Жанр: История
Русь и орда 1
... заработал!
- Оно так, да все же связываться с ними не стоило. Хан хотя и не кажет вида, а
зуб на нас, поди, затаил. Да и тому оглоеду в темном углу теперь не попадайся.
Но в этом Никита жестоко ошибся. В тот же вечер, выйдя из шатра, чтобы проверить
коней, он увидел, что, вынырнув из сгустившихся сумерок, к нему приближается
какая-то огромная фигура. Узнав в ней своего давешнего противника, Никита
схватился за саблю, но татарин низко поклонился и сказал с укоризной:
- Как мог ты подумать худое, баатур? Пусть отсохнет моя рука, если она когданибудь
на тебя поднимется! Ведь я знаю, что если бы не ты, хан велел бы меня
удавить, как собаку. Ты хороший человек, и Кинбай хочет быть тебе аньдой. Пойдем
ко мне есть барашка и пить кумыс. Жена моя и сын тебя тоже поблагодарить хотят.
Растроганный Никита принял приглашение и о том не пожалел. Его угощали с редкой
сердечностью, и он с удивлением увидел, что эти свирепые в бою и на службе люди
в жизни добродушны и незлобивы, как дети.
*Аньда - побратим
- Все ж таки не пойму я этого,- недоуменно Наката, сидя в юрте своего нового
аньды за миской ароматного плова,- удавить хорошего и честного воина лишь за то,
что отыскался человек сильнее его?
- Обидно стало хану, что чужой меня одолел,- спокойно и без тени осуждения
сказал Киибай. - Хан в меня верил.
- И твой же друг тебя бы прикончил, ежели бы ему хан повелел?
- Как не прикончить, коли такова воля великого хана?
- И ты бы, со зла, того человека не размозжил, прежде чем дать удавить себя?
- Почему иметь зло? Лучше друг, чей чужой: друг постарается и хорошо убьет,
сразу убьет.
- Ну и дела! И тебе случалось друзей своих убивать?
- Случалось, Никит-батырь. Не я их убивал: била моя рука, моя нога. А голова и
воля были хана.
- Да сердце-то твое было?- спросил Никита.- Оно что тебе говорило?
- Сердце говорило: лучше убей ты, Кинбай, чем другой! Ты здоровый, как шайтан,-
сразу убьешь. Другой так не сможет,- мучить будет... А убьют все равно, раз того
хан захотел. И если Кинбай его воли не исполнит, Кинбая тоже убьют, как собаку,
и вот ему за отца стыдно будет, - кивнул он в сторону двенадцатилетнего крепыша,
внимательно слушавшего разговор взрослых.
- И вы своего хана любите?- помолчав, спросил Никита.
- Не знаю, аньда. Хан - рука Аллаха и мудрость мира. Ему всегда известно, что
хорошо, а что плохо, и он думает за всех. Наше дело - повиноваться его священной
воле, - ответил Кинбай. Было совершенно очевидно, что он находит все эти порядки
естественными и даже не представляет себе, что могло бы быть иначе.
- Теперь я понимаю, почему вы смогли почти все народы себе покорить,- задумчиво
промолвил Никита.
Татар он всегда считал разбойниками, лишенными сердца
и совести, но с этого дня мнение о них переменил и стал относиться к ним с
некоторым уважением. А в лице Кинбая приобрел преданного друга, готового отдать
за него жизнь.
По всей Орде быстро распространился слух о неимоверной силе русского баатура и о
том великодушии, с которым он заступился перед ханом за своего побежденного
противника. Это создало ему добрую славу и популярность. И вскоре Никита привык
к тому, что все татары при встрече почтительно ему кланялись, как важной особе.
Глава 44
Татары поделили между собою Скифию, которая тянется от реки Дуная до восхода
солнца. И всякий начальник точно знает границы своих пастбищ, а также где он
должен пасти свои стада зимою, летом, весной и осенью... О судопроизводстве их
знайте, что человекоубийство они карают смертным приговором, также и соитие с не
своею женщиной, - женой или рабыней. Точно так же карают они смертью за большую
кражу, а за маленькую жестоко бьют. Гильом де Рубрук, посол французского короля
в Орду, XIII в.
Жизнь Орды иногда разнообразилась общей охотой, которую устраивали по повелению
великого хана, страстного любителя подобных развлечений. Когда кочевали в
степях, Мубарек предпочитал охоту с беркутами, но здесь, в лесном краю, чаще
производились громадные облавы, в которых, в качестве загонщиков, принимали
участие тысячи воинов. С соблюдением полной тишины, оцепив обширный участок
леса, они, по данному сигналу, с дикими воплями и шумом начинали стягивать
кольцо, выгоняя одуревших от страха животных на заранее намеченную поляну, где
ожидали охотники, во главе с ханом и его вельможами.
То, что вслед за этим происходило на поляне, представляла собою кровавое и
жуткое зрелище. Сюда выскакивали почти одновременно все обитатели леса, имевшие
несчастье попасть в это роковое кольцо: волки, медведи, кабаны, лоси, олени,
россомахи и всевозможная мелочь. На последнюю, впрочем, никто не обращал
внимания, - было не до того. Крупные звери, которых на поляне встречал град
стрел и копий, обычно поворачивали назад и пробовали прорваться сквозь ряды
загонщиков. Но это удавалось весьма немногим, остальных или убивали при этой
попытке, или же выгоняли обратно на поляну. И здесь, поняв, что выхода нет,
обезумевшие животные старались подороже продать свою жизнь. Вскоре все
перемешивалось так, что стрельба из луков становилась невозможной и начиналась
рукопашная.
Дело пускались теперь сабли, копья, рогатины, кинжалы и дубины. Такая охота
требовала бесстрашия и ловкости, ибо она
походила на поле сражения, где дрались все одновременно и каждый был занят собой
и своим противником. Нередко
бывало, что разъяренный медведь, прежде чем пасть, успевал размозжить комунибудь
голову или взбешенный лось поднимал на рога и затаптывал несколько
человек, прежде чем его удавалось прикончить.
В первой же из таких охот Василий с любопытством наблюдал за Мубареком. Пожилой
хан держался впереди всех ловко действуя рогатиной и не помышляя об опасности.
Но, видимо, о ней не забывали другие: был момент, когда на Мубарека, занятого
каким-то иным зверем, бросился сбоку кабан. Не успел он пробежать и половины
разделявшего его расстояния, как был пронзен несколькими копьями сразу. После
окончания охоты, отобрав лучшую часть добычи для ханского стола и для вельмож,
букаул распределял остальное по сотням. Вечером устраивалось всеобщее пиршество.
Знать пировала во дворце у хана, воины и их семьи - на площади, у жарко пылающих
костров. Здесь ели много и жадно, громко отрыгивая и обтирая жирные руки об
одежду и волосы. Впрочем, и за ханским столом нравы были немногим лучше.
Пили кумыс и вино, без причин хохотали, потом начинали хвастаться друг перед
друтом своими боевыми и охотничьими подвигами. О женщинах не говорили почти
никогда, а если и говорили, то сдержанно, с уважением. Пьяных драк и скандалов
не бывало вовсе, а если где и вспыхивала ссора,- она мгновенно утихала по
первому же окрику десятника, как бы не были пьяны ее участники.
Когда голод был утолен, образовывали круг, и начинались пляски. Это было
невеселое зрелище: под заунывную какофонию бубнов и дудок танцоры двигалась по
кругу, расслабленно вихляя телами и нелепо подергиваясь. Под конец начинали
петь, а Василий долго не мог привыкнуть к этому дикому пению, более похожему на
волчий вой, чем на голоса веселящихся людей.
Так пировали и веселились на площади. Во дворце у хана развлекалась более
утонченно. Здесь гостям подавали несколько искусно приготовленных блюд из дичи,
а из баранины, дорогие вина, фрукты в меду и в сливках, бекмес и обильный
достархан из всевозможных сладостей.
*Бекмес - прохладительный напиток из воды и арбузной патоки, со специями.
Затем обычно появлялись танцовщицы-рабыни, почти, а иногда и вовсе обнаженные,-
смуглые и бронзовые, кофейно-черные и белые как алебастр, стройные и гибкие, как
змеи. Под звуки зурен и бубнов они кружились и извивались в восточных танцах,
дурманящих, как вино,- то томяще-длительных, то огненно-страстных,- пока хану
это не надоедало. Тогда, одарив более искусных какими-либо драгоценными
безделушками, он приказывал им уйти, и снова все принимались пить и есть,
обсуждая достоинства и недостатки танцовщиц, поднимая глаза к небу и восторженно
цокая языками.
Василий и Никита всегда получали приглашения на такие празднества. Быстро
познакомившись со всем окружением хана, они стали водить приятельство со многими
из ак-ордынских вельмож. В этой среде к Василию все относились благожелательно,
отчасти потому, что Мубарек к нему так относился, а главное - потому, что причин
для недоброжелательства никто не видел: Василий никому не был опасен и на дороге
ни у кого не стоял, ибо явно не искал никаких должностей и милостей у хана. Он
хорошо говорил по-татарски, со всеми был приветлив, с ним было весело, скакал он
превосходно, на охоте был умел и отважен,- этого было более чем достаточно,
чтобы заслужить уважение татар и привлечь к себе их симпатии.
Высшую знать Орды составляли темники, на должность которых обычно назначались
члены ханского рода или же князья не чингисиды. Впрочем, среди них бывали люди и
незнатного происхождения, выдвинувшиеся своими способностями и боевыми
заслугами. Большинство темников находилось обычно при своих туменах, кочевавших
в степи, но некоторые почти постоянно жили при ставке хана, в качестве его
ближайших советников. За ними, по положению, следовали везир и тысячники. Кроме
того, при ставке проживали без определенных занятий два или три дальних
родственника хана и его младший, ныне единственный сын, Булак-оглан. Это был
вялый и болезненный юноша, ни во что не вмешивающийся и явно не пользовавшийся
расположением отца. Старший сын Мубарека, Саур-оглан, несколько Лет тому назад
был убит необъезженным конем.
*Везир - в Орде нечто вроде дворцового министра.
**Оглан - царевич, сын Хана.
Один из темников, эмир Суфи-ходжа, красивый и стройный хорезмиец, выделявшийся
из всех приближенных Мубарека подчеркнутой опрятностью я даже некоторым
щегольством, питал к Василию особую симпатию, которая вскоре перешла в настоящую
дружбу. Они часто проводили время вместе, а Василий с интересом слушал
восторженные рассказы молодого эмира о его солнечной родине - Хорезме, так же
как и Русь, покоренной монгольскими ордами. Но в то время как Русь под татарским
ярмом продолжала жать своей собственной жизнью, накапливая силу для свержения
ненавистного ига, Хорезм пошел по иному пути: покорившись завоевателям и
смешавшись с ними, он постепенно растворял их в своей среде, мирным путем
изживая и перемалывая монгольский элемент. И потому неудивительно, что эмир
Суфи, принадлежавший к роду Чингиса, чувствовал себя подлинным хорезмийцем.
В ханской ставке он был человеком влиятельным, и дружба с ним еще более упрочила
положение Василия. Однако, несмотря на общее расположение, вскоре у него при
дворе Мубарека появился неожиданный враг.
Случилось это уже зимой. Суровые холода и вьюги часто заставляли теперь
обреченных на полное безделие людей подолгу отсиживаться в своих юртах, и
Василий начал ощущать острые приступы тоски по родине. Однажды, именно в такой
момент, к Никите пришел Кинбай и сообщил, что воины его десятка нашли в
нескольких верстах от лагеря медвежью берлогу. Василий с радостью ухватился за
предстоящее развлечение, и было решено взять зверя в первый же погожий день.
Ждать пришлось недолго. Дня через два Василий, Никита, Лаврушка и Кинбай,
вооружившись рогатинами, выехали после обеда из лагеря, миновали Чингиз-Туру и
по дороге, идущей берегом реки, направились к лесу, где была обнаружена берлога.
Не проехали они и двух верст, как навстречу им из-за поворота показался отряд из
полусотни всадников. Шагов за десять впереди всех, в крытой малиновым сукном
шубе и в остроконечной рысьей шапке, ехал дородный мужчина лет сорока, в котором
сразу можно было узнать монгола. Его одутловатое, надменное лицо Василию было
совершенно незнакомо, но ехавший впереди Кинбай, видимо, прекрасно его знал ибо
тотчас соскочил с коня и склонился в низком поклоне. Василий и остальные вежливо
поклонились встречному всад-ннку и придержали своих коней, давая ему дорогу. Но
это его не удовлетворило. Не отвечая на их приветствие, он остановил коня прямо
перед ними и крикнул:
- А вы чего ждете? Чтобы вас с седел плетьми согнали?
- Тебя я не знаю, батырь,- ответил Василий, которому вся кровь ударила в
голову, - но знаю, что не родился еще тот человек, который бы меня плетью ударил
и жив остался!
- А вот сейчас узнаешь такого! - крикнул монгол, поднимая плеть.
- Полегче, батырь,- спокойно сказал Никита, опуская острие своей рогатины на
уровень его живота. - Да и людям своим скажи, чтобы стояли на месте, коли не
хочешь, чтобы я тебе брюхо проткнул.
Побледневший татарин опустил плеть и гневным движением руки остановил передних
всадников, двинувшихся было к нему. Видя, что они остановились, Никита тоже
убрал свое оружие.
- Кто вы такие? - задыхаясь от злости, спросил монгол.
- Вот с этого ты бы и начал,- усмехнувшись, сказал Василий.- Я русский князь и
гость хана Мубарека. А ты, видать, такая важная птица, что тебе до воли великого
хана и нужды нет?
- Скоро ты узнаешь, какая я птица! Да и я узнаю, правду ли ты говоришь. Айда,
поворачивай за мной в ханскую ставку!
- Что же, поедем,- промолвил Никита.- Только ты, батырь, будь ласков, поезжай
вперед, а мы трое будем следом держаться, промеж тебя и твоих людей. Эдак и мы
не сбежим, да а ты будешь спокоен и не станешь зря назад оборачиваться, чтобы
ненароком не порвать шубу о мою рогатину.
Метнув на Никиту злобный взгляд, монгол тронул своего коня, и отряд шагом
двинулся по направлению к лагерю. Татарские всадники,- которым присоединившийся
к ним Кинбай успел сообщить, что это и есть знаменитый Никита-батырь, всем уже
известный по слухам,- спокойно ехали в десяти шагах сзади, переговариваясь
вполголоса и тихонько посмеиваясь. Незавидное положение их начальника всем было
ясно, но он не отдавал никаких приказаний, его никто не трогал,- значит, им
беспокоиться было не о чем.
Едва приехав в становище, монгол спрыгнул с коня и бросился в шатер Мубарека.
Через четверть часа вышел битакчи и позвал к хану Василия, ожидавшего снаружи.
Мубарек-ходжа встретил его хмурым взглядом.
- Хисар-мурза говорит,- сказал он, движением головы указывая на стоявшего в
стороне монгола,- что ты и твои люди, встретившись с ним на дороге, грубо
оскорбили его ханское достоинство, грозили убить, а потом, под угрозой оружия,
привели сюда. Верно ли это?
- Не верно, великий хан! Мы мирно ехали на охоту, когда он на нас наскочил и
хотел согнать с коней плетьми, не спросивши даже, кто мы такие. Да и мы до сей
норы не знали, кто он. А как мы его сюда привели под угрозой оружия, когда со
мною было два человека, а с ним пятьдесят, суди сам.- И Василии в точности
рассказал все, что произошло на дороге.
- Ты что же, думал меня обмануть, Хисар? - гневно спросил Мубарек, когда Василий
кончил.- Выходит, что это ты, как разбойник, напал на моего гостя и осмелился
ему угрожать! И ты сам виноват, что впереди целого отряда твоих воинов эти трое
русских вели тебя в лагерь как барана, чуть не подкалывая сзади рогатиной!
- Я их привел, а не они меня! - прохрипел Хисар.
- Вот как! А только что ты говорил иное. Запомни крепко: князь Василий мой гость
и мой друг. И коли будет нужно, я кого угодно сумею заставить относиться к нему
с почтением. - С этими словами Мубарек поднялся с дивана, давая понять, что
разговор окончен.
Выйдя от хана, Василий направился прямо к эмиру Суфи, Рассказав ему все, что
произошло, он спросил, что собою представляет этот Хисар-мурза?
- Дрянной человек,- ответил эмир.- Это не здешний чингисид,- он из династии
Чагатая и к нам приблудился недавно, после того как устроил в Мавераннахре
неудачный заговор против своего дяди, хана Касана. Боясь, что Узбек его выдаст,
он бежал не в Золотую Орду, а к хулагидам, но вскоре и там что-то натворил и
тогда явился к нам. Наш хан его принял потому, что собирается воевать с Золотой
Ордой и этот Хисар ему может пригодиться, если Мавераннахр станет на сторону
Узбека. Но Мубарек его не любит и ему не доверяет. Он не дал Хисару ни улуса, ни
тумена, а держит егопри себе и иной раз посылает по всяким, не очень важным
делам. Вот и сейчас, по поручению хана, он объезжал степные тумены, проверяя
поголовье лошадей. Это злой человек, подлый человек! И угораздило же тебя с ним
связаться! - закончил Суфи-ходжа.
*Титул "мурза", стоящий перед именем, означал принадлежность к дворянству, а
стоящий после имени - принадлежность к ханскому или княжескому роду.
**Чагатай - второй сын Чингисхана. Его потомки владела улусом в который входили
Манераинахр, большая часть Афганистана, часть Индии и Восточный Туркестан.
- Да что же мне оставалось делать, коли он на меня наскочил?
- Я понимаю, князь. Но он тебе этого никогда не забудет.
- Что он сделает, ежели хан на моей стороне?
- Ядовитая змея ждет случая и жалит исподтишка. А Хисар - это змея в человечьей
коже. И ты его опасайся, князь!
Василия не очень обеспокоили слова эмира. Но случаю было угодно в этот же день
укрепить ненависть Хисара-мурзы новым, досадным для него обстоятельством.
Выйдя от хана в состоянии крайнего раздражения, он приказал своим людям ставить
себе шатер. Его происхождение давало ему право расположиться в непосредственной
близости от ханского двора, но возле него свободных мест не оказалось. Справа
стоял шатер царевича, сзади, полукругом, юрты жен и приближенных Мубарека, а
слева, как раз там, Где, по мнению Хисара-мурзы, надлежало стоять его шатру,
место тоже было занято.
В гневе Хисар направился было к этому новому шатру, чтобы выяснить, кто
осмелился посягнуть на его права, но, увидев выходящего оттуда Никиту, внезапно
понял все. Взбешенный, он бросился к везиру, но последний сказал, что шатер
русскому великому князю поставлен здесь по личному повелению хана Мубарека.
- Значит, в то время как эти русские собаки, да поразит их Аллах стрелами своего
гнева, будут жить рядом с ханом,- я, потомок великого Чингиса, должен ставить
свой шатер на задворках? - запальчиво спросил Хисар-мурза.
Он так долго возмущался и выходил из себя, что везир в конце концов отправился к
Мубареку. Но ответ последнего был мало утешительным: Хисару-мурзе поставить свой
шатер там, где найдется свободное место. И волей-неволей незадачливому отпрыску
Чингисхана пришлось поместиться в ряду тысячников.
Зимою татары живут в теплых местах, где есть трава для скота, а летом кочуют по
равнинам, в местах прохладных, где есть вода, рощи и пастбища. Повозки у них
покрыты черным войлоком, да так хорошо, что никакой дождь не промочит. В них
впрягают волов и верблюдов и перевозят жен и детей. Жены у них славные, мужьям
верны и хорошо хозяйничают. Они продают и покупают все, что нужно мужу, и делают
все по хозяйству. Мужья ни о чем не заботятся, только воюют и охотятся на зверей
в птиц. С чужою женой ни за что не лягут и считают это делом нехороший и подлым.
Марко Поло, венецианский путешественник XIII в.
Нестерпимо медленно тянулась долгая сибирская зима. Василий изнывал от тоски,
сидя в своем засыпанном снегом шатре и прислушиваясь к завываниям вьюги.
Единственный его развлечением оставались бесконечные разговоры с Никитой и с
Лаврушкой, которые так же томились в этой чужой и непривычной обстановке. Эти
разговоры, понятно, были насыщены воспоминаниями о прошлом, от которых потом,
когда мысли снова возвращались к суровой действительности, становились еще
тяжелее на сердце.
Временами тяга на родину охватывала Василия с такой силой, что все причины,
побудившие его к отъезду, начинали казаться ему не столь уж важными. "В самом
деле,- думал он,- разве нельзя было просто поехать к хану Узбеку и растолковать
ему, как и почему все это приключилось? Или, подняв народ, биться с козельскими
ворами и их пособниками?" Почему он, наконец, не согласился остаться на княжении
в Брянске? Небось все бы как-нибудь обошлось, и не сидел бы он теперь за
тридевять земель, в этом проклятом татарском шатре! И, настроившись на такой
лад, Василий клялся в душе, что едва лишь сойдут снега и проезжими станут
дороги, он тотчас же пустится в обратный путь, а там будь что будет!
Но кончилась наконец угнетавшая душу зима, растаяли снега, реки и озера сбросили
ледяные оковы, все вокруг зазеленело, и вместе с весенним теплом возвратилось к
Василию благоразумие. Оживилась после зимнего прозябания и орда Мубарека. Снова
началась почти ежедневные воинские упражнения, скачки, охоты и пирушки.
Истомленный долгой бездеятельностью, Василий целиком отдался всем этим
развлечениям, и тоска его постепенно утратила свою остроту.
Едва лишь закончилось весеннее половодье и подсохли дороги, отправился на родину
Лаврушка. Хотя он и упирался, твердя, что не может покинуть на чужбине своего
князя и благодетеля, было заметно, что ему не терпится попасть домой. Он тоже
часто думал о своей Насте, которую оставил беременной, и беспокоился о ее
судьбе, хотя вслух этого и не высказывал, чтобы князь не упрекал себя за то, что
оторвал его от семьи.
Василий вручил ему длинное письмо, для передачи Елене, а дал все необходимые
наставления. Обо всем, что с ними произошло, он велел без утайки рассказать, с
глазу на глаз, воеводе Алтухову и боярскому сыну Шабанову. Всем же прочим
надлежало говорить, что они зимовали в Вятской земле, а куда теперь князь
поедет, ему, мол. Лаврушке, не ведомо.
- Ну, а Муром ты объедешь стороной,- после некоторого раздумья добавил Василий,-
чтобы тебя из муромцев ни одна живая душа не увидела.
Этою зимою он много и подолгу думал об Ольге, сначала со смесью тоски и досады,
а потом с неприязнью, даже почти с ненавистью. Постепенно ему стало казаться,
что в его несчастной судьбе она столь же повинна, как и его коварные родичи; что
послушайся она голоса сердца - вся его дальнейшая жизнь сложилась бы по-иному...
Лаврушку снабдили в дорогу всем необходимым и дали ему двух хороших коней, чтобы
он мог двигаться быстрее, пересаживаясь в пути с одного на другого. Двое татар,
которым князь Василий обещал хорошо заплатить, согласились проводить его через
Югорскую землю и вывести за Каменный Пояс.
В начале мая ставка хана Мубарека снялась со своего зимнего стойбища и медленно,
по-нескольку дней задерживаясь на промежуточных остановках, передвинулась верст
на четыреста к югу, в зеленые, покрытые сочной травой степи между Тоболом и
Ишимом. Здесь уже находились два тумена белоордынскон конницы. Остальные
кочевали значительно южнее, с тем чтобы потом, когда солнце выжжет южные степи,
постепенно передвигаться к северу. В Орде все это было отлично налажено: каждому
тумену были отведены строго определенные места для кочевья а темник точно знал,
когда ему надлежит переходить с одного на другое. Таким образом, скот всегда был
обеспечен хорошим пастбищем, исключалась возможность каких-либо пререканий между
темниками, а в ставке хана всегда было известно, где в данное
время находится тот или иной тумен.
Для летнего стойбища выбрали место на берегу одного из бесчисленных озер,
рассыпанных по этому привольному краю, и расположились примерно в прежнем
порядке. Только лишь Хисар-мурза, пользуясь тем, что князь Василий не торопился
занять свое место, поспешил поставить свой шатер как можно ближе к ханскому.
Увидав это, Василий усмехнулся, но спорить не стал и устроился чуть в стороне от
всех, возле самого озера, под сенью нескольких больших деревьев.
До сего времени Хисар-мурза ничем не проявил своей враждебности к Василию.
Вначале последний не раз ловил на себе его злобные взгляды, но потом монгол,
казалось, просто перестал его замечать, и Василий платил ему тем же. Возможно,
что это состояние холодного мира перешло бы постепенно в отношения внешне
нормальные, если бы никем не предвиденный случай не разжег приутихшую ненависть
Хисара с новой и гораздо большей силой. Но об этом дальше.
Жизнь на новом месте потекла по прежнему укладу, изменилась лишь внешняя
обстановка да больше времени стали уделять воинским упражнениям, скачкам и
выездке молодых лошадей.
Изредка мимо проходили караваны, принося с собою всевозможные слухи и отголоски
больших и малых событии, случившихся в дальних землях. Василий жадно
прислушивался к этим известиям, но ничего интересного для себя не узнавал. Повидимому,
на Руси все было спокойно и никаких серьезных сдвигов ни там, ни в
Золотой Орде не произошло.
Для хана Мубарека обстановка складывалась удачней. Гонцы, прибывшие с южных
окраин его земли, привезли хорошие вести: в Сыгнаке положение Тинибска было
непрочно, улусные ханы и князья роптали и оказывали ему открытое неповиновение.
В Золотой Орде, несмотря на внешние спокойствие, тоже было неблагополучно: хан
Узбек болел,- в ожидании его близкого конца многочисленные сыновья и родичи
подкапывались один под другого, вербовали себе приверженцев среди влиятельной
знати и, вовлекая в свои распри темников, тем самым подрывали единство и мощь
Орды.
В Мавераннахре было еще хуже: там шла напряженная борьба местных эмиров против
чагатайского хана, который бессилен привести их к повиновению. Сейид ХудавендЗаде
правил в Термезе как независимый государь,- купцы показывали Мубареку
монету его чеканки. Эмир Казаган, объединив многие племена кочевых тюрков,
создал из них сильное войско и открыто призывал других эмиров помочь ему раз и
навсегда сбросить власть чингисидов. Все это ясно указывало, что в случае
столкновения между Золотой и Белой Ордой Мавераннахр Узбека оддержать не сможет.
Взвесив все полученные известия, Мубарек-ходжа пришел к заключению, что настал
удобный момент для попытки возвратить свои южные владения и выгнать из Сыгнака
золотоордынского ставленника. Успех этой попытки теперь зависел главным образом
от того, сумеет ли он сговориться со родичами и удельными ханами, которые прежде
были недовольны и не поддержали его при первом столкновении Узбеком. Сейчас,
судя по слухам, настроения их изменились, ибо от Золотой Орды они терпят гораздо
большие утеснения и обиды.
Мубарек по опыту знал, что сноситься с кажды
...Закладка в соц.сетях
