Жанр: История
Боги, гробницы и ученые
...ений лежало несколько мумий.
Брупп остановился, затаив дыхание... ему было дано увидеть то, чего еще не
видел ни один европеец. Мог ли он когда-либо об этом мечтать?
Перед ним были бренные останки самых могущественных правителей древнего
мира. Продвигаясь где ползком, где во весь рост, он установил, что здесь
лежит Яхмес I (1580-1555 годы до н. э.), который приобрел известность тем,
что окончательно изгнал варварских царей-пастухов - гиксосов (с чем, однако,
совершенно не связан библейский рассказ об исходе израильтян из Египта), и
что здесь находится мумия Аменхотепа I (1555-1545 годы до н. э.), ставшего
впоследствии святым покровителем всего Фиванского некрополя. Наконец среди
многочисленных гробниц менее известных египетских фараонов он находит (не
выпуская факела из рук, он вынужден на минуту присесть, чтобы справиться с
охватившим его волнением) мумии обоих великих египетских правителей, слава
которых пережила века: Тутмеса III (1501-1447 годы до н. э.) и Рамсеса II
(1298-1232 годы до н. э.), прозванного Великим (при дворе которого, как
думали во времена Бругша, вырос Моисей, законодатель еврейского народа и
всего западного мира), - фараонов, один из которых царствовал пятьдесят
четыре года, а другой - шестьдесят шесть лет, фараонов, сумевших не только
создать на крови и слезах своих подданных мировые империи, но и удержать их
в течение долгого времени в своих руках.
Потрясенный, не зная толком, с чего начать, Бругш уже при первом беглом
ознакомлении с надгробными надписями наткнулся на историю о "странствующих
мумиях", и перед его взором возникла картина бесчисленных ночей, под
покровом которых жрецы, стремясь спасти останки фараонов от ограбления и
осквернения, похищали их из Долины царей и хоронили здесь, в Деир
аль-Бахари, одного возле другого. Беглого взгляда было достаточно, чтобы
понять, что страх и спешка сыграли здесь свою роль: некоторые мумии были
просто прислонены к стене. И только уже в Каире он прочитал с волнением то,
что жрецы доверили стенам гробниц: одиссеи мертвых царей.
Он принялся считать; всего здесь оказалось сорок мумий, бренные останки
сорока правивших некогда фараонов, которых почитали в свое время как богов.
Три тысячи лет пролежали они, никем не потревоженные, прежде чем их удалось
увидеть сначала грабителю, а затем ему - Эмилю Бругш-бею.
Несмотря на все меры предосторожности (некоторые из них фараоны
предпринимали уже перед самой смертью), египетские правители были настроены
весьма пессимистически: "Те, кто строил из гранита, кто замуровывал камеру в
пирамиду, создавая прекрасные творения... их жертвенные камни так же пусты,
как и тех уставших, которые покоятся на берегу, не оставив после себя
наследников". Но, несмотря на такой пессимизм, они все же предпринимали все
новые и новые меры, которые могли бы обезопасить их мертвые тела. Вот как
описывает погребальные обряды и бальзамирование Геродот; он сам наблюдал их
во время своего путешествия по Египту (цитируем по Говарду Картеру):
"Когда умирает какой-либо знатный человек, все женщины в доме
обмазывают себе головы и даже лица землей. Затем они оставляют покойного,
выбегают из дому и шествуют через город... колотя себя в грудь. Все
родственники умершего присоединяются к шествию и делают то же самое. Мужчины
собираются в кучу и тоже бьют себя в грудь. Закончив эту церемонию, они
относят труп умершего к бальзамировщикам".
Пора, однако, рассказать кое-что и о самих мумиях. Слово "мумия" имеет
несколько значений; это становится ясным, когда читаешь у Абд аль-Латифа,
арабского путешественника XII века, что в Египте можно дешево приобрести
употребляемую для медицинских целей "мумию". "Mumiya", или "mumiyai", -
арабское слово, которое в данном случае обозначает не то асфальт, не то вар,
не то какое-то природное выделение скал, наподобие того, которое добывают в
Мумиевой горе в Дерабгерде (Ирак). Смесью смолы и мирра назвал мумию
арабский путешественник; еще в шестнадцатом и семнадцатом веках в Европе ее
можно было найти повсюду, даже в прошлом столетии аптекари рекомендовали
"мумию" как хорошее средство для лечения переломов и ран. Кроме того,
"мумией" называли состриженные у того или иного человека волосы и ногти: по
существовавшим в те времена представлениям, они были как бы его воплощением
и потому вполне годились для заговоров и колдовства.
Когда мы сегодня говорим "мумия", мы имеем в виду сохранившийся от
разложения забальзамированный труп; как известно, мумифицирование было
особенно распространено у древних египтян. Прежде различали естественное
мумифицирование и искусственное; под естественными мумиями подразумевали
такие, которые сохранились не благодаря постороннему вмешательству, а чисто
случайно, в силу тех или иных обстоятельств, - это, например, мумии,
найденные в капуцинском монастыре в Палермо, в монастыре Гран-Сен-Бернара, в
свинцовом погребе церкви в Бремене или во дворце Кведлинбурга. Таким же
образом их различают и поныне, хотя и с некоторыми оговорками, поскольку
многие исследования, в особенности исследования Эллиота Смита и анализ мумии
Тутанхамона, произведенный Дугласом Дерри, показали, что своей чудесной
сохранностью мумии в гораздо большей степени обязаны сухому нильскому
климату, стерильности воздуха и песка, нежели искусству бальзамирования у
древних египтян. Так было найдено немало великолепно сохранившихся мумий,
похороненных не в саркофагах, а просто в песке, причем внутренности у них не
были вынуты; эти мумии были ничуть не в худшем состоянии, чем
забальзамированные, которые нередко подвергались разложению или превращались
в бесформенную массу под воздействием смолы, асфальта, бальзамических масел
и, как сказано в папирусе Ринда, "воды из Элефантины, соды из
Эйлейтфиазполиса и молока из города Кимы".
В прошлом столетии было распространено мнение, будто египтяне знали
секрет бальзамирования какими-то специальными химическими средствами.
Аутентичное, действительно точное и полное описание мумифицирования не
найдено и по сей день; вероятно, искусство мумифицирования неоднократно
менялось на протяжении столетий. Так, еще Мариэтт обратил внимание на то,
что мемфисские мумии, самые древние, высохшие чуть ли не до черноты, очень
хрупки, а более новые - фиванские, желтоватого цвета, с матовым блеском,
нередко эластичны; разумеется, все это не может быть объяснено одним лишь
различием во времени.
Геродот сообщает о трех способах мумифицирования, из коих первый был в
три раза дороже, чем второй, а третий - наиболее дешевым, им практически мог
воспользоваться любой чиновник (но отнюдь не человек из народа - тому не
оставалось ничего другого, как положиться в заботах о своем мертвом теле на
благоприятный климат). В древнейшие времена удавалось сохранить только
внешние формы тела. Позднее было найдено средство, которое предохраняло кожу
от сморщивания, и мы можем встретить мумии с вполне сохранившимися во всей
своей индивидуальности чертами лица.
Как правило, мумифицирование производилось следующим образом: вначале с
помощью металлического крючка удаляли через ноздри мозг; после этого
каменным ножом вскрывали брюшину и удаляли внутренности (иногда, вероятно, и
через задний проход), которые укладывали в так называемые канопы
(специальные сосуды); вынимали также и сердце - на его место клали каменного
скарабея. Затем труп тщательнейшим образом обмывали и "солили", выдерживая
его в соляном растворе больше месяца. После этого его в течение семидесяти
дней высушивали.
Захоронение производилось в деревянных гробах, вкладывавшихся один в
другой (в большинстве случаев им придавали форму тела), или же в каменных
саркофагах; иногда несколько вложенных друг в друга деревянных гробов
помещали в каменный саркофаг. Труп клали на спину, руки скрещивали на груди
или животе, а иногда оставляли вытянутыми вдоль туловища. Волосы в
большинстве случаев коротко остригали, но у женщин нередко оставляли. На
лобке и под мышками волосы выбривали. Внутренние полости набивали глиной,
песком, смолой, опилками, мотками шерсти, добавляя к этому ароматические
смолы и, как это ни странно, лук. Затем начинался длительный - в этом можно
не сомневаться - процесс обматывания мумии полотняными бинтами и платками,
которые с течением времени так пропитывались смолами, что впоследствии
ученым редко удавалось их аккуратно размотать; что же касается воров,
которых прежде всего интересовали драгоценности, то они, разумеется, и не
думали себя утруждать разматыванием бинтов, а просто разрезали их вдоль и
поперек.
В 1898 году Лоре, тогдашний главный директор Управления раскопками и
древностями, открыл, помимо целого ряда других, и гробницу Аменхотепа II. Он
тоже нашел "странствующие мумии" тринадцати царей, которые во времена XXI
династии были перенесены сюда жрецами, но в отличие от Бругша не нашел
никаких драгоценностей. Нетронутыми остались только сами мумии (Аменхотеп
так и продолжал лежать в своем саркофаге), в остальном гробница была
разграблена дочиста. Тем не менее год или два спустя в эту гробницу, которая
в то время по предложению Вильяма Гарстена была снова замурована, чтобы не
тревожить сон мертвых царей, опять проникли воры (вероятно, они, так же как
почти все их близкие и далекие предшественники, сговорились со сторожами);
они выбросили из саркофага мумию Аменхотепа, сильно повредив ее при этом.
Этот случай подтвердил, что Бругш, который вывез из гробницы все, что сумел,
поступил правильно: всякие колебания и сомнения в этом вопросе, порожденные
пиететом, при тогдашних условиях были явно неуместны. Выбравшись на
поверхность из узкой шахты и расставшись с сорока мертвыми царями, Эмиль
Бругш-бей принялся размышлять, как сохранить найденное. Оставить содержимое
гробницы на месте означало обречь все на разграбление. Нужно было вывезти
все в Каир, но для этого требовалось много рабочих, а набрать их можно было
только в Курне, в родной деревушке Абд аль-Расула - прародине грабителей.
Тем не менее к тому времени, когда Бругш попросил у мудира новой аудиенции,
он, несмотря на возможные тяжкие последствия этого шага, решился. Следующее
утро застало его вместе с тремястами феллахов у входа в гробницу. Он
приказал оцепить прилегающий район и вместе со своими помощниками отобрал из
общей массы небольшую группу рабочих, внушавших ему большее доверие, чем
остальные. Эти рабочие (им приходилось нелегко: ведь для того, чтобы поднять
тяжелые саркофаги, требовались дружные усилия шестнадцати человек) подавали
наверх найденные драгоценности; тем временем Бругш и его помощники принимали
их, регистрировали и раскладывали у подножия холма. Вся работа была
произведена за 48 часов. Говард Картер лаконично отметил: "Нынче мы уж не
работаем так поспешно". Спешка была излишней не только с точки зрения
археологии: каирский пароход все равно опаздывал на несколько дней.
Бругш-бей приказал запаковать мумии, укутать гробы и отправить их в Луксор.
Погрузка была произведена только 14 июля.
Вот тогда-то и произошло нечто такое, что произвело на видавшего виды
исследователя гораздо большее впечатление, чем сами сокровища: все, что
произошло здесь во время медленного продвижения парохода вниз по течению,
взволновало уже не исследователя, а просто человека, которому не были чужды
чувства уважения и благоговения.
С быстротой ветра по всем деревушкам и далеко в глубь страны
распространилась весть о том, какой груз скрыт в трюмах парохода. И тогда
все убедились в том, что Древний Египет, видевший в своих властителях богов,
еще не исчез окончательно. С верхней палубы Бругш наблюдал за тем, как на
протяжении всего пути следования парохода от Луксора и до Кены сотни
феллахов и их жены провожали судно. Мужчины стреляли из ружей, салютуя
мертвым фараонам, женщины обсыпали себя землей, до крови раздирали грудь
песком. Плач и стенания были слышны на протяжении всего пути.
Не в силах вынести этого зрелища, Бругш отвернулся. Прав ли он в своих
действиях? Быть может, в глазах тех, кто издавал эти жалобные крики и бил
себя в грудь, он тоже был грабителем, одним из тех воров и преступников,
которые на протяжении трех тысячелетий оскверняли гробницы? Достаточным ли
оправданием могло служить то, что он действовал в интересах науки?
Много лет спустя на этот вопрос дал недвусмысленный ответ Говард
Картер. То, что произошло с гробницей Аменхотепа, дало ему основание
заметить: "Из этого случая можно извлечь урок; мы бы рекомендовали
ознакомиться с ним тем критикам, которые называют нас вандалами за то, что
мы вывозим все находки, передавая их в музеи. Между тем, отдавая найденные
древности в музеи, мы заботимся об их сохранности; если их оставить на
месте, они рано или поздно попадут в руки воров, что равносильно их
уничтожению".
Когда Бругш-бей высадился в Каире, он не только обогатил один из музеев
мира - он обогатил весь мир, предоставив ему возможность увидеть тех, кто
некогда знал блеск величия и славы.
Глава 16
ГОВАРД КАРТЕР НАХОДИТ ТУТАНХАМОНА
В 1902 году египетское правительство разрешило американцу Теодору
Дэвису производить раскопки в Долине царей. Дэвис копал двенадцать зим
подряд. Ему посчастливилось: он обнаружил такие чрезвычайно интересные и
важные для науки гробницы, как гробницы Тутмеса IV, Сипта, Хоремхеба, не
говоря уже о мумии и саркофаге великого царя-еретика Аменхотепа IV
(раскрашенный скульптурный портрет его жены Нефертити принадлежит, пожалуй,
к наиболее известным у нас произведениям древнеегипетского искусства), того
самого правителя, который называл себя Эхнатоном, что значит "угодный
Атону", и на короткий срок заменил древнюю традиционную религию культом
солнечного светила.
В тот год, когда Европа перепоясалась траншеями первой мировой войны,
эта концессия перешла к лорду Карнарвону и Говарду Картеру. С этого,
собственно, и начинается история самой выдающейся археологической находки в
Египте, которая, как впоследствии писала в своей статье о Карнарвоне его
сестра, "вначале напоминает сказку о волшебной лампе Аладина, а
заканчивается, как греческая легенда о Немезиде".
Для нашей книги находка гробницы Тутанхамона имеет особое значение. В
истории археологических открытий она, несомненно, явилась одной из вершин; в
то же время, если искать в нашей науке наиболее драматические страницы -
это, безусловно, одна из самых ярких. Экспозицией этой науки мы обязаны
Винкельману и бесчисленному множеству других систематиков, методистов и
специалистов. Шампольону, Гротефенду и Раулинсону (о двух последних будет
рассказано в "Книге башен") удалось распутать первые грубые узлы. Первыми,
кто, активно продолжив исследование, получил широкое признание, были
Мариэтт, Лепсиус и Питри в Египте, Ботта и Лэйярд в Двуречье (см. "Книгу
башен") и американцы Стефенс и Томпсон в Юкатане (см. "Книгу ступеней"). Но
истинно драматические высоты были достигнуты впервые в эпоху открытий
Шлимана и Эванса в Трое и Кноссе, а впоследствии Кольдевея и Вуллея в
Вавилоне и в Уре, на родине Авраама. Шлиман, гениальный одиночка, был
последним великим дилетантом-археологом, который занимался раскопками на
свой собственный страх и риск. В Кноссе и Вавилоне уже работали целые штабы
специалистов. Правительства, монархи, состоятельные меценаты, богатые
университеты, археологические учреждения, частные лица из всех стран
современного мира посылали год за годом хорошо снаряженные экспедиции во все
страны древнего мира. Однако и отдельные достижения, и опыт, накопленный
многочисленными предшествующими экспедициями, были в грандиозных масштабах
суммированы экспедицией, открывшей гробницу Тутанхамона. Здесь все было
подчинено интересам науки. Экспедиция не знала тех трудностей, с какими
столкнулись Лэйярд, которому пришлось вести борьбу с глупыми суевериями, и
Эванс, потративший немало сил, чтобы преодолеть сопротивление местных
властей; ей была обеспечена поддержка правительства. Зависть ученых-коллег -
они бранили даже Раулинсона и превратили в ад жизнь Шлимана - уступила
теперь место сотрудничеству и взаимопомощи, которые могли бы послужить
величайшим примером международного сотрудничества ученых в области науки.
Время великих пионеров, таких, например, как Лэйярд, который один-одинешенек
с ранцем за плечами отправился на осле искать исчезнувший город, миновало.
Говард Картер, ученик Питри, хотя и принадлежал к археологам старого закала,
превратился - если позволительно употреблять такое сравнение - в чиновника,
облеченного в области археологии всей полнотой исполнительной власти,
перешедшего от лихих кавалерийских рейдов в неизведанные страны к строгим
методам топографа древней цивилизации.
При всем своем доктринерстве Картер все-таки умудрился сохранить
энтузиазм, проявляя одновременно максимальную научную точность и
добросовестность; благодаря этому он тоже занял место среди великих
археологов, среди тех, кто с заступом в руках занимался не только поисками
древних сокровищ и останков мертвых царей, но и пытался разгадать великие
загадки человечества, воплотившего свое лицо, характер и душу в великих
цивилизациях древности.
Спортсмен и собиратель произведений искусства, джентльмен и
путешественник, совершивший кругосветное плавание, реалист в своих поступках
и романтик в чувствах, лорд Карнарвон мог сформироваться как личность только
на английской почве. Еще в бытность свою студентом Тринити-колледжа в
Кембридже он однажды предложил восстановить за собственный счет
первоначальный рисунок на панелях своей комнаты, испорченный последующими
реставрациями; юношей он становится завсегдатаем антикварных магазинов, в
зрелом возрасте страстно и с пониманием дела коллекционирует старые гравюры
и рисунки. Одновременно он не пропускает ни одних бегов, тренируется в
стрельбе, увлекается водным спортом и, получив в двадцать три года огромное
наследство, совершает кругосветное плавание на паруснике. Третий
зарегистрированный в Англии автомобиль принадлежал ему: автомобильный спорт
был его страстью. Эта страсть привела к коренному перелому в его жизни - в
самом начале нынешнего столетия он попадает неподалеку от
Бад-Лангеншвальбаха, в Германии, в автомобильную катастрофу:
переворачивается на своей машине. Помимо ряда серьезных ранений,
последствием катастрофы явилось поражение дыхательных путей; настоящие
приступы удушья делают невозможным для него пребывание в Англии зимой. Так,
в 1903 году он впервые попадает в Египет с его более мягким климатом, и
здесь - на раскопки, которые велись различными археологическими
экспедициями. Богатый независимый человек, не имевший до этого определенной
цели в жизни, он увидел в этой деятельности поистине великолепную
возможность сочетать не покинувшую его страсть к спорту с серьезными
занятиями искусством. В 1906 году он приступает к самостоятельным раскопкам,
но той же зимой приходит к выводу, что его знания совершенно недостаточны.
Он обращается за помощью к профессору Масперо, и тот рекомендует ему
молодого Говарда Картера.
Сотрудничество этих людей было необыкновенно плодотворным. Говард
Картер великолепно дополнял лорда Карнарвона: он был всесторонне
образованным исследователем и еще до того, как лорд Карнарвон пригласил его
наблюдать за всеми проводимыми им раскопками, успел приобрести немало
практических знаний у Питри и Дэвиса. Но при всем этом он вовсе не был
лишенным фантазии регистратором фактов, хотя некоторые критики и упрекали
его в чрезмерном педантизме. Он был человеком с практическим складом ума и
одновременно редким храбрецом, настоящим сорвиголовой. Эти его качества в
полной мере проявились во время одного памятного события 1916 года.
Он находился в кратком отпуске в Луксоре, когда однажды к нему в
сильном смятении пришли старейшины деревни с просьбой оказать им поддержку и
помощь. Дело в том, что из-за войны, которая стала чувствоваться даже здесь,
в Луксоре сильно уменьшилось число чиновников, контроль и полицейский надзор
ослабли; этим не преминули воспользоваться бравые потомки Абд аль-Расула,
принявшиеся за свое традиционное ремесло. Одна из банд этих грабителей нашла
на западном склоне холма, расположенного в самом конце Долины царей,
какой-то клад. Едва об этом узнала банда их соперников, как они предприняли
все возможное, чтобы завладеть предполагаемыми сокровищами. То, что
разыгралось вслед за этим, напоминало плохой гангстерский фильм.
Дело дошло до вооруженной схватки между обеими бандами.
"Первооткрыватели" были разбиты и изгнаны, предполагалось, что кровавая
распря на этом не закончится. Картер находился в отпуске, он не нес никакой
ответственности за все эти безобразия, и все-таки он решил вмешаться.
Впрочем, приведем его собственный рассказ.
"Был уже поздний послеобеденный час. Я поспешно собрал тех немногих
моих рабочих, которые еще не были мобилизованы, и, соответственным образом
их вооружив, отправился к месту происшествия. Нам пришлось совершить при
свете луны более чем шестисотметровое восхождение по склону горы, нависшему
над Курной. Была уже полночь, когда мы прибыли на место; наш проводник
показал мне веревку, свисавшую с отвесной скалы. Прислушавшись, мы услышали,
как внизу трудились грабители. Прежде всего я перерезал веревку, лишив тем
самым грабителей возможности ускользнуть, а затем, надежно укрепив свой
канат, спустился по нему вниз. Спускаться в полночь на веревке в логово
занятых своим делом грабителей - времяпрепровождение, не лишенное, во всяком
случае, своеобразной занятности. Я застал там восемь человек, и, когда я
приземлился, мне пришлось пережить несколько не слишком приятных мгновений.
Я предложил им выбор: либо убраться, воспользовавшись моим канатом, либо
остаться на месте, но уже без веревки, и, следовательно, не имея возможности
выбраться на волю. В конце концов благоразумие одержало верх, и они
убрались. Остаток ночи я провел там же".
Чтобы составить себе полное представление об этом воинственном
археологе, необходимо его скромный и даже несколько сухой рассказ, в котором
об опасностях говорится лишь мимоходом и с юмором висельника, расцветить
собственной фантазией. Впрочем, если бы Картер и предоставил грабителей
самим себе, их все равно ждало разочарование. Дело в том, что найденный ими
клад оказался гробницей, первоначально, вероятно, предназначенной для царицы
Хатшепсут; никаких сокровищ там не было - стоял лишь незаконченный саркофаг
из кристаллического песчаника.
Карнарвон и Говард Картер начали работать вдвоем. Только осенью 1917
года им удалось настолько увеличить масштаб работ, что появилась надежда на
успех. Тогда же и произошло то, с чем мы уже неоднократно встречались в
истории науки: с самого начала им удалось напасть на то место, где,
собственно, и было впоследствии сделано открытие. Однако ряд внешних
обстоятельств - критические размышления, оттяжки, сомнения и, прежде всего,
"указания специалистов" затормозили все дело и привели к тому, что оно чуть
было вообще не лопнуло.
Разве не произошло в свое время нечто похожее с одним из самых первых
археологов, неким неаполитанским кавалером Алькубиерре, которому
посчастливилось б апреля 1748 года, в самом начале своих раскопок,
наткнуться на центр Помпеи? Не поняв этого, он вновь засыпал раскопки,
полный нетерпения, принялся копать в других местах. Прошли годы, прежде чем
он понял, что первый удар заступа и был-то как раз верным.
Перед Карнарвоном и Картером лежала Долина царей. Десятки людей копали
здесь до них, и ни один не оставил каких-либо мало-мальски точных записей
или планов этих раскопок. Горы мусора и щебня громоздились здесь одна возле
другой; между ними были видны проходы в уже обнаруженные гробницы.
Существовал только один путь - приступить к планомерным раскопкам и вести их
до тех пор, пока не докопаешься до скального грунта. Поэтому Картер
предложил начать раскопки в треугольнике, образованном гробницами Рамсеса
II, Меренпта и Рамсеса VI. "Рискуя, - писал он впоследствии, - быть
обвиненным в том, что я проявляю прозорливость задним числом, я тем не менее
считаю себя обязанным заявить, что мы твердо надеялись найти совершенно
определенную гробницу, а именно гробницу фараона Тутанхамона".
Это звучит неправдоподобно, если представить себе разрытую вдоль и
поперек Долину царей, более того, неправдоподобно смело, особенно если
учесть, что у обоих исследователей было очень мало оснований для подобных
надежд, а весь ученый мир решительно склонялся к мысли, что время великих
открытий в Долине царей миновало. За сто лет до этого Бельцони, раскопав
могилы Рамсеса I и Сети I, Эйе и Ментухотепа, писал: "Я твердо убежден, что
в долине Бибан аль-Мулук нет никаких других гробниц, кроме те
...Закладка в соц.сетях
