Жанр: История
Русь и орда 1
...ости. Наконец, когда начало смеркаться,
князь Андрей спохватился, что ему скоро надо ехать, и поднялся из-за стола.
- Что же, Василей Пантелеич,- сказал он,- исполним главное, коли ты готов. Так
уже буду я спокоен, что даже в мыслях не попрекнешь ты меня гордыней либо каким
тайным умыслом. А ты, боярин,- обратился он к Шестаку,- сделай милость,- прикажи
моим людям, чтобы зараз коней готовили.
Шестак ушел и долго не возвращался. Остальные тем временем последовали за
Василием в крестовую палату. Войдя туда, Андрей Мстиславич приблизился к алтарю,
преклонил колени и истово помолился. Затем поднялся, оглянул иконостас и
промолвил, обращаясь к Василию:
- Что-то не вижу я здесь образа Архангела, коим великий дед мой покойного
родителя благословил?
- Тот образ в моей опочивальне, в божницу вделан,- ответил Василий.
- Воля твоя, Василей Пантелеич, а хотел бы я крест о целование свое свершить
пред ликом семейной святыни нашей. Не можно ли его сюда принести?
Василию была хорошо известна необычайная набожность звенигородского князя, а
потому желание это показалось ему вполне естественным. И он ответил:
- Сюда принести трудно: всю божницу, и с лампадами, придется подымать. А ежели
хочешь,- пойдем отсюда в опочивальню, и там отец Аверкий тебя ко кресту
приведет.
- Добро, пойдем! Спаси тебя Господь, братанич, за то что просьбу мою уважил,-
сказал Андрей Мстиславич. Протопоп взял с аналоя массивный золотой крест, и все
отправились в княжескую опочивальню.
Подойдя к божнице, освещенной ровным светом лампад, князь Андрей стал на колени
и распростерся ниц перед образом архангела Михаила. Все остальные тоже
преклонили колени. Свершив краткую молитву, отец Аверкий крестом благословил
присутствующих, и все поднялись на ноги, только Андрей Мстиславич еще некоторое
время продолжал класть поклоны, шевеля губами и истово крестясь. Наконец он тоже
встал и промолвил:
- Счастлив ты, Василей Пантелеич! Счастлив, что в доме твоем находится эта
великая святыня нашего славного рода. Пресвятой Архангел, воевода небесного
воинства, почиет здесь, и с таким хранителем не страшны тебе все земные вороги!...
А в этом ларце, что стоит под образом, должно быть, хранится духовная князя
великого Мстислава Михайловича, покойного батюшки моего?
- Да, она,- ответил Василий, подходя к ларцу и опуская руку на его крышку.-
Может, желаешь прочесть ее перед крестоцелованием, дабы не иметь сумнения в том,
что все свершается согласно воле первого князя земли нашей?
- Что ты, Василей Пантелеич! Какие могут быть у меня сумнения? Я ту духовную
добро знаю, и еще раз читать ее нет мне никакой надобности. Да и время мое на
исходе. Давай приступим, отец Аверкий!
Священник, с крестом в руке, подошел вплотную к божнице и стал рядом с Василием.
Андрей Мстиславич, устремив глаза на лик Архангела, поднял правую руку и
отчетливо, без заминки, словно делал это уже не раз, произнес:
- Яз, раб Божий недостойный Адриан, а во святом крещении Андрей, князь
звенигородский, перед сими святынями клянусь: братанича моего, Василея
Пантедеймоновича, старшим в роду почитать и из воли его не выходить, доколе он
большим князем земли Карачевской будет. В том призываю Господа во свидетели и
святой крест Его целую!
С последним словом он шагнул вперед и приложился губами ко кресту, протянутому
ему отцом Аверкием. Затем низко поклонился племяннику, который обнял его и
троекратно поцеловал.
Василия немного удивили слова произнесенной клятвы, и на мгновение ему
показалось, что звенигородский князь оставляет себе какую-то лазейку. Но эта
мысль сейчас рассеялась. "Поелику большим князем земли Карачевской я остаюсь до
смерти своей либо пока сам не покину княжения, -подумал он,- Андрей Мстиславич
сказал правильно. А он многоглаголен и цветистую речь любит,- то давно ведомо".
- Ну, вот,- промолвил князь Андрей,- теперь перед тобою и перед совестью своей
чист. Что же до брата моего, Тита Мстиславича,- чай, сам ведаешь, что он чуток с
норовом... Ты не помысли, будто я про него худое хочу сказать,- спохватился он,-
только мнится мне, что сам он сюда для крестоцелования не приедет, как я сделал.
А ежели ты его спесь уважишь и однажды самолично к нему в Козельск наведаешься,-
он тому будет рад и там же тебе крест поцелует.
- Я с этим не спешу,- ответил Василии,- а совет твой мне люб. Дядя Тит
Мстиславич годами всех нас старше, и чести моей не убудет, ежели я его старость
уважу. Как только время выберу, первым поеду к нему в Козельск. Только мнится
мне, что лучше повременить с этим до лета, дабы не помыслил он, будто мне не
терпится его крестоцелование принять.
- Истина, родной, истина! Мудр ты не по летам, и с таким князем процветет и
возвысится земля паша!
Во время этого разговора некоторые из бояр уже вышли из опочивальни в переднюю
горницу. Однако находившийся в их числе Шестак вскоре торопливо вошел обратно и
крикнул испуганным голосом:
- Никак, горим, княже!
- Как горим? Где ты увидел?
- Чтось во дворе полыхает. Скрозь окна передней горницы большой огонь виден!
Все поспешно бросились из опочивальни. Один лишь Андрей Мстиславич замешкался в
ней немного, прикладываясь к образу архангела Михаила. Но через минуту и он
присоединился к остальным, так что небольшой задержки его никто в сумятице не
заметил. Слова Шестака всех взволновали не на шутку, ибо в те времена, когда все
строилось из сухого дерева, а борьба с огнем велась лишь с помощью ведер и
топоров,- пожары являлись страшным и частым бедствием, уничтожавшим целые
города. К счастью, оказалось, что во дворе горел сенной сарай, стоявший
несколько особняком от других построек. Сена в нем тоже было немного.
Сбежавшиеся люди, под личным руководством Василия, закидали огонь снегом, и
вскоре пожар был потушен. От чего он произошел, осталось невыясненным.
- Дивное дело,- говорили люди,- отколь там огонь мог взяться? Ведь и близко
никого не было! Не иначе как издали, из какой-либо печи искру переметнуло!
- Должно, так. Но вот диковина: сарай был весь снегом занесен, да к тому же и
ветра нет! Может, домовой либо кикимора осерчала? Посудачив, все разошлись, и на
том дело кончилось, ибо злого умысла тут подозревать было нельзя: кто стал бы
поджигать почти пустой сарай, стоящий в стороне от других строений?
Едва покончили с пожаром, князь Андрей, повозка и люди которого были уже готовы,
заторопился с отъездом.
- Куда ты поедешь, на ночь глядя? - удерживал его Василий.- Волка теперь
большими стаями ходят. Оставайся ночевать, а завтра поутру тронешься.
- Благодарствую, Василей Пантелеич. И рад бы остаться, но не могу: обещал своим,
что назад буду без промедленья, да и самого меня нездоровье жены тревожит. А
волки нам не страшны: ночь будет лунная и со мною человек двадцать слуг. И,
сердечно распрощавшись с Василием, он уехал.
Глава 17
Невры, по-видимому, колдуны. Скифы живущий там эллины утверждают, что каждый
невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а потом снова принимает
человеческий облик. Геродот
*Невры - праславянское племя, во времена Геродота (V в. до Р. X.) обитавшим на
территории нынешней Белоруссии.
Вечером того самого дня, когда в карачевском дворце происходили только что
описанные события, в новенькой пятистенной избе Лаврушки, стоявшей на самом краю
посада, было тепло и людно. Вокруг большого, не успевшего еще потемнеть стола,
неторопливо беседуя, сидело за трапезой несколько человек. Молодая хозяйка
Настя, с лицом, разрумянившимся от жара, ловко орудовала у печки, время от
времени подкладывая всякой снеди в стоявшие на столе миске.
Не прошло и месяца с того дня, как молодые справили свою свадьбу, и Насте тут
все еще казалось необычным: и просторная изба, выглядевшая хоромами по сравнению
с ее прежним деревенским жильем, и новая добротная утварь, и обилие соседей, а
главное,- то уважение, с которым они относились к ее мужу, еще недавно
безродному деревенскому пареньку. Новая жизнь казалась Насте почти сказкой, а
потому хозяйничала она с охотой и усердием. Все спорилось в ее умелых руках, все
вокруг блистало чистотой и порядком.
Сегодня был "прощеный день" - конец Масленицы, и перед вступлением в Великий
пост люди предавались веселью и чревоугодию. После катания с гор, кулачных боев
и других уличных потехах Лаврушка позвал к себе на блины двух неженатых
приятелей дружинников, а Настя пригласила соседку, с которой успела особенно
подружиться,- молодую еще вдову Фросю, с десятилетним сынишкой Сеней. Под вечер
неожиданно пришли еще двое. Это были односельчане Насти, дед Силантий и молодой
веселый мужик Захар Дубикин, присланные своей общиной с челобитной к князю.
Сейчас вся эта братия сидела за столом, освещенным горящею с двух сторон
лучиной, и, справившись с огромной миской наваристых щей, приканчивала уже не
первую стопку промасленных блинов, которые хозяйка то и дело подкладывала на
плоскую деревянную тарелку.
- Эк потрафило тебе, Лавруха,- говорил Захар Дубинин, запивая очередной блин
глотком браги.- Живешь ноне что твой боярин! Ведь год назад и сам ты о таком
помыслить не мог!
- Истина, Захар! Кабы не князь наш, дай ему Бог сто лет жизни, не видать бы мне
ничего этого. Так по сиротству своему и остался бы на деревне последним
человеком.
- В народе бают, что Василей Пантелеич дюже правильный князь. Сказывают, для его
все едино, что боярин, что смерд.
- То так и есть,- подтвердил один из дружинников.
- Вот же, вот! - сказал дед Силантий.- Потому и порешили мы прямо ему бить челом
с нашим делом.
- А какое у вас дело? - полюбопытствовал второй дружинник.
- Да вишь, имеется там у нас один луг спорный. Спорности-то в ем, положим,
никакой нету, энтот луг завсегда нашей общине принадлежал. Да только от деревни
он далеко, и мы его годов пять али шесть не косили, - сена нам покедова и с
ближних лугов хватает. Ну, а теперь почал его выкашивать боярин Опухтин,- его
вотчина с нашими землями смежается. Вот, значит, и опасаемся мы, как бы тот луг
боярин у нас вовсе не оттяпал.
- А что думаешь! У бояр это скоро.
- Вот же, вот! Летось мы боярскому прикащику сказывали: коли боярину сена не
хватает, пущай покедова косит. Только луг наш. А прикащик в ответ: "То еще
бабушка надвое сказала, ваш аль не ваш! У вас, баит, на тот луг грамоты нету,
стало быть луг боярский, а не ваш". Грамоты у нас и точно нету, но нету ее
покеда и у боярина. Ну, значит, как стало всем ведомо, что новый князь человек
правильный, мир и порешил ударить ему челом, чтобы дело это по закону урядить.
- Не сумлевайся, дед,- сказал Лаврушка,- князь вас в обиду не даст. Он бояр не
дюже жалует. А вот ты поведай лучше, как сегодня над вами леший надсмеялся!
- Да что туг сказывать? Одно слово - удружил, прокляый! Как есть сбил с пути, и
в таком месте к тому ж, которое я не хуже своего двора знаю!
- Часа три по лесу блукали,- подтвердил Захар, - уже не чаяли и на дорогу
выбраться, да спасибо дед Силантий тоже не лыком шит, знал, как лешему нос
утереть!
- Расскажи, дедушка, все, как оно было,- попросила Настя, подкладывая на стол
блинов.- Да и блиночки кушай!
- Благодарствую, хозяюшка. Кажись, уже сыт по горло.
- Ништо, дед Силантий,- сказал Лаврушка,- блин не клин, брюха не расколет! Ешь
да рассказывай!
Силантий не заставил себя долго упрашивать. Он взял с тарелки румяный и
лоснящийся блин, свернул его в трубку, обмакнул в миску со сметаной и
неторопливо съел, оставив лишь самый краешек, который швырнул под печку. Затем
допил брагу и туда же выплеснул из чарки последние капли. Человек бывалый,
обычаи вежливости он соблюдал строго: сидя в гостях, не забывал почтить
домового.
- Стало быть так,- начал он свой рассказ.- Выехали мы с Захаром с самого ранья,
и к полудню нам уже недалече до Байкова оставалось. Но только мы из лесу к
деревне начала сворачивать, глядим - у самой дороги на пне мужик сидит. Мужик
как мужик, не дюже старый, борода кучерявая, седоватая. На ем тулуп, а сбоку
котомка. Сидит, значит, и прямо на нас глядит. Захар и крикни ему: "Здорово,
земляк! Пошто тут на морозе сидишь? Гляди, задница ко пню примерзнет!" А мужик
хоть бы что, только пуще на нас лупился. Начал я смекать, что дело нечисто, и
говорю тихонько Захару: "Брось ты его чипать, а стебани-ка лучше коня, чтобы он
нас поживее отседа унес!" Тут и Захар уразумел, что энто за мужичок, и давай
коня кнутом полосовать! Покатили шибко и назад не оглядаемся. Только не проехали
и полпоприща, посклизнулся наш конь и захромал на всю! Видим, нипочем до
Карачева не дойдет. Делать чего, оставили его, вместе с санями, у Захарова кума
в Байкове, а сами пешки пошли. Оттель до города поприщ десять, а прямиком, по
просеке, и восьми не наберется. Только, значит, свернула мы на тую просеку,
глядим - впереди через нее волк перебежал. Ну что ж? Всякому ведомо, что коли
волк дорогу перебежит, энто к добру. Обратно же, днем волк не страшен. Идем,
стало быть, дальше. Часа пол шли, только видим - просека кончается и кругом
такая глухомань, какой я в тех местах сроду не видывал. Не иначе, думаю, как
забрали мы от просеки вправо, по прогалине. Поворотили в обрат, вышли на
истинную просеку, идем будто правильно. Глядь,- впереди снова волк через дорогу
шмыгнул! Чего, думаю, он, анафема, тут мотается?
Одначе идем. Поприща два отмахали,- опять просека в чащобу уперлась, и дальше
дороги нету! Вернулись чуток назад, взяли по тропке влево, идем. Невдолге видим
- снег впереди притоптан, стадо быть, ктось перед нами шел. Пригляделись, а энто
наши же следы! Захар байт; "Сбились мы, дед Силаитий, начисто!" А я и сам вижу,
что сбились, только ума не приложу, как оно могло приключиться, коли я теми
местами разов с сотню хаживал? Тут меня и осенило: то не волк был, а леший,
принявший волчью личину. И он, значит, над нами, потешается, с пути нас сбивает.
Говорю Захару: так, мол, и так, покладем ему на пенек краюху хлеба, может,
подобреет и отступится. Ну, поклали и дальше идем. Только дороги нет как нет.
Вдруг в ельнике как заверещит, как захохочет да захлопает крыльями! У нас индо
шапки попадали! "Ну,- говорю,- Захар, хлеб нипочем не помогает. Видать, дюже ты
лесного хозяина обидел своей надсмешкой". А Захар с лица побелел и спрашивает:
"Чего ж теперя робить станем?" Я говорю: отвод есть верный. Надобно нам всю
одежонку с себя поснимать и надеть ее навыворот. Враз на дорогу выйдем. А Захар
бант: "Неужто, дед Силантий, все скидать? Гляди, морозище какой!" Оно и правда.
Ну, думаю, спробуем сперва одни тулупы да шапки выворотить, коли леший не дюже
осерчал, может, на том смилуется. Только куды тебе! - Еще гуще да темней чащоба
пошла! А день уже к вечеру клонится. Видим, время терять боле нельзя, сели на
снег и давай с себя все скидывать да наизворот выворачивать...
- Неужто догола раздеваться пришлось? - спросил Лаврушка.
- А что станешь делать? Не пропадать же в лесу! Все как есть с себя постаскивали
и навыворот надели, дажеть портянки на другую сторону перемотали. Так нас мороз
пронял, что как кутята трусимся! "Ну,- говорю,- Захар, теперя бегим, что есть
мочи, чтобы отогреться". Только разгон
взяли, коли глянь, а вот она и дорога! Враз я то место призвал: поприщах в трех
от Карачева вышли.
- Так, значит, и пришли в город во всем вывороченом? спросил один из
дружинников.
- Когда кресты на церквах Божьих увидели,- и тулупы снова надели как подобает. А
порты и рубахи тута, в избе, обратали.
- То добро еще, что ты верный отвод знал,- сказал Лаврушка.- А меня учили,-
надобно левый сапог либо лапоть на правую ногу надеть, а правый на левую.
- Иной раз и это помогает,- промолвил Силантий,- но одежу выворотить куды
верней.
- Как же вы сразу-то лешего не распознали? - спросила Фрося.- Ведь у него глаза
кругловатые, а бровей и вовсе нету.
- Поди распознай, коли у него шапка была на самые нос насунута! - ответил
Захар.- Да и думка у меня не была к ему приглядеться: эка невидаль, - среди бела
дня мужик у дороги сидит!
- Дедусь, а дедусь! - обратился к Силантию внимательно слушавший Сеня.- Значит,
тот мужик, что на пне сидел, энто и был леший?
- Он и был, детка,- ответил старик.- Он же и на коня нашего порчу навел.
- А как же он опосля волком стал?
- Обернулся им, того в дела. Ему эвто все одно как тебе тулуп надеть.
- Какое же его истинное обличье? - не унимался Сеня.
- У нежити своего обличья нету, - пояснил дед,- она только под чужой личиной
бывает видима. Леший, к примеру, могет принимать личину мужика, волка и филина.
Деревом тоже оборачивается. Водяной, тот всего чаще берет видимость пузатого
старика с зелеными усами, а иной раз колесом либо бороной по воде плавает.
Полевик - энтот пьяным мужиком по полю шатается или копной стоит.
- А домовой, дедушка, каков из себя?
- Домового, сынок, из живых людей никто толком видел и тебе не приведи Господь
увидеть. Он человеку только пред самой смертью показывается, когда уже тот
никому рас сказать не может. А вполпоказа иной раз является он перед большой
бедой. И ведомо только, что махонький он, белый да лохматый.
- А пошто он перед бедой приходит? Рази ж он злой?
- Приходит, чтобы человека о беде упредить. А коли ему
уважение оказывать, он тогда не злой. Да оно и леший не злой, только что
пошутковать над людьми любит.
- А водяной?
- Водяной, энтот похуже. Он дурить с тобою не станет, а враз тянет на дно.
Однако и его умеючи задобрить можно.
- Откедова же, дедусь, вся эта нежить взялась?
- То бывшее воинство дьяволово,- пояснил дед Силантий.- Однова восстал дьявол на
Бога и привел с собою рать несметную. Но воевода Господень, архангел Михаил,
энту рать нечистую разбил во прах и низвергнул с небес. Попадали слуги дьяволовы
на землю и оборотились кто лешем, кто водяным, кто иной нечистью.
- А какая еще нечисть бывает, дедушка? - допытывался Сеня.
- Да отвяжись ты от человека, репей! - прикрикнула на сына Фрося.- Глядите на
его - десяти годов еще нету, а уже все ему знать надобно!
- Нехай учится,- сказал Лаврушка,- то ему на пользу пойдет. А ну, братцы, еще по
чарочке! - обратился он к приятелям, подливая им браги.
- А вот и закушенье,- сказала Настя, ставя на стол миску с холодцом.- Отведайте,
будьте ласковы!
- Эх, была не была,- сказал Захар, придвигаясь к миске,- Сыт уже я, да на
хорошую еду еще кишку найду!
- Это так,- поддержал младший из дружинников.- На лакомый кусок в брюхе всегда
сыщется уголок.
- Деда,- тихонько толкнул Сеня старика Силантия,- а волкулак - энто тоже леший?
- Эко сказал! Волкулак - энто оборотень, человек, обращенный в волка либо
колдовством, либо своей охотой.
- И всякий может в волка оборотиться?
- Коли знает заговор, то может. Для этого надобно сыскать в лесу гладкий пень,
покласть на него шапку и, сказавши заговор, кувыркнуться через тот пенек. А
чтобы вдругораз человечий образ принять,- в обрат надобно кувыркнуться. Но
ежели, покуда ты волком бегаешь, кто-либо шапку твою унесет,- оставаться тебе
волком на веки вечные либо доколе тебя в том волке кто-нибудь не признает и по
имени не окликнет.
- А как колдуны людей в волков оборачивают?
- С наговором накидывают на человека волчью шкуру либо обманом заставляют его
переступить через веревку, свитую из волчьей шерсти. Колдуны да ведьмы любят
сами волками оборачиваться, и с таким оборотнем повстреваться не дай Господь: ен
как упырь крови человечьей ищет.
- Как же распознать, деда, волкулак энто или обнаковенный волк?
- У волкулака зубы всегда черные как деготь, а глаза красные. Иной раз бывает,
что у него усы человечьи.
- А коли на ем шкура обвислая, будто на вырост шитая,- добавил Захар,- энто
значит не простой волкулак, а колдуй либо ведьма в волчьем образе. И только
когда такой оборотень крови надуется, тогда на ем и шкура натягивается впору!
- Помнишь, дедушка Силантий,- вставила Настя,- как в запрошлом году, осенью к
нам на деревню волкулак забег? Вот страху-то было!
- Как же, помню. Он тогда к кажной избе подбегал и норовил внутрь заглянуть.
- Ох и испужались мы! Как увидели, что он от избы к избе бегает,- дверь приперли
снутри дрючком, а сами все на полати сбились и ну Богу молиться!
- Ну и что же было? - спросила Фрося.
- Худого оп никому не сделал. Обежал всю деревню и утек обратно в лес,- сказала
Настя.
- Тут дело известное,- пояснил Силантий. - Покеда он волком-то рыскал, ктось у
него шапку с пенька украл. Вот оп ее и шукал повсюду.
- Это что,- сказала Фрося.- А вот летось приезжала моя кума из Смоленщины и
сказывала, что у пик колдун целую свадьбу в волков оборотил, и людей, и
лошадей,- всех до единого!
- Ну, уж это, мабуть, того,- усомнился Захар,- чтобы целую свадьбу...
- Да уж кума мне врать бы не стала! Я ее добро знаю: она такого греха на душу не
возьмет!
- Как же такое случилось?
- Выдавал там один богатей дочку замуж. И в самый тот час, когда уже готовились
в церкву, к венцу ее везти, зашел к ним во двор странник и набивается, чтобы и
его на свадьбу позвали. Ну, а отец-то невесты и укажи ему на ворота. Ухмыльнулся
тот странник и ушел, не промолвив и слова.
Вот, значит, съездили в церкву в соседнее село, обвенчали молодых и под вечер,
на трех либо на четырех повозках, в обрат ворочаются. Веселье, вестимо, песни,
лошадей гонят вовсю и наземь никто не глядит. А тот странник в перелеске положил
па дорогу веревку, из волчьей шерсти, и только, значит, свадьба через тую
веревку с разгону пронеслась, - так все разом волками по полю и рассыпались!
- Вот это да! - воскликнул Лаврушка.- Видать, силен был колдун! Так, значит, все
и пропали?
- А вот погоди. Ну, стало быть, дома ждут молодых из церквы, а их нет и нет. Уж
на ночь глядя сгонял кто-то на село, там ему говорят: давно, мол, обвенчались и
в обрат уехали. Мать дома плачет, убивается, не знает, что и думать. Только уж
под утро слышит - волк под самым окном избы воет, да так жалостливо, ну прямо
как человек плачет! Ночь была светлая, выглянула мать в окошко и видит: сидит
прямо перед пей волчица, на нее глядит, а у самой слезы из глаз так и льются! И
надоумил ее Господь, крикнула она во весь голос: "Марьюшка, да ужель это ты?" И
враз ее дочка снова человеком стала. Ну, рассказала она, что с ними в лесу
произошло, и понеже все те волкулаки вблизи от деревни бегали, мало-помалу
родные их всех опознали, и кого окликали по имени, тот мигом сам собою
оборачивался. Только лишь кони пропали вчистую!
- Хвала Господу, что эдак-то кончилось,- промолвил дед Силантий.- А кабы колдун
на них особый наговор положил, так и деревни бы своей не нашли. Забежали бы
невесть нуды, где их никто не знает, и остались бы навеки волками.
- А вот, я тоже слыхал от бывалого человека,- вставил один из дружинников. -
Обманом закабалил боярин некого смерда из ихнего села, а тот малое время спустя
повстревался в лесу с чужим стариком да ненароком и рассказал ему о своем горе.
Ну, старику этот бедолага, видать, по душе пришелся; Достает он из котомки пояс
кожаный, вельми казистый, с серебряными наковками, и говорит тому: "Подсунь каклибо
этот пояс своему боярину, токмо гляди, ни в коем разе сам его не надевай!"
Взял, значит, смерд пояс да невдолге и повесил его на перилах боярского крыльца,
как раз к тому часу, когда боярин выходил поглядеть, что в хозяйстве деется.
Повесил, а сам затаился за овином и ждет, что дальше будет. Вот вышел боярин,
увидал пояс, повертел его в руках, а потом и примерился им до своего пуза. И
только застебнул пряжку, разом оборотился в волка! Но того, видать, сам не
сообразил и стоит, значит, на месте как ништо не бывало. Глянул туды кто-то из
челяди и крик поднял,- волк на крыльце! Ну, тут кто за вилы, кто за дрючок,
собак, вестимо, спустили, и пришлось нашему боярину дать деру в лес. Только его
и видели!
- Дело ясное,- сказал Силантий. - Тот пояс, стало быть, из волчьей кожи был
сделай.
- Да, чего только не бывает на свете,- отозвался Лаврушка.- Ну-ка, Настя,
подбрось нам блинков, покеда нас никто не заколдовал!
- Чур тебя, безумный! - испугалась Фрося.- Нечто можно такое говорить? Как раз
беду накличешь!
- Ништо,- успокоил Лаврушка.- Гляди, я за сучок держусь, стало быть, меня
нечистая сила слышать не может!
- Дедушка, а какая еще нежить бывает? - тихонько спросил Сеня у старика.
- Ох, много ее на свете, сынок! Русалки всякие: водяницы, берегини, лесовки,
полудницы... А то есть еще кикиморы.
- А какая она, кикимора?
- Она домовому сродни. Только домовой живет в избе, под печкой, поелику он дышит
не воздухом, а избяныи да человечьим духом. Ну, а кикимора больше по клетям да
овинам прячется. Сама она мала и худа как щепочка, голова у ей с орешек, но
шуметь здорова и, коли осерчает, никому не даст спать цельную ночь. Большого
вреда от нее человеку не бывает, только курей она любит таскать. Одначе супротив
этого имеется верное средство: в курятнике надобно повесить дырявый камень либо
горлышко от битого кувшина. Уж тогда кикимора туды не сунется,
- Ой, чуть не запамятовала! - воскликнула Настя. - Лаврушенька, намедни впервой
снеслась наша Чернушка. Я энто яичко супротив волков приберегла.
- Яйцо супротив волков? - удивился младший из дружинников.- Энто как же?
- Али ты не знаешь? - Первое яйцо от черной курицы - энто самое вернее дело,
чтобы волки твою худобу в поле не трогали.
- А чего же делать-то надобно с тем яйцом? Ан волка яишней кормить?
- Тоже скажешь! То яйцо нужно ночью разбить посредь выгона, где твоя скотина
пасется. И коли сделаешь это, покеда оно свежее,- на цельный год его силы
достанет.
- Ну, вот, завтра в ночь я энто и обделаю,- сказал Лаврушка.- У нас теперя два
коня, одни другого краше, да корова, княжин Насте подарок. Так что оберегаться
надобно и от волков, и от дурного глазу.
- Ты, никак, сдурел! - воскликнул дед Силантий.- первый день Великого поста
колдовать пойдешь и хочешь, чтобы с того колдовства прок получился?
- Батюшки, и правда! - всполошилась Настя.- В посту не можно того робить! А коли
ждать, яйцо всю силу потеряет.
- Чего же делать-то
...Закладка в соц.сетях
