с Цицероном диалогическая, но фактически это все же
монолог, где Кальвин выступает в роли сурового, решительного и убежденного
обвинителя, а Цицерон и античная культура иже с ним - обвиняемого. Но это
обвинение, надо отдать должное реформатору, не слепое. Отношение Кальвина к
Цицерону - уважительное. Он удивлен гениальностью язычника и печалится и
негодует по поводу его "самоуверенности".
Вершиной нехристианской мысли для Кальвина является Платон,
"более
умеренный и религиозный, чем все остальные философы". Его мысли реформатор
тоже излагает достаточно квалифицированно, легко и пространно. Платоновский
материал
...Закладка в соц.сетях
