Жанр: История
Боги, гробницы и ученые
...уже давно взвесил все "за" и "против", и его ничто не могло
поколебать.
"Следующим моим шагом явилась поездка в Бостон, где я занялся изучением
техники водолазного дела. Моим учителем был капитан Эфраим Никкерсон из Лонг
Уорфа, который еще за двадцать лет до этого ушел в отставку. Под его умелым
и терпеливым руководством я в течение короткого срока превратился во вполне
сносного, но отнюдь не первоклассного, как я смог в этом вскоре убедиться,
водолаза. Затем я позаботился о приобретении подходящего для моих целей
землечерпального снаряда с лебедкой, полиспастом и рычагом длиной тридцать
футов. Все это было запаковано в ящики и подготовлено в отправке".
Вскоре Томпсон вновь очутился возле колодца. Наибольшее расстояние от
одного края колодца до другого равнялось примерно шестидесяти метрам. С
помощью лота он установил, что ил находится примерно на глубине 25 метров. А
затем он стал бросать в колодец специально изготовленные деревянные чурбаки,
которым была придана форма человеческой фигуры, стараясь проделывать это так
же, как, по его предположениям, это делали в свое время жрецы, когда бросали
в колодец девушек - невест отвратительного бога. Цель эсперимента была
простой: он хотел максимально точно определить место своих поисков. После
этого он пустил в ход землечерпалку.
"Я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог себе представить то напряжение,
которое я испытал, когда стальной ковш землечерпалки... ринулся вперед, на
какую-то долю секунды неподвижно повис над серединой колодца, а затем
скользнул вниз и исчез в спокойной воде. Прошло две-три минуты - надо же
было дать стальным зубьям вгрызться в грунт, - а затем рабочие склонились
над лебедкой, и под их темной, коричневой кожей, словно ртуть, заиграли
мускулы;
стальной кабель натянулся как струна под тяжестью поднимаемой кверху
ноши.
Вода, спокойная до этого, словно зеркало из красного обсидиана, начал
клокотать и кипеть, - ковш медленно, но неуклонно поднимался к краю колодца,
и между его стиснутыми в мертвой хватке зубьями стекали прозрачные капли.
Повернувшись вокруг рычага, он выложил на покрытую досками платформу свою
ношу - темно-коричневую массу из гнилых деревьев, прелой листвы, поломанных
ветвей и т. п. Потом он отпрянул назад и вновь замер. Один раз ковш притащил
в своих стальных зубах ствол дерева, который на вид сохранился так хорошо,
будто его только вчера свалило бурей в колодец - было это в субботу, а в
понедельник на том месте, где он лежал, можно было увидеть лишь несколько
волокон и темное пятно, похожее на пятно от древнего уксуса, - все, что от
него осталось. В другой раз ковш принес скелет ягуара и кости серны - немое
свидетельство разыгравшейся здесь трагедии джунглей".
День за днем происходило одно и то же: ковш возвращался назад,
наполненный грязью и илом, камнями и ветвями, среди которых иногда
встречались и кости того или иного животного. Гонимые жаждой, эти животные,
вероятно, во время засухи пытались добраться до воды, запах которой
доносился до них, и находили здесь свою гибель. Припекало солнце, из колодца
несло сыростью; запах прелости поднимался также над кучами ила, которые все
выше и выше громоздились у края колодца.
"Так продолжалось день за днем. Неужели, - спрашивал я себя, - я ввел в
расходы всех своих приятелей, выдержал все нападки, перенес все насмешки
лишь для того, чтобы доказать то, с чем давно примирились многие, а именно:
все эти предания не более чем старые сказки?"
Однако настал день, когда в руках Томпсона, ворошившего очередную
партию поднятого со дна ила, очутились два странных желтовато-белых комочка
смолы. Он понюхал их и даже попробовал на вкус. Затем, руководствуясь
счастливой мыслью, внезапно пришедшей ему в голову, Томпсон поднес один из
комочков к огню... вокруг распространился дурманящий запах. Теперь все стало
ясно:
он выудил благовония, душистую смолу, которую майя жгли во время своих
жертвоприношений.
Означала ли эта находка, что он на верном пути? С одной стороны, горы
ила и грязи, с другой - два маленьких кусочка душистой смолы. Для человека
иного склада это не явилось бы доказательством, но для Томпсона это было
больше, чем доказательство: эта находка окрылила его фантазию. "В эту ночь я
впервые после многих недель спал крепким и глубоким сном".
Оказалось, что правда была на его стороне: теперь на свет появлялась
одна находка за другой, причем те самые, которых он ожидал: орудия и
украшения, вазы и наконечники копий, ножи из обсидиана и чаши из нефрита. А
затем он нашел и первый скелет девушки.
Диэго де Ланда был прав.
Но, прежде чем Томпсон перешел к "самой проклятой части этого
проклятого предприятия", он случайно обнаружил рациональное зерно еще одного
древнего предания. Епископ де Ланда указал ему путь к колодцу. Дон Диэго
Сармиенто де Фигероа, в 1579 году алькальд Вальядолида, поведал о жертвенных
обрядах, происходивших у этого колодца. Вот его сообщение, которое
первоначально показалось Томпсону темным и непонятным:
"Знать и сановники этой страны имели обычай после шестидесятидневного
поста и воздержания приходить на рассвете к колодцу и бросать в его темные
воды индейских женщин, которыми они владели. Одновременно они говорили этим
женщинам, что те должны испросить для своего господина благоприятный,
отвечающий его пожеланиям год. Женщин бросали несвязанными, и они падали в
воду с большим шумом. Вплоть до вечера были слышны крики тех, кто был еще в
состоянии кричать. Тогда им спускали веревки и вытаскивали из колодца чуть
ли не полумертвыми. Вокруг них разводили костры, их окуривали душистыми
смолами. Придя в себя, они рассказывали, что внизу много их соплеменников,
мужчин и женщин, и что они их там принимали. Но если они пытались приподнять
голову, чтобы как следует разглядеть своих соплеменников, то получали
тяжелые удары по голове. Когда они опускали голову вниз, они видели под
водой вершины и пропасти, и люди из колодца отвечали на их вопросы о том,
какой год будет у их господина - хороший или плохой".
Это на первый взгляд напоминающее сказку сообщение заставило Томпсона,
который все еще стремился найти рациональное историческое зерно этих
свидетельств, немало поломать голову. Однажды он сидел в плоскодонке,
которая впоследствии была использована для подводных работ, а в тот момент
тихо скользила по водной глади.
футах в шестидесяти ниже того места, где был установлен кран, он
остановился возле нависшей стены. И вот тут-то случайно взглянув поверх
лодки, он увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть. "Это был ключ к
рассказу о женщинах-посланницах из старого предания",
"Вода в "Колодце жертв" мутна и темна; время от времени она меняет свою
окраску от коричневой до бледно-зеленой и даже до ярко-красной, об этом я
еще буду говорить. Она настолько мутна, что, словно зеркало, отбрасывает
свет, не преломляя его. Глядя с кормы плоскодонки на воду, я видел "вершины
и пропасти" - это были отражения вершин и изгибов скалы, нависшей над моей
головой. Женщины, приходя в себя, говорили, что внизу много их
соплеменников... и что они отвечали на их вопросы. Когда я продолжил путь,
наблюдая за вершинами и пропастями, я увидел внизу многих моих
соплеменников, и они тоже отвечали на вопросы. Это были мои рабочие,
склонившиеся над краем колодца, чтобы взглянуть на плоскодонку. При этом они
тихо беседовали, и звуки их голосов, отразившись от водной поверхности,
возвращались ввысь: слов разобрать было невозможно. Этот эпизод объяснил мне
старое предание.
Местные жители, кроме того, уже давно утверждали, что вода Священного
колодца временами превращается в кровь. Мы убедились, что зеленая окраска,
которую временами принимает вода, появляется вследствие воздействия
мельчайших низших растений, буквально микроскопических размеров. Ее обычная
бурая окраска - результат воздействия гниющих листьев, а некоторые
ярко-красные семена и цветы время от времени придают воде кровавый оттенок.
Я упоминаю об этом открытии, чтобы показать, почему я верю, что все
аутентичные предания основаны на фактах и что при достаточно близком
ознакомлении с фактами они всегда могут быть разъяснены".
Впрочем, самая тяжелая часть работы была еще впереди. Лишь теперь
Томпсону было суждено добиться таких результатов, такого успеха, который
затмил всю его предыдущую работу. Когда ковш стал приходить все менее и
менее полным, а потом и вовсе лишь с двумя-тремя камнями, Томпсон понял, что
наступило время самому, собственными руками обшарить все щели и трещины на
дне, исследовать те места, куда не могли проникнуть стальные зубья
землечерпалки. Предоставим, однако, слово этому необычному археологу:
"Николай, водолаз-грек, с которым я заранее обо всем договорился,
прибыл с Багамских островов, где он занимался собиранием губок.
Он привез с собой ассистента, тоже грека, и мы начали готовиться к
подводным исследованиям.
Прежде всего мы погрузили в лодку - теперь это уже был не плот, а
крепкий понтон - воздушные насосы; оба грека превратились в наставников: они
показали специально отобранным мной матросам, как следует обращаться с
насосами, от которых теперь зависела наша жизнь, и обучили их сигналам.
Когда водолазы убедились в том, что люди хорошо подготовлены, мы начали
готовиться к погружению. Мы опустили ковш нашей землечерпалки на понтон,
облачились в водолазные доспехи из водонепроницаемой материи, надели круглые
водолазные шлемы - тяжелые, медные, с круглыми стеклянными
глазами-иллюминаторами, с клапанами для воздуха над ушами, и обулись в
брезентовые сапоги с тяжелыми коваными подошвами. Захватив переговорную
трубку, мешок с запасом воздуха и старательно привязав спасательный трос, я
проковылял с помощью ассистента к короткой широкой лестнице, которая вела
под воду. Пока я стоял на первой ступеньке, ко мне один за другим подошли
все члены экипажа, мои верные туземцы. Со строгим выражением лица трясли они
мне руку, а затем отходили назад, на свои места, ожидая сигнала. Нетрудно
было угадать их мысли: они прощались со мной, не рассчитывая более увидеть
меня в этом мире. Я отпустил поручни и свинцом пошел ко дну, оставляя за
собой цепочку серебристых пузырьков. Не успел я опуститься и на десять
футов, как вода превратилась из желтой в зеленую, а потом сделалась
темно-пурпурной. Затем я очутился в кромешной тьме. Из-за усилившегося
давления воздуха у меня сильно болели уши. Я сделал глотательное движение и
открыл клапаны для воздуха: в ушах раздался шорох - нечто вроде "фт, фт", и
боль прекратилась. Мне пришлось повторить это несколько раз, прежде чем я
достиг дна. И еще одно странное чувство пришлось мне испытать во время
спуска. Казалось, я быстро теряю в весе, и, когда наконец под моими ногами
очутился плоский конец большого каменного обелиска, некогда стоявшего на
разрушенном ныне памятнике возле колодца, мне почудилось, будто я совсем
лишился веса. Я совершенно не чувствовал тяжести своего костюма, ощущение
было такое, словно у меня за плечами был привязан рыбий пузырь.
Совершенно особое чувство охватило меня, когда я осознал, что я -
первое живое существо, которое не только проникло сюда, но и рассчитывало
вернуться назад целым и невредимым. Потом ко мне спустился Николай, и мы
взяли друг друга за руки.
Я прихватил с собой подводный прожектор и подводный телефон. Впрочем, и
то и другое я в следующие погружения оставлял наверху. Прожектор был
рассчитан на светлую, в худшем случае лишь слегка мутную воду, а та среда, в
которой нам пришлось работать, не была ни водой, ни илом, скорее это было
какое-то смешение обеих этих субстанций, взбаламученных землечерпалкой. Это
была плотная масса, похожая на гущу, отстой или смесь, и сквозь нее не
проходил ни один луч света. Поэтому нам пришлось работать в абсолютной
темноте. Впрочем, вскоре это нам почти перестало мешать: мы освоились, и
осязательные нервы наших пальцев, казалось, не только различали вещи на
ощупь, но даже помогали узнавать их окраску. От подводного телефона польза
тоже была небольшая. Поддерживать связь с помощью переговорной трубки и
спасательного троса было проще и быстрее.
И еще одно поразило меня - мне об этом никогда не приходилось слышать
от других водолазов: мы с Николаем убедились, что можем и на той глубине, на
которой мы работали, - от шестидесяти до восьмидесяти футов, - усевшись нос
к носу, спокойно переговариваться, во всяком случае, вполне понимать друг
друга. Наши голоса звучали приглушенно и безжизненно, словно они доносились
откуда-то издалека, но я все же был в состоянии давать ему необходимые
указания и довольно ясно слышать его ответы.
Удивительная потеря веса под водой послужила, пока я к ней не привык,
причиной многих комических происшествий. Для того чтобы перейти на дне с
места на место, мне нужно было только встать и оттолкнуться ногой от
скалистого дна: я тотчас, словно ракета, вздымался ввысь, величественно
проплывая сквозь кашеобразную субстанцию, нередко, впрочем, на несколько
футов далее намеченной цели.
Грубо говоря, колодец представляет собой овал в 187 футов в
поперечнике. Расстояние до уровня воды 67-80 футов. Это определить было
несложно, гораздо труднее было сказать, где кончалась вода и где начинался
ил: никакой границы между ними не существовало. По моему мнению, общая
глубина воды и ила составляла 65 футов. Слой грязи и ила, достаточно плотный
для того, чтобы выдерживать ветки, сучки и довольно большие корни деревьев,
имел толщину 30 футов. Там и сям в иле торчали, словно изюминки в пудинге,
скалы и камни самой различной формы и величины. Нетрудно себе представить,
каково было нам в темноте обшарить в этих волнах грязи трещины и расселины
известкового дна в поисках тех предметов, которые не могла захватить
землечерпалка. К тому же на нас время от времени сваливались в кромешной
тьме каменные глыбы, которые подмывало водой. И все-таки дело обстояло
совсем не так плохо, как это может показаться на первый взгляд. Это верно,
что тяжелые глыбы падали нам чуть ли не на голову, когда им
заблагорассудится, и что мы не могли ни увидеть их, ни воспрепятствовать их
падению, однако до тех пор, пока наши переговорные трубки, воздушные мешки,
спасательные веревки и мы сами находились на приличном расстоянии от стены,
мы были в относительной безопасности. При падении каменных глыб давление
воды настигало нас до того, как успевала обрушиться сама глыба, и, даже если
мы не успевали отодвинуться, вода под давлением падающей глыбы отбрасывала
нас, словно огромная мягкая подушка, в сторону, нередко головой вниз и
ногами вверх. Так мы балансировали и дрожали, словно яичный белок в стакане
воды, до тех пор, пока волнение не прекращалось и мы снова не оказывались в
состоянии встать на ноги. Если бы мы в эти моменты стояли, прислонившись к
стене, нас, словно гигантскими ножницами, разрезало бы пополам, и еще две
жертвы были бы принесены богу дождя.
Нынешние жители этого района считают, что в темных глубинах Священного
колодца водятся большие змеи и всякие чудовища. Покоится ли эта вера на
смутных воспоминаниях о бытовавшем в свое время культе змей или на чем-то
другом, действительно виденном теми или иными туземцами, - об этом можно
только догадываться. Я видел в воде больших змей и ящериц, свалившихся в
колодец, вероятно, во время охоты друг за другом и не сумевших из него
выбраться, но нигде в этом пруду мы не видели никаких следов особенно
крупных рептилий или чудовищ.
Я не попал в объятия к рептилиям, но одно происшествие заслуживает
того, чтобы о нем рассказать. Мы оба, грек и я, рылись в узкой щели на самом
дне, которая была так богата находками, что мы забыли об обычных мерах
предосторожности. Внезапно я почувствовал, как что-то тяжелое мягкими
обволакивающими движениями прижимает меня ко дну. Что-то гладкое и скользкое
неудержимо вдавливало меня в ил. Кровь буквально застыла у меня в жилах.
Потом я почувствовал, что грек подоспел ко мне на помощь. Соединенными
усилиями нам удалось освободиться от этой напасти. Это был гнилой ствол
дерева, который при погружении в воду угодил прямо на меня, распростертого
на дне колодца.
Однажды я сидел на дне, ощупывая интересную находку - литой
металлический колокольчик, - и так увлекся этим занятием, что позабыл
открыть воздушный клапан. Потом я положил находку в карман и встал, чтобы
переменить положение, но тут меня внезапно потащило наверх, словно воздушный
шар. Это было смешно, но одновременно и опасно, ибо на этих глубинах кровь,
словно шампанское, вся в пузырьках газа; подниматься со дна надо медленно,
чтобы дать возможность крови приспособиться, в противном случае водолазу
угрожает тяжелая болезнь и даже смерть в жестоких мучениях. К счастью, у
меня хватило присутствия духа быстро открыть клапаны еще до того, как я
успел подняться на поверхность, и тем самым избежать жестокой кары. Но я еще
и сегодня страдаю из-за своей неосторожности - у меня повреждены барабанные
перепонки и сильно поражен слух.
Даже после того, как я открыл клапаны и стал подниматься все медленнее
и медленнее, я продолжал кувыркаться и, еще не придя в себя от потрясения,
стукнулся головой о днище понтона. Лишь тогда я понял, что произошло. При
мысли о том, как, должно быть, перепугались мои парни, когда они услышали,
как я стукнулся о дно понтона, я рассмеялся, выкарабкался из-под понтона и
протянул руку к палубе. Вслед за этим показался мой шлем, я почувствовал,
как две руки обвились вокруг моей шеи и чьи-то взволнованные глаза впились в
мои, спрятанные за иллюминаторами шлема. Когда с меня сняли водолазный
костюм и я, сидя на стуле, постепенно приходил в себя, потягивая горячий
кофе и греясь на солнышке, юный грек рассказал мне, как все это произошло.
"Парни, - сказал он, - буквально позеленели от страха, когда они
услышали удар о днище, возвещавший наше неожиданное прибытие. Когда я им
объяснил, что это такое, они печально покачали головами и один из них,
верный старый Хуан Мис, сказал: "Это бессмысленно, эль амо (хозяин) умер.
Его проглотил и отрыгнул бог-змея. Мы его уже никогда больше не увидим". И
глаза его наполнились слезами; но когда ваш шлем появился на поверхности и
он увидел вас сквозь стекла, он поднял обе руки над головой и сказал, полный
благодарности: "Слава богу, он еще жив и даже смеется"".
Что касается результатов наших ныряний и работы нашей землечерпалки, то
первым и самым главным из них является следующий: мы сумели доказать, что
предание о Священном колодце во всех важнейших его положениях подтверждается
фактами. Кроме того, мы нашли большое число фигурок из нефрита, золота и
меди, нашли кусочки копала, душистой смолы, множество остатков скелетов,
несколько копий для метания с добротно выделанными наконечниками из кремния,
кальцита и обсидиана, пару остатков старых тканей. Все это представляло
значительную ценность для археологии. Среди находок были предметы чуть ли не
из чистого золота, литые, кованые и выгравированные. Но большинство так
называемых золотых предметов было изготовлено из сплавов с большим
Глава 33
СТУПЕНИ ПОД ЛЕСОМ И ЛАВОЙ
"Он был, - писал Вильям Прескотт сто лет назад о принце Иштлилшочитле,
- прямым потомком тескокского царского рода, находившегося в эпоху
завоевания в зените славы. Прилежный и способный, он никогда не упускал
возможности пополнять свои знания, и если написанная им история несколько
приукрашена, то это понятно: ведь он повествует в ней о былой славе
древнего, но пришедшего в упадок рода, которую он хотел бы воскресить. Тем
не менее его все хвалили за искренность и справедливость; испанские
писатели, в руки которых попали его сообщения, без всякого недоверия
следовали ему в своих книгах".
Однако ученый мир более позднего времени оценил этого принца совсем
по-другому. "Век критики источников" видел в нем романтического сказителя,
индейского барда, благосклонно внимал его рассуждениям о величии своего
народа, но не верил ни единому его слову. И в самом деле, то, о чем он
рассказывал, было не только удивительно, но зачастую просто невероятно.
Первыми, кто поверил в "рациональное зерно" этих сообщений, были два,
пожалуй, самых выдающихся немецких исследователя истории Мексики - Эдуард
Зелер и Вальтер Леман.
Мы уже неоднократно встречались с такими периодами в истории
археологии, когда вновь полученные факты нарушали все прежние представления
и ставили под угрозу сомнения всю, нередко с большим трудом воссозданную,
картину того или иного исторического периода. Не раз мы уже видели, как эту
угрозу пытались весьма боязливо предотвратить (предотвратив тем самым и
создание новых толкований), стараясь не обращать внимания на новые факты или
же бродя вокруг них, как кот вокруг горячей каши, - в этом как бы
"самозащита" науки. Археологическая похлебка тоже должна остыть, прежде чем
за нее можно будет приняться. Вот так ученые и ходили вокруг
древнемексиканских построек и развалин; можно было подумать, что лава,
наполовину скрывавшая эти развалины, все еще раскалена. По сути же дела, эти
здания, в тени которых жили ацтеки, никак не удавалось втиснуть в ту
картину, которая обрела теперь благодаря находкам и исследованиям в областях
расселения майя контуры, краски, получила перспективу и фон. А если эти
здания и замечали (никто, кстати говоря, их не искал), то их обходили
стороной. Однако сделанные еще сто лет назад замечания Прескотта о
Теотихуакане, городе развалин, мимо которого прошел Кортес во время своего
бегства из Теночтитлана, не заметить или упустить было весьма трудно. Тем не
менее "не замечать" их удавалось почти всем исследователям вплоть до начала
последнего столетия. Осторожные упоминания и многочисленные вопросительные
знаки - вот и весь комментарий, которого удостаивались эти древнейшие
развалины до тех пор, пока наконец не последовали одно за другим несколько
открытий. В последние три десятилетия внезапно случилось то, что,
собственно, могло произойти уже давно.
Самое удивительное, что к этим пирамидам не надо было организовывать
экспедиции; для того чтобы добраться до них, вовсе не требовалось
прокладывать себе путь в непроходимых дебрях с помощью мачете, бороться с
лихорадкой и дикими зверями. До них можно было доехать по железной дороге
или же просто дойти пешком, совершив приятную послеобеденную воскресную
прогулку; как бы неправдоподобно это ни звучало, это было действительно так,
ведь самые большие памятники древнейшей цивилизации Центральной Америки
находились всего лишь в часе езды поездом от Мехико, столицы Мексики, а иные
даже в пределах ее городской черты.
Иштлилшочитль, принявший крещение принц, был другом испанцев.
Высокообразованный человек, обладавший обширными познаниями в жреческой
науке, он взялся после окончания войны за написание истории своего народа. В
те годы еще были свежи древние предания, и его история, которой никто не
хотел верить, начинается со времен седой древности, с основания тольтеками
города Тула (Толлан в современном штате Идальго). Он рассказывает, что
тольтеки знали письменность, числа, цифры и календарь, умели строить храмы и
дворцы. В Туле жили не только их правители, но и мудрецы, и законы, которые
они издавали, были справедливы для всех. Религия тольтеков не была жестокой,
она еще не знала тех мерзостей и гнусностей, которые стали характерными для
нее впоследствии. Государство их, согласно Иштлилшочитлю, просуществовало
пятьсот лет; затем начался голод, гражданская война, династические распри.
Страну занял другой народ - чичимеки. Те тольтеки, что остались в живых,
переселились сначала в Табаско, а потом и еще дальше, на Юкатан.
Когда же все это случилось? Ученые определяют некоторые даты этих
событий, но мы не будем их здесь упоминать, ибо все они недостоверны. Мы
вообще не будем больше приводить даты при описании находок доацтекских
времен, а также и времен, предшествующих появлению майя, - им нельзя верить,
ибо вариантов здесь по меньшей мере столько же, сколько
специалистов-исследователей по истории Мексики, а таких сейчас уже немало.
Любопытно, что первый из ученых, которому было суждено подтвердить
своими находками сообщения Иштлилшочитля, француз по национальности,
нисколько не заботился о том, чтобы индейскому историку начали верить. Ни
один археолог не верил в существование города Тула, о котором рассказывал
Иштлилшочитль; этот город, о котором он сообщал столько конкретных сведений,
сравнивали с мифическим Туле. Даже тот факт, что на севере Мексики и поныне
существует городок Тула, ни о чем не говорил археологам, так как нигде - ни
в самом городе, ни в округе - не было ни одной развалины, которая в какой-то
мере подтверждала бы легендарные сведения индейского принца. И даже тогда,
когда француз Дезирэ Шарнэ в восьмидесятых годах прошлого
...Закладка в соц.сетях
