Жанр: История
Советская цивилизация 2.
...дня на пароходе - какое счастье.
Но пароход - это был особый случай. Перед этим мы пошли на ипподром, на скачки.
Интересно было посмотреть. Вдруг мать достает деньги и дает мне и сестре.
Говорит: "Можете поставить свои деньги на лошадей, поиграть на скачках. Чтобы
знать, как деньги пропадают. А можете мороженое купить". Такую воспитательную
акцию решила провести. Сестра разумно купила мороженое, а я пошел и поставил -
на 2 и 7. Так мне около кассы старик-пьянчуга посоветовал. И я выиграл! Да еще
драматически - одна лошадь не пошла, один жокей, шедший вторым, перед финишем
упал. Много денег, сумма тогда необычная. Получил я в кассе деньги, мать велела
сколько-то дать тому старику, и мы поехали в Елатьму на пароходе, в каюте.
Обратно уже в трюме, третьим классом, но тоже хорошо.
Куда бы мы ни приезжали на отдых, везде мне поначалу казалось, что мы селимся у
каких-то дальних родственников. Сразу взрослые по вечерам у керосиновой лампы
обсуждают какие-то дела, решают проблемы. Кому-то ехать учиться - или не ехать.
Что-то им надо из Москвы прислать - кому порох и дробь, кому учебники какие-то.
Потом, постарше, я видел эту простую механику. Приезжаем в село, мать спрашивает
у лодочника или у первого встречного, кто тут сдает комнату в избе - и идем. Не
родственники, но результат тот же самый.
Через год мы поехали уже на Волгу, дядя-художник посоветовал, очень красивые
места, 60 км от Костромы. На поезде, потом на катере, оттуда на лодке километра
три-четыре. В деревне было еще несколько семей таких отдыхающих. Леса огромные,
молоко, грибы и рыба. Ходили за грибами вместе с деревенскими ребятами. Один из
них, подросток, замечательно пел. Только выйдем за деревню, начинает петь, голос
прекрасный и слух абсолютный. Женщины-москвички собрались, пришли к его матери и
говорят, что ему надо учиться. Они готовы были вместе деньги сложить, и жить ему
можно было бы у одной из них - надо ехать. Думали мать с сыном, думали, но так и
не решились, побоялись. Сам-то он не ценил свой голос по молодости лет.
Три года подряд мы ездили в село Фальшивый Геленджик, кто-то посоветовал. Какая
красота! Это южнее Геленджика. Назвали место так, потому что в последнюю
турецкую войну там устроили засаду турецкой эскадре, которая ночью должна была
напасть на Геленджик - зажгли много огней, как будто город. Сейчас там курорт, а
тогда никого не было, только в речке была база торпедных катеров, а на лето
приезжало в лагерь Тбилисское нахимовское училище. Снимали мы всегда комнату в
одном и том же доме на окраине, в большом саду. Сад этот раньше принадлежал отцу
нашей хозяйки, а теперь был колхозный. Но когда собирали там черешню, сливы или
груши, то несколько деревьев у самого дома не трогали - оставляли дочери
хозяина. Жили там давние переселенцы с Украины, но было и много греков,
попадались черкесы, турки. Так смешались, что возник общий "южный" тип лица и
говор.
Меня там не только море привлекало. Искупаюсь - и бегу на колхозный двор. Там
мальчишки уже запрягают лошадей, и я с ними пристроился ездовым - лошадей любил.
Возили из долины помидоры, потом сливы и т.д. Вечером распрягали - и верхом в
горы, в ночное. Иногда и купали в речке. Хозяин дома, где мы жили, был человек
бывалый, зимой подрабатывал охотой на кабанов и коз. В войну дослужился от
рядового до лейтенанта, но в Германии его снова разжаловали в рядовые - кур они
у немцев отняли, зажарили на костре и целым взводом съели. Говорил, что
некоторые не ели, про себя возмущались. На начальство, за то, что его
разжаловали, не сердился - правильно сделало, иначе нельзя. Говорил, что даже
Героев Советского Союза за грабеж немцев расстреливали, хотя был обычай - Героев
ни за какие проступки не расстреливать. Неизвестно, правда ли, но, видно, такие
слухи по армии ходили.
Одно лето он пас телят в горах, и я с приятелями у него в хибарке жил. Со мной
приехали два моих одноклассника, и один ровесник был сыном офицера из
Нахимовского училища. Вот это была жизнь. Для еды у нас была корова, дядя Володя
ее доил, а мы пили сливки. Тут же было несколько ульев, и он доставал мед. А на
закате пригоняли мы телят в загон и шли на засидку - стрелять зайцев. Жарили,
разговаривали. Человек он был рассудительный, повидал много и все проблемы войны
и мира толковал и так, и эдак. В каждом деле видел две стороны, а то и больше.
Он, например, ненавидел колхозное начальство - и в то же время высоко ставил сам
колхозный строй. С колхозного собрания приходил мрачный, злой - опять, мол,
устроили праздник урожая вместо собрания. Привезли из города буфет, мороженое,
артистов. Все взбудоражены - так хитро правление людей от дела отвлекает, чтобы
больных вопросов не поднимали. Всерьез уже ничего не скажешь. Много рассказывал
про сталинские времена - как зажимали людей в колхозе. Зло говорил, серьезно - а
потом у него выходило так, будто по-другому и нельзя было сделать. Поначалу было
странно слушать эти непоследовательные рассказы - будто я что-то пропустил,
прослушал. Потом привык, и эта стихийная диалектика стала казаться разумной.
Было у дяди Володи одно свойство, которое, думаю, дается только сочетанием опыта
и ума. Он хорошо чувствовал признаки опасности, далеко вперед видел возможные
последствия того или иного действия. Домашним он то одно запретит, то другое -
дочь плачет, жена ругается. Он мне потом последовательно объясняет, чего они не
поняли. На другой год он сторожил в горах сад, я тоже там отирался. Приехали из
колхоза там сено косить, на косилке. Уезжают, косу закрепляют на дышле. Он
подошел, говорит: "Бонифатович, переложи косу, опасно". Тот возмутился: "Ты что,
Андреич. Всегда так вожу. Ты больше меня знаешь?". Дядя Володя ему объясняет -
на таком-то косогоре может косилка так-то накрениться, и лошадь как раз
сухожилием зацепит за косу: "Переложи, Бонифатович, сухожилие подрежет лошадь -
в тюрьму сядешь".
Я тогда уехал с косилкой вниз, в село. А через пару дней дядя Володя приходит из
сада, приносит хорошую серую рубаху, обычную в то время, с завязанными рукавами,
набитую прекрасными яблоками. Подъехал по дорожке незнакомый парень на
велосипеде, его не заметил. Снял рубаху, набил ее яблоками. Тут дядя Володя из
кустов вышел и крикнул. Парень с перепугу бросил рубаху, на велосипед - и под
гору. "Я, - говорит дядя Володя - кричу, мол, забери рубаху. Какое там!".
Посмеялись мы, яблок поели - куда их теперь девать. Назавтра я опять пошел с
дядей Володей в сад, пожить в шалаше. Сидим, варим ужин. Выходит по тропинке
Бонифатович: "Андреич, ты не видел тут рубаху серую? Я косил, повесил ее на
яблоню". "Нет, Бонифатович, не видел. Я вчера в село уходил". Огорчился мужик,
ушел. Мы помолчали, ничего не сказали. Как, думаю, ловко он историю придумал - и
рубашку принес, и яблок хороших. Сложный человек.
Так мы и жили летом. Приходилось, правда, в сельмаге в очереди стоять и за
билетами на поезд. Но мы тогда не знали, что это, оказывается, унижает наше
человеческое достоинство. Это нам только в перестройку объяснили.
Проблемы досуга у нас не было. Потом, когда о ней стали говорить в 70-е годы,
это, видимо, было уже очень тревожным симптомом. В наше время у нас постоянно
возникали какие-то увлечения, которые захватывали нас целиком, поесть некогда
было. Я не говорю уж об "организованных" увлечениях, которым многие предавались.
Тогда в старших классах не редкостью были уже и мастера спорта, а первый и
второй разряд многие имели. Любили спорт. Но много придумывали и нелепых дел. Я
как-то взял у дядюшки ракетницу, покупал коробки с пистонами для охотничьих
патронов, вставлял в гильзу ракетницы и учился стрелять. В какой-то книжке
прочитал, что так сибиряки учат зимой в избе детей стрелять - по свечке. При
взрыве пистона идет тонкая струйка ударной волны и гасит свечку. Не знаю, каков
тут физический механизм, но струйка эта не расплывается, а проходит через
пространство, как луч лазера. А главное, чуть не со скоростью пули -
моментально. Я потом вместо свечки ставил на бутылку шарик от пинг-понга - струя
его сбивала, как пулей, срезала с бутылки. И я сидел в комнате, весь в пороховом
дыму, и стрелял, пока не кончались боеприпасы - а в коробке была тысяча
пистонов. Ракетница была очень тяжелая, и рука привыкла не дрожать, а это при
стрельбе главное. Потом, когда приходилось стрелять на военных сборах, казалось,
что пулю просто рукой втыкаешь в мишень. Чуть поднимется вдали силуэт - всадишь
в него короткую очередь из автомата, и целиться не надо. Офицеры за спиной даже
ахали.
Но главное, конечно, в те времена была техника. Чего только ни делали. Валялся у
меня старый довоенный фотоаппарат - приятели его взяли, чтобы сделать из него
увеличитель. Рассчитали оптический путь, наладили лампу, трубу - все нормально.
Потом бросили. Увлеклись музыкой. Тогда появились долгоиграющие пластинки. У
меня был большой хороший приемник - дядюшка купил после войны, когда появились.
Ребята его взяли, распилили, перепаяли, купили мотор и звукосниматель и сделали
радиолу - подарили мне на день рождения. Пластинки играла, но радио наладить не
смогли, хотя делали все по схемам.
Один из этих приятелей решил тогда наладить производство модных пластинок -
переписывать их на рентгеновскую пленку. Ходил в библиотеки, делал чертежи,
вычислял геометрию резца. Все обсуждали. Пленки набрал в поликлинике. Наладил -
делал пластинку с песней "Бесаме, бесаме мучо". Ходил продавать у Большого
театра, как его только милиция не поймала. Потом увлекся мотоциклом. Вообще,
были у него золотые руки. Жаль, талант изобретателя был у него связан с
коммерческой жилкой, на этом он погорел (надеюсь, на время). Начинали с
мотоциклов, в десятом классе он стал подрабатывать ремонтом автомобилей. За
забором завода, где работал его отец, сделал себе хибарку-мастерскую, подвел
туда сжатый воздух, электричество. Из двух разбитых машин делал одну и продавал.
Потом, уже после школы, недостающие детали стал снимать с неразбитых машин - и
попал в тюрьму. Там стал писать стихи.
Талантливый был парень этот Эдик ("Эдди"), изобретательный и упорный. На уроки,
конечно, времени не было - со стилягами связался, пластинки эти, то да се.
Поступил в автодорожный институт. Экзамены за него сдавали мои приятели, он
ловко приклеивал их фотографии на свой экзаменационный лист. Мне не говорили,
боялись, что я буду ругаться. Я случайно увидел, уже к последнему экзамену.
У него откуда-то появился подержанный мотоцикл. Я тоже любил это дело, на
машинах рано начал ездить, в Клубе юных автомобилистов. Это было замечательное
место. Материальную часть нам преподавал старик, из военных. Он был еще шофером,
участником Брусиловского прорыва в 1916 г. Автомобиль знал прекрасно, много
рассказал важного о том, как пришли к созданию нынешних вариантов главных
механизмов и агрегатов. Многое стало понятным. Вообще много важных вещей
говорил. А инструкторы были тоже все из демобилизованных. Ездили мы по пять
человек на полуторках, работали они, как часы. Иной раз поедем куда-нибудь на
дровяной склад, нагрузим дров и везем инструктору домой, за город. Разгрузим,
попьем чаю - и опять в Москву, колесить по улицам. А летом - на целый день по
Подмосковью, с собой ведро, картошка. Потом - в Крым, но туда я уже не ездил,
некогда было.
А в девятом классе пошел, купил мотоцикл К-125 ("макака"). Удивляюсь, как мать
согласилась, дело и вправду очень опасное. Странно, что кончилось благополучно.
Привел я его домой, осмотрели и - вперед. Но это - не полуторка. Выехал я со
двора на Ленинградский проспект, тащит меня на грузовик, я ногой прямо от его
колеса оттолкнулся, меня - на троллейбус, я и от него ногой. Милиционер свистит,
я свернул за угол на ул. Марины Расковой и стал гонять по маленьким улицам. Эдик
за мной. Наездился я, подъехали к дому - куда девать мотоцикл? Об этом как-то не
думали. Говорю, помоги поднять домой. А жил я на шестом этаже. Затащили в лифт,
и я чудом вздернул мотоцикл вертикально, нажал кнопку лифта. И прижал Эдику ногу
раскаленной выхлопной трубой. Он корчится, хрипит, а отодвинуть некуда. И тут,
смотрю, из бака через пробку течет бензин и прямо на горячий цилиндр. Шипит, как
вода на сковородке, и весь лифт заполнился парами. Ну, думаю, все. Сейчас какаянибудь
искра в лифте проскочит, и мы взорвемся. Потом я стал наливать только по
полбака и наловчился один втаскивать мотоцикл в лифт.
Ожог у Эдика был тяжелый, нога забинтована. Решили мы поехать к моему дяде на
конный завод, около села Успенское. Седла заднего, подножек нет, с больной ногой
ему сзади плохо. Он - за руль, я на багажнике. На Рублевском шоссе полно
милиции, и нас остановили. Номера еще нет, прав тем более. Обругал нас
милиционер ("сотрудник ОРУДа"), говорит мне: "Ты владелец, ты и садись за руль.
Все-таки меньше нарушений". Пересели, чуть отъехали, и вдруг сзади раздался
страшный скрип, и нас чуть не сбросило в кювет. Я затормозил, и Эдик со стоном в
кювет скатился. Оказывается, у него нога попала между задней вилкой и спицами
колеса, и спицами этими срезало задник ботинка и пятку - чуть не до кости.
Зрелище ужасное. Что делать? Недалеко изба, я кинулся туда, просить бинтов. Там
какая-то девка готовится к экзамену - ходит взад-вперед по избе и заучивает
наизусть кусок из "Войны и мира". Отстань, говорит, мне некогда, завтра экзамен.
Обругал я ее: дура, наизусть учит. Побежал обратно, сел на мотоцикл - и назад к
милиционеру. Так и так, говорю, где тут медпункт. Он мне объяснил, я взгромоздил
Эдика, тихонько довез, там его опять перевязали. Дух перевел, снова сел за руль,
а я уж сзади. Доехали, а там мой дядя-ветеринар его лечил.
На мотоцикле этом многие в классе ездили - кто не боялся. По очереди. На уроке
сидим, слышим - трещит. Следующий руку поднимает: "Валентина Николаевна,
разрешите выйти". Она удивляется: "Да что это вы сегодня? Ну, иди". Попадали,
конечно, в милицию. Один милиционер на улице "Правды" за нами гонялся, заело
его. Наконец, сумел подставить ногу, приятель ее переехал, но с перепугу
затормозил, его и потащили. После экзаменов мы с Эдиком поехали далеко - в
Ленинград, Прибалтику. Дело оказалось нелегкое, потому что Ленинградское шоссе
строилось, ехать было просто невмоготу. К вечеру только до Вышнего Волочка
доехали, переночевали в Доме колхозника, с комфортом. Мотоциклы нам разрешили в
коридор затащить. На другую ночь - в Новгороде. Что делать? Холодно, палаток еще
мы не знали. Где-то у вокзала попросились у сторожа переночевать. "Ложитесь", -
говорит, отвел в камеру хранения, и мы улеглись на полках, среди чемоданов и
корзин.
С милицией у нас проблем не было, любила она таких. Вообще я в тот год проникся
к милиции уважением. Откуда столько терпения? Только в Таллине задержали нас
эстонцы - здоровые, в кожаных куртках. Давайте, говорят, справки из школы и
разрешение от родителей. Что за чушь, где такой закон. Продержали до часу ночи,
потом выпустили. На рассвете, уже неподалеку от Пярну, нас снова два милиционера
остановили, русские. Начали придираться. У меня от вибрации заднее крыло
треснуло, я его выбросил, а номер прицепил на рюкзак. Не положено. В общем,
мучили нас, мучили, а потом прямо говорят: "Сколько у вас денег? Ну, давайте
половину". А у нас было 25 руб. - только до Пярну доехать, там у меня дядя.
Тьфу! Забрали и отпустили. А дядя мой был командир полка, который стоял под
Пярну, чуть ли не первое лицо в городе, его там все знали. Как-то мы с ним идем
по парку, а навстречу нам тот милиционер, что у нас деньги отобрал. Узнал он
меня, и в глазах у него появилась тоска. Наверное, подумал, что я сейчас
воспользуюсь случаем. Я потом говорю: "Дядя Коля, мы сегодня встретили того
милиционера, что у нас деньги отобрал". "Что ж ты мне не сказал, я бы ему
объяснил...".
Вообще, за всю жизнь претензии ко мне были только у ГАИ. Только когда мы с
Эдиком приехали в Ригу, и обычный милиционер ко мне прицепился. Дорога тогда
доконала наши мотоциклы, мы из двух составили один работающий, и Эдик тащил меня
на буксире. Это было нелегко, мы измучились, покрылись грязью, при падении у
меня снизу доверху разорвались штаны. Я сам их сшил из прочной материи - и всетаки
порвались. К тому же я, в такую дорогу, постригся наголо. Так, что вид у
меня был не для цивилизованной столицы советской Латвии. Прибыли мы туда под
утро, Эдик прикорнул на скамейке. А я пошел, пошел по какой-то площади, на
газон, лег и заснул. Меня растолкал милиционер. Осмотрел, не удивился. Взял мой
новенький паспорт - я только недавно его получил - и теперь удивился. "Почему
паспорт новый выдали?". Тут удивился я: "А разве дают старые, бывшие в
употреблении?". Он опять: "Где отбывал?". Я еще спросонья не понимал, что он
имеет в виду, говорю: "В Москве". Он опять удивился: "Зачем в Риге?". "На
каникулы". Он разозлился, а я наконец понял - он думает, что меня только что
выпустили из заключения. Спрашиваю, почему он так решил. Он рукой провел:
"Посмотри на себя, у тебя еще и волосы не отрасли. Зачем в Ригу приехал?". Я ему
растолковал, показал все документы. Он покачал головой, велел идти спать гденибудь
подальше. На газоне нельзя, тем более в центре. Кстати, это был
единственный раз в моей жизни, когда у меня на улице потребовали паспорт. Никто
в СССР паспорта с собой не таскал. А сейчас, смотрю, в метро то и дело людей
вылавливают и требуют документы.
Я рад, что пришлось мне поездить на мотоцикле. Много людей повидал, много мест.
Не страшно было в своей стране куда угодно попасть. Везде друг друга понимали.
Ездили мы почти без денег, но все же деньги требовались. Многое ломалось, надо
было покупать запчасти, продукты. Мать давала, я и сам прирабатывал. Странные
работы попадались. То перепечатывал пословицы. А в десятом классе пришлось
притвориться преподавателем. Тетя моя работала в заочном техникуме. Она должна
была проверять письменные работы по истории, писать на каждую отзыв и выставлять
оценку. Но у нее опять родилась дочка, уже третья, она не успевала. Отдала мне
пачку работ - проверь и сделай отзывы, поподробнее, чтобы людям помочь. За
каждую работу платили 1 рубль 80 коп. Мне пришлось перечитать всю доступную
литературу, но у меня почти все дома было, мать тоже преподавала историю, да и
дядя Ваня, пока его в Гатчину не перевели. Он, видно, покупал все, что выходило.
Так что я в каждой работе сразу угадывал, с какой книги списано. Люди писать
любили, иногда по целой тетради исписывали, хотя можно было и короче. Интересно
было читать - за каждой работой виден был человек. Многие взрослые, "практики",
тоже учились заочно, для должности требовалось. Этих сразу было видно. Я тоже
полюбил писать отзывы - как будто разговаривал с человеком.
Когда наловчился, стал эти работы читать на уроках, сквозь щель в крышке парты.
Помню, как раз наш историк Исаак Соломонович Фриш над ухом бубнит, а я работаю.
Мы его не очень-то любили. Он, видно, был одинокий и очень желчный. Донимал тех,
кто не может огрызнуться. Был у нас в классе парень-сирота, хулиган не хулиган,
но около того. Жил один, в комнате почти никакой мебели, ходил в шинели. Тоже
еврей был. Сильный парень, по утрам бегал, и я с ним иногда бегал. Исаак
Соломонович так его донимал, что тот на переменах плакал. Трудно поверить, но
это так. Умел он ему такие обидные вещи сказать, талант имел. Да к тому же не
любил он историю, еле слова цедил, и русский язык так себе знал. Слышу, над ухом
моим объясняет тему: "Сражение под Нарвой и Псковой было кровопалительным". И
вдруг - раз! Откинул мне крышку парты. Вытащил работы, бланки для отзывов.
Посмотрел, все понял, отдал, ничего не сказал - учительская солидарность. Но я
струхнул - ведь мои отзывы тетка подписывала, был тут кое-какой криминал.
Потом пришлось ударно поработать, в открытую. Приезжаю в техникум к тетке, ее
как раз директор вызвал, я жду за дверью. Слышу в кабинете ее рыдания. Выходит
директор, весь красный, несет большую кипу работ и говорит мне: "Берите и срочно
сделайте". Оказывается, завал был огромный, и назревал скандал. Тут уж я и
драгоценного домашнего времени прихватил.
Я в старших классах много в театр ходил. Не только я, но я особенно. С девятого
класса мы с девочками уже учились, иногда и с ними ходил, но это другое дело. Я
любил один, во МХАТ. Раз в месяц там продавали билеты на весь месяц вперед.
Придешь заранее, постоишь немного - и берешь. Я брал на 10-12 спектаклей, билеты
по 40 коп. ("место на ступеньках"). У меня от дяди остался морской бинокль -
прекрасно видно. Почти всегда были места, чтобы сесть, но это не важно, со
ступенек тоже нормально было видно. А играли тогда хорошо, под нос себе не
говорили. Даже шепот был прекрасно слышен. Это было золотое время МХАТа. Грибов,
Яншин, Топорков... Иной раз чуть не все роли - Народные артисты СССР. Я все
пересмотрел, и кое-что не по одному разу. Уж два раза в неделю обязательно
ходил.
А в другие дни ходил в МГУ, на Химический факультет, в кружок. Только-только
роскошное здание на Ленинских горах открыли, такое удовольствие было ходить
туда. Вообще, все вузы тогда много работали со школьниками, и это, конечно,
давало москвичам большие преимущества. У нас в школе много ребят при вузах
обитали. Был у нас во дворе парень на два года старше меня. Спортсмен был
замечательный - хоккеист. Во дворе поставили настоящую коробку для хоккея, со
светом. Он виртуозно играл, был где-то в юношеской. Но главное, он строил
авиамодели. Начал в Доме пионеров, а потом пошел в кружок в МАИ. Во дворе крутил
их на корде или запускал с управлением по радио. Много народу приходило
смотреть. Он ухаживал за моей сестрой и в знак расположения давал ей свои
модели, они у нас по нескольку дней дома стояли, и я их рассматривал. Высокого
класса изделия. Потом он стал строить реактивные двигатели. Сначала на станке их
испытывал - ревели на весь район. Потом строил крылатую ракету и тоже на корде
по кругу ее гонял. Зрелище сильное. Поступил в МАИ, но он уже к тому моменту был
творческим специалистом.
А я пошел на химию. Сначала попал на лекцию для школьников - такое всегда в МГУ
было, и на других факультетах, очень интересные лекции. Тут читал преподаватель
Химфака, о горении и взрывах. Была почти полная Северная химическая аудитория.
Он зажал в лапке штатива палочку бездымного пороха, поджег. Порох красиво горел
- и вдруг взорвался. Лапку просто отстрелило от штатива, и она ударилась в
дерево амфитеатра, ряду в четвертом. Он спокойно говорит: "Я вам объясню, почему
порох взорвался. Я слишком сильно зажал его лапкой, возникла внутренняя трещина,
и горение в замкнутом пространстве перешло в режим взрыва". Но смысл был не
важен, всех восхитило его спокойствие - ведь лапка ударила как раз между двух
голов, а ему хоть бы что.
Пошел я сдавать экзамен в кружок. Учебник я знал, а больше ничего не читал. А
там были все ребята очень начитанные. Я их слушал и ничего не понимал. Экзамен
письменный был. Один вопрос такой: "Как определить, не нюхая, какой из газов
хлор". Я написал, как в учебнике - сунуть туда влажную крашеную тряпку. Вышли в
коридор, слышу, один другому говорит: "Я написал: пропустить через раствор
фуксинсернистой кислоты". А тот ему: "Правильно, это самое лучшее". Ну, думаю,
тут не поступить. Но приняли - на все вопросы, оказалось, ответил. Потом даже на
олимпиаде первое место занял - ничего, кроме школьного учебника, не читал.
Зачем, если там все есть? Это меня сильно успокоило и жизнь облегчило. А то было
тогда сильное течение - искать какие-то особые книги, читать их, выискивать
откровение. Ребята много на это тратили времени. Многие, по-моему, из-за этого
не очень-то школьный учебник понимали.
Был я год в кружке аналитической химии, а потом два года в органической. Синтезы
делали, я просто наслаждался. Как красива химическая посуда! Верх изящества.
Соберешь хороший прибор, душа радуется. И почти все там так, глаза прямо
блестели от удовольствия. Наловчились мы работать, кое-кого стали пускать в
исследовательские лаборатории. И я ходил, старался урывать время. В лаборатории
было, как в башне из слоновой кости - защищен от всякой мирской суеты. Создаешь
новое вещество! Ни один человек в мире его не имеет - и вот они, прекрасные
кристаллы.
Политика тогда нас, конечно, не занимала. Мы считали, что все у нас в порядке, и
никакого интереса к политике не было. Думаю, правильно Маркс писал, что до 18
лет не должен человек в политику втягиваться. Наши представления об обществе
были стихийными, шли от традиции, от воспитания. Случилось у меня в восьмом
классе болезненное столкновение на социальной почве и, может быть, насторожило
меня. Показало оно, что есть в нашей общей жизни очаги ненависти, и может она
когда-нибудь прорваться.
Соседи наши, как я писал, были из кулаков и не слишком скрывали свои
антисоветские чувства. Но старшие были людьми осторожными и корректными. А
внучка, Люся, окончила МАИ, стала инженером и превратилась в злобное,
воинственное существо. Может, оттого, что старой девой осталась, а может,
наоборот, отпугивала всех мужчин своей злобной страстью. Врач нашей поликлиники
трепетала перед ее матерью, доктором медицинских наук, и без звука выписывала
Люсе бюллетень на целый месяц. И та, здоровая, по месяцу валялась в постели - не
хотела работать. Но это ее дело.
А была у них домработница, из Липецкой области, Мотя. Молодая, добрая женщина, и
работящая - на грани разумного. Все умела делать и радовалась любой работе.
Стали они строить дачу, большую. Мотя там работала как строитель. И сильно
ударило ее бревном в живот. Начался рак желудка, сделали операцию. После
операции она лежала, у соседей была маленькая комната, где было две кровати -
старой бабки и Моти. Через несколько дней заходит к нам в комнату Мотя и плачет
- Люся пришла и требует, чтобы она съезжала, потому что надо им новую
домработницу селить. А она еще совсем слаба, домой уехать не может. Мать пошла
поговорить - те ни в
...Закладка в соц.сетях
