Жанр: История
Наши предки
...юбви, они укрывались в потайных местах на самых густых и развесистых
деревьях: в гамаках, плотно окутывающих тело, или в воздушных павильонах, где
полог колеблется ветром, или на ложе из птичьих перьев. Внезапно тут проявился
один удивительный дар дойны Виолы: везде, куда бы она ни попадала, создавать
вокруг себя уют, роскошь и замысловатые удобства, замысловатые лишь с виду, ибо
она добивалась всего с поразительной легкостью и все, чего ей хотелось, должно
было любой ценой свершиться немедля.
На эти воздушные альковы садились петь коноплянки, в шатры, преследуя друг
друга, залетали то и дело две бабочки - брачная пара. В летний полдень, когда
сон одолевал двух обнявшихся влюбленных, иногда появлялась юркая белка, ища, что
бы погрызть, и нечаянно гладила их лица пушистым хвостом либо кусала Козимо за
палец. Тогда они стали плотнее закрывать полог, но сурки прогрызли потолок
павильона, и он рухнул на беспечных влюбленных.
То было время, когда они постепенно узнавали один другого, рассказывая о своей
жизни и засыпая друг друга вопросами.
- Ты чувствовал себя одиноким?
- Мне недоставало тебя, Виола.
- Но ты чувствовал себя так, словно ты один в целом свете?
- Нет.
- Почему же?
- Я всегда был занят делом и не избегал людей. Я собирал плоды, подрезал
деревья, изучал с аббатом философию, сражался с пиратами. Разве остальные живут
иначе?
- Ты один такой, и поэтому я тебя люблю.
Но Козимо еще не понял толком, что Виола в нем приемлет и что отвергает. Иной
раз достаточно было пустяка, одного его слова или замечания, чтобы вызвать
неудержимый гнев маркизы.
К примеру, он говорил:
- С Лесным Джаном я читал романы, с кавалер-адвокатом составлял планы
оросительных работ...
- А со мной?..
- С тобой я предаюсь любви. Как прежде собирал плоды, подрезал деревья...
Она молчала, застыв в неподвижности. Козимо тотчас замечал, что она разгневана:
глаза ее внезапно становились холодными как лед...
- Что с тобой, Виола? Что я такого сказал?
Но она смотрела перед собой с каменным лицом и, казалось, не видела и не слышала
его, словно уже была далеко, за тысячу миль от Козимо.
- Виола, Виола, что с тобой, послушай?
Виола вставала и легко, без всякой помощи, спускалась с дерева.
Козимо еще не догадывался, что ее оскорбило, еще не успевал об этом подумать, а
может быть, и вообще не хотел думать - с чистой душой легче доказывать свою
невиновность.
- Ты меня не так поняла, Виола, подожди... Он спускался за ней на самую нижнюю
ветку.
- Виола, не уходи, не надо, Виола.
Она что-то говорила, но не ему, а коню, потом, отвязав его, вскакивала в седло и
мчалась прочь. Козимо приходил в отчаянье, прыгал с дерева на дерево.
- Виола, нет-нет! Ответь мне, Виола! Но она уже уносилась вдаль. Козимо гнался
за ней по ветвям.
- Умоляю тебя, Виола, я люблю тебя, Виола. - Но ее уже не было видно. Он
бесстрашно прыгал по тонким веточкам. - Виола! Виола!
Уверенный, что потерял ее, Козимо не в силах был сдержать рыдания, но вдруг она
проносилась вскачь мимо дерева, не удостоив Козимо даже взглядом.
- Смотри, смотри, Виола, как я страдаю! - И он начинал колотиться о ствол
головой, которая, по правде говоря, была у него довольно крепкая.
Но она уносилась вдаль.
Козимо ждал, пока она вновь промчится, лавируя между деревьями.
- Виола! Я в отчаянии! - И он бросался с ветки, повисал вниз головой над землей,
крепко цепляясь ногами за сук и осыпая лицо и голову градом ударов. Или же он
начинал крушить ветки, и развесистый вяз в несколько минут становился голым и
безлистым, словно после сильного града.
Однако ни разу он не грозил покончить самоубийством, больше того, вообще ничем
не грозил, ибо домогаться чего-либо, играя на чувствах возлюбленной, было не в
его правилах. Все, что он собирался сделать, он непременно делал и, уже творя
свои безумства, но никак не прежде, объявлял о них.
В какой-то миг гнев донны Виолы утихал столь же неожиданно, как вспыхивал. Из
всех безумств Козимо, казалось ничуть ее не трогавших, какое-нибудь одно
внезапно пробуждало в ней жалость и любовь.
- Нет-нет, Козимо, дорогой, подожди!
Она спрыгивала с коня, бежала к дереву и взбиралась по стволу, а сверху его
крепкие руки уже тянулись, чтобы подхватить любимую.
И снова любовь их вспыхивала столь же неистово, как недавняя ссора. Собственно,
и ссора была проявлением любви, но Козимо этого не понимал.
- Почему ты заставляешь меня страдать?
- Потому что я люблю тебя. Теперь уже он начинал негодовать:
- Нет, ты меня не любишь! Кто любит, хочет счастья, а не страдания.
- Кто любит, хочет только любви, даже ценой страдания.
- Значит, ты нарочно заставляешь меня страдать.
- Да, чтобы убедиться, любишь ли ты меня! Тут уж философия барона не могла ему
помочь.
- Страдание есть противное природе состояние души!
- Любовь - это все.
- Но со страданием нужно бороться.
- Любовь ничего не отвергает.
- Нет-нет, с этим я никогда не примирюсь.
- Еще как примиришься! Ведь ты любишь и страдаешь.
Порой Козимо вдруг овладевали порывы пьянящей неудержимой радости, такие же
бурные, как и приступы отчаяния. Иногда ощущение счастья было столь сильно, что
он непременно должен был оставить на время возлюбленную, чтобы, прыгая по
ветвям, громогласно прославить достоинства своей дамы:
- Yo quiero the most wonderful puellam de todo el mundo![55]
Бездельники и старые моряки, сидевшие на скамейках Омброзы, уже привыкли к его
внезапным появлениям. Вот он вынырнул из рощи и, прыгая с дуба на дуб,
декламирует:
- Zu dir, zu dir, gun?ika!
Стремлюсь в счастливый плен
En la isla de Jamaica
Du soir jusqu au matin![56]
или же:
- Il ya un pr? where the grass grows roda de oro,
Take me away, take me away[57], не то умру я скоро, - и исчезает.
Хотя познания брата в древних и новых языках были не столь глубоки, они все же
позволяли ему вышеописанным образом во всеуслышание объявлять о своих чувствах,
и чем сильнее трепетала его душа от волнения, тем непонятнее становились его
речи. Старики вспоминают, что однажды жители Омброзы на праздник святого -
покровителя городка собрались посреди площади, где было установлено дерево,
увитое гирляндами флажков, с призами наверху. Внезапно на кроне платана появился
брат и с ловкостью, присущей лишь ему, одним прыжком перескочил на празднично
украшенное дерево, взобрался на его верхушку и крикнул:
- Que viva die sch?ne Venus posterior[58].
Он соскользнул почти до самой земли по вымазанному маслом стволу, обхватив его
ногами, потом молниеносно взобрался на верх дерева, сорвал трофей - розовый круг
сыра, могучим прыжком вновь перескочил на платан и умчался, оставив омброзцев в
полнейшей растерянности.
Ничто не доставляло Виоле такого счастья, как эти неистовства возлюбленного,
побуждавшие ее столь же бурно проявлять свою любовь.
Омброзцы, завидев, как она несется вскачь, почти уткнувшись лицом в белую гриву
коня, знали, что маркиза летит на свидание с бароном. И в этой бешеной скачке
находила выражение вся сила ее любви. Но здесь уже Козимо не мог последовать за
своей Виолой; ее страсть к верховой езде, хотя и вызывала у него восхищение,
была в то же время причиной тайной ревности, ибо он видел, что Виоле принадлежит
более обширный мир, нежели его собственный, и понимал, что ему никогда не
удастся безраздельно владеть ею, удержать ее в пределах своего древесного
царства. Виола также, вероятно, страдала, что не может быть дамой сердца и
амазонкой одновременно, иногда ею овладевало безотчетное желание, чтобы их
любовь проходила не только на деревьях, но и в седле, и ей уже мало было самой
носиться по ветвям - она мечтала промчаться по ним на своем скакуне.
А конь, привыкший скакать по холмам и обрывам, научился взбираться на кручи, как
косуля, и Виола нередко заставляла его с разгона взлетать на низкие деревья, к
примеру на старые оливы с изогнутым и наклоненным стволом. Иной раз коню
удавалось взбежать до нижних крепких веток, и Виола стала привязывать его не на
земле, а прямо на оливе. Она слезала с седла и оставляла скакуна жевать листья и
тоненькие нежные побеги.
Однако, когда один сплетник, проходя через оливковую рощу, вскинул свои
любопытные глаза и увидел обнимающихся Козимо и Виолу, а потом, рассказывая об
этом, добавил: "И белая лошадка тоже была на ветвях", его приняли за враля и не
поверили ему. На этот раз тайна влюбленных была спасена.
Рассказанный мною случай подтверждает, что омброзцы, насколько они были щедры на
сплетни о прежних галантных похождениях моего брата, настолько теперь, перед
лицом этой страстной любви, разыгрывавшейся, можно сказать, прямо у них над
головами, хранили почтительное молчание, словно это было выше их. Нельзя
сказать, что они не осуждали поведение маркизы, но больше за внешние проявления,
скажем за бешеную скачку ("Поди разбери, куда это она несется сломя голову?" -
говорили они, хотя отлично знали, что она мчится на свидание с Козимо) или за
балдахины и павильоны, которые по ее воле установили на вершинах деревьев.
Впрочем, они уже привыкли смотреть на все это как на новую моду, на одну из
множества причуд знати.
- Теперь все развлекаются на деревьях, мужчины, женщины, что-то они еще
выдумают?
Словом, приближались времена большей терпимости, но и большего ханжества.
На дубах центральной площади Козимо появлялся теперь с большими перерывами, и
его появление было верным признаком того, что Виола уехала. Ибо Виола иногда
отсутствовала по нескольку месяцев, объезжая свои владения, разбросанные по всей
Европе, и ее отъезд каждый раз совпадал с размолвкой между нею и Козимо, никак
не желавшего понять в любви всего того, что она хотела дать ему понять. Не то
чтобы Виола уезжала в обиде на него - они каждый раз успевали прежде помириться,
но у Козимо неизменно оставалось сомнение: не решилась ли она на это
путешествие, пресытившись любовью, а он не смог ее удержать; быть может, она уже
отдалилась от него, а путешествие и долгие раздумья приведут ее к мысли и вовсе
не возвращаться в Омброзу.
Так что брат все время пребывал в тревоге. С одной стороны, он пытался вернуться
к прежнему образу жизни, какой вел до ее возвращения в эти места: вновь ходить
на охоту, на рыбную ловлю, заниматься подрезкой деревьев, науками, похваляться
перед зеваками на площади - словом, вести себя так, будто он никогда не
отвлекался от этих занятий. В своей юношеской гордыне он упорно не желал
признать, что подпал под чужое влияние, и вместе с тем радовался тому ощущению
окрыленности, гордости, которое давала ему эта большая любовь. Но, с другой
стороны, он замечал, что многое из прежнего уже не волнует его, что без Виолы
жизнь утрачивает вкус и что его мысли все время возвращаются к ней. Чем упорнее
он старался после бурных дней с возлюбленной вновь стать господином своих
страстей и наслаждений, обрести прежнюю мудрую умеренность во всех порывах души,
тем сильнее ощущал оставленную Виолой пустоту и еще больше жаждал ее снова
увидеть. Словом, он был влюблен именно так, как того хотела Виола, а не как он
сам желал бы. Даже когда эта женщина странствовала где-то далеко, она всегда
выходила победительницей, и Козимо в конце концов невольно этому радовался.
Внезапно маркиза возвращалась. На деревьях вновь наступала пора любви и
ревности. Где была Виола все это время? Что она делала? Козимо не терпелось это
узнать, но в то же время его пугала ее манера отвечать на его расспросы
намеками: каждый такой намек пробуждал в нем новые подозрения, и хотя он
понимал, что она так ведет себя, просто чтобы помучить его, но ведь ее слова
могли быть и правдой, и барон, терзаясь душой, то скрывал свою ревность, то
изливал ее в бурных вспышках, на которые Виола каждый раз отвечала по-иному,
совершенно неожиданно, так что подчас казалась ему близкой, как никогда, подчас
далекой и холодной.
Какую жизнь в действительности вела маркиза во время своих путешествий, мы,
омброзцы, оторванные от европейских столиц с их сплетнями, знать не могли. Но в
это время я совершил свое второе путешествие в Париж, чтобы заключить сделки на
поставку лимонов, ибо многие дворяне в те годы занялись торговлей, и я - одним
из первых.
Как-то вечером в одном из самых блестящих салонов Парижа я встретил донну Виолу.
На ней было столь роскошное платье, а голову украшала до того величественная
прическа, что я даже вздрогнул, завидев ее. Но узнал я ее сразу, потому что
Виолу невозможно спутать ни с какой другой женщиной. Она равнодушно ответила на
мой поклон, но вскоре нашла способ уединиться со мной в углу гостиной и засыпала
вопросами, не давая мне времени ответить.
- Есть у вас новости о брате? Вы скоро вернетесь в Омброзу? Вот, передайте ему
это от меня на память.
И, вынув из-за корсажа шелковый носовой платок, сунула мне в руку. Затем сразу
же вернулась к толпе поклонников, следовавших за ней словно тень.
- Вы знакомы с маркизой? - тихонько спросил один мой парижский друг.
- Едва-едва, - ответил я, и это было правдой: в дни своего пребывания в Омброзе
донна Виола, как бы заразившись от Козимо его дикостью, и не думала наносить
визиты местным дворянам.
- Редко подобная красота сочетается с подобной неугомонностью, - сказал мой
друг. - Сплетники утверждают, что в Париже она переходит от одного любовника к
другому с такой быстротой, что никто не может назвать ее своей и похвастаться,
что стал ее избранником. Время от времени она исчезает на целые месяцы, и ходят
слухи, будто она удаляется в монастырь и там изнуряет плоть покаянием.
Я с трудом удержался от смеха, узнав, что парижане полагают, будто маркиза
посвящает покаянию месяцы, на самом деле проводимые ею на деревьях Омброзы. И
все же эти сплетни меня встревожили, ибо я предвидел, что брата ждет тяжелое
разочарование.
Чтобы уберечь Козимо от неприятных неожиданностей, я решил сам рассказать ему
обо всем, что узнал, и, вернувшись в Омброзу, сразу же отправился в лес на
поиски. Козимо долго расспрашивал меня о путешествии, о новостях из Франции, но,
что бы я ни сообщал ему о политике или о литературе, все уже было для него не
ново.
В конце разговора я вынул из кармана платок донны Виолы.
- В Париже в одном салоне я встретил даму, которая знает тебя и в знак
приветствия просила передать тебе вот это.
Брат поспешно спустил корзину, подвешенную на веревке, поднял наверх шелковый
платок и поднес его к лицу, чтобы вдохнуть нежный запах.
- А, ты видел ее? Ну как она? Расскажи же, как она там?
- Она ослепительна и прекрасна, - неторопливо ответил я, - но говорят, что
многие имели случай понюхать этот дивный цветок.
Козимо засунул платок за пазуху, словно боясь, что его могут отнять. Потом, весь
красный, обратился ко мне:
- И у тебя не было шпаги, чтобы воткнуть ее в горло негодяю, передавшему тебе
эту сплетню?
Я признался, что мне это даже в голову не пришло. Он долго молчал. Потом пожал
плечами.
- Все это ложь. Я знаю, что она принадлежит только мне. - И, не попрощавшись,
исчез среди ветвей.
Это была манера Козимо отвергать все, что могло бы заставить его покинуть мир
деревьев. С тех пор я часто видел, как он, печальный и встревоженный, бесцельно
прыгает по ветвям; а когда он принимался свистеть, состязаясь с дроздами, его
трели всегда были грустными и беспокойными.
Но вот маркиза приехала. Как всегда, ревность Козимо была ей приятна: она слегка
поддразнивала брата и подшучивала над его беспричинной ревностью. Начались
чудесные дни любви, и Козимо был счастлив.
Но маркиза отныне не упускала случая упрекнуть Козимо в том, что у него слишком
узкие взгляды на любовь.
- Что ты этим хочешь сказать? Что я ревнив?
- Очень хорошо, что ты ревнив. Но ты пытаешься подчинить ревность разуму.
- Конечно. Тогда она становится еще оправданнее.
- Ты слишком много рассуждаешь. Зачем в любви рассуждать?
- Чтобы любить тебя еще больше. Любая вещь, если делать ее разумно, приобретает
новую силу и красоту.
- Живешь на деревьях, а мыслишь, как подагрик нотариус.
- Самые смелые подвиги совершают те, кто прост душою.
Он до тех пор сыпал поучениями, пока Виола не убегала от него; тогда он бросался
за ней следом, начинал бурно выражать свое отчаянье, рвать на себе волосы.
В это время на рейде Омброзы бросил якорь флагманский корабль английского флота.
Адмирал устроил у себя бал для дворян Омброзы и офицеров стоявших в порту
кораблей. Маркиза тоже отправилась на бал, а Козимо вновь узнал муки ревности.
Двое офицеров с двух кораблей влюбились в донну Виолу, и теперь их все время
можно бьшо видеть на берегу, где они ухаживали за своей дамой, стараясь
превзойти один другого в учтивости и любезности. Один из них был лейтенант
королевского английского флота, другой - тоже лейтенант, но только
неаполитанского флота.
Наняв двух гнедых коней, оба лейтенанта гарцевали под балконом маркизы, и, когда
они встречались, неаполитанец бросал на врага испепеляющий взор, а взгляд
прищуренных глаз англичанина пронзал соперника, точно острие шпаги.
А донна Виола? Эта кокетка теперь целые часы проводила в комнатах или
устраивалась у окна в открытом тайнее, словно вдовушка, только-только снявшая
траур. Козимо, который не видел ее больше у себя на деревьях, не слышал
приближающегося цоканья копыт, был сам не свой от ревности и в конце концов тоже
занял позицию вблизи ее балкона, чтобы не выпускать из виду и маркизу, и
лейтенантов.
Он обдумывал, какую бы штуку сыграть над соперниками, чтобы заставить их
поскорее убраться на свои корабли, но, увидев, что Виола одинаково благосклонно
принимает ухаживания обоих офицеров, вновь обрел надежду: она, видно, хочет
подшутить над обоими лейтенантами, а заодно и над ним. И все же он не ослабил
наблюдения: при первых же признаках того, что Виола отдает предпочтение одному
из двух соперников, Козимо готов был принять свои меры.
И вот однажды утром к балкону подскакал англичанин. Виола уже сидела у окна. Они
улыбнулись друг другу. Маркиза как бы невзначай уронила записку. Лейтенант
поймал ее на лету, прочел, поклонился и мгновенно умчался, красный от волнения.
Любовное свидание?! Значит, англичанин ее избранник? Козимо поклялся еще до
вечера свести с ним счеты.
В этот момент к балкону подскакал неаполитанец, Виола кинула записку и ему.
Офицер прочел ее, поднес к губам и поцеловал. Значит, он считает себя ее
избранником? А что же другой? С кем из двух ему надо бороться?! Одному из них
Виола наверняка назначила свидание, над другим же она подшутила, по своему
обыкновению. А может быть, она хотела посмеяться над обоими сразу?
Что же до места тайного свидания, то подозрения Козимо пали на беседку в глубине
парка. Незадолго до этого маркиза велела ее перестроить и обставить, и Козимо
сгорал от ревности, потому что прошли времена, когда, по велению донны Виолы,
палатки и диваны водружали на вершинах деревьев: теперь она предпочитала места,
куда ему ни за что не добраться.
"Буду следить за беседкой, - решил про себя Козимо. - Если она назначила
свидание одному из лейтенантов, то только там". И он спрятался в листве конского
каштана.
Перед закатом послышался топот. Подскакал неаполитанец.
"Сейчас я его позлю!" - решил Козимо и залепил ему в шею шариком из беличьего
помета. Офицер дернулся, недоуменно поглядел вокруг. Козимо высунулся из листвы
и увидел за кустами изгороди английского лейтенанта, который слез с седла и
привязывал коня к дереву. "Значит, это он, а тот, другой, очутился здесь
случайно". И шарик беличьего помета угодил прямо в нос англичанину.
- Who's there?![59]- воскликнул английский офицер и готов был уже пролезть
сквозь изгородь, как вдруг столкнулся лицом к лицу со своим неаполитанским
собратом, который, сойдя с коня, тоже воскликнул:
- Кто там?!
- I beg your pardon, Sir[60], - говорит англичанин, - но я вынужден просить вас
немедленно удалиться отсюда.
- Я здесь нахожусь по праву, - парирует неаполитанец, - и предлагаю вашей
милости покинуть это место!
- Ваше право ничто в сравнении с моим, - отвечает англичанин. - I'm sorry[61],
но я не позволю вам здесь оставаться.
- Это вопрос чести, - говорит соперник, - и порукой тому мое происхождение. Я -
Сальваторе ди Сан-Катальдо ди Санта-Мария Капуа Ветере, лейтенант военноморского
флота Королевства Обеих Сицилии![62]
- Сэр Осберт Каслфайт, третий в роду, - представился англичанин. - Клянусь
честью, вам придется уступить мне место.
- Ну нет, раньше я прогоню вас этой шпагой! - И неаполитанец выхватил шпагу из
ножен.
- Вы желаете сразиться, синьор?! - воскликнул сэр Осберт, становясь в позицию.
Начался поединок.
- Я ждал этого случая, сэр, и не один день! - сказал неаполитанец, делая выпад.
Сэр Осберт отвечал, парируя удар:
- Я давно уже следил за вами, лейтенант, и жаждал с вами помериться силами.
Равно искусные фехтовальщики, оба лейтенанта не уступали друг другу в атаках и
ложных выпадах. Поединок был в самом разгаре, как вдруг послышалось:
- Остановитесь, ради всего святого!
На пороге беседки появилась донна Виола.
- Маркиза, этот человек!.. - в один голос воскликнули оба лейтенанта, опустив
шпаги и показывая друг на друга.
- Мои дорогие друзья, прошу вас, вложите шпаги в ножны. Разве можно так пугать
даму? Я люблю эту беседку, потому что это самое тихое и уединенное место в
парке, и вот, не успела я заснуть, как меня разбудил лязг оружия!
- Но, миледи, - произнес англичанин, - разве вы не пригласили меня сюда?
- Но ведь вы, синьора, ждали здесь меня! - воскликнул неаполитанец.
Из уст донны Виолы вырвался смешок, легкий, как шелест крыльев.
- Ах да, да, я приглашала вас... или нет, вас... О, моя вечная забывчивость...
Но чего же вы ждете? Входите, усаживайтесь поудобнее, прошу вас.
- Миледи, я думал, что приглашен один. Я ошибся. С вашего позволения я удаляюсь.
Мое почтение!
- Я хотел сказать то же самое и откланяться.
Маркиза негромко смеялась.
- О, мои добрые друзья... Мои милые, добрые друзья. Я такая рассеянная! Я
думала, что назначила сэру Осберту свидание на один час... и дону Сальваторе -
на другой. Ах нет, все не так: я назначила сэру Осберту свидание в одном месте,
а дону Сальваторе в другом... Словом, раз уж вы пришли оба, то почему бы нам не
присесть и мирно не побеседовать?
Оба лейтенанта обменялись недоуменными взглядами, а затем посмотрели на донну
Виолу.
- Как прикажете это понять, маркиза? Вы принимали наши ухаживания только из
желания подшутить над нами?
- Почему же, мои милые друзья? Наоборот, совсем наоборот... Ваша преданность не
могла оставить меня равнодушной... Вы оба так дороги мне. Это и заставляет меня
мучиться... Предпочтя элегантность сэра Осберта, я потеряла бы вас, дон
Сальваторе, самого пылкого моего поклонника. А предпочтя страстность лейтенанта
Сан-Катальдо, я принуждена была бы отказаться от вас, сэр! О, почему...
почему?..
- Что почему? - в один голос спросили оба офицера. И донна Виола, опустив
голову:
- Почему я не могу принадлежать обоим сразу?..
На верхушке конского каштана хрустнули ветки: Козимо не в силах был усидеть на
месте.
Но лейтенанты были слишком взволнованы, чтобы его услышать. Они оба отступили на
шаг.
- Это невозможно, синьора!
Маркиза подняла свое прекрасное лицо и одарила претендентов самой лучезарной из
своих улыбок:
- Однако я буду принадлежать тому из вас, кто в доказательство своей любви,
желая во всем угодить мне, первым объявит, что он готов делить меня с
соперником.
- Синьора...
- Миледи...
Оба лейтенанта, отвесив Виоле сухой прощальный поклон, повернулись друг к другу
и пожали друг другу руки.
- I was sure you were a gentleman[63], синьор Катальдо, - сказал англичанин.
- Я тоже не сомневался в вашем благородстве, сэр Осберт! - воскликнул
неаполитанец.
Они повернулись к маркизе спиной и направились к лошадям.
- Друзья мои... Вы обиделись... Какие вы оба глупые... - говорила Виола, но оба
офицера уже поставили ногу в стремя.
Этой минуты Козимо дожидался давно, предвкушая, как он насладится своей
хитроумной местью: обоих соперников ждал крайне неприятный сюрприз. Но сейчас,
увидев, как благородно повели себя оба, распрощавшись с коварной маркизой,
Козимо сразу утерял к ним всю вражду. Но было слишком поздно! Теперь уже
невозможно изъять ужасное оружие мести. В тот же миг Козимо великодушно решил их
предупредить.
- Стойте! - крикнул он с дерева. - Не садитесь в седло!
Оба офицера тут же подняли головы.
- What are you doing up there? Что вы делаете там, наверху? Как вы смеете? Come
down![64]
Позади послышался легкий шелестящий смех Виолы.
Оба соперника пребывали в полнейшей растерянности. Значит, был еще третий, и он
присутствовал при их объяснении. Положение осложнялось.
- In any way[65], - воскликнули они, - мы остаемся заодно!
- Клянемся честью!
- Ни один из нас не позволит делите любовь миледи с кем бы то ни было!
- Никогда в жизни!
- Но если вы все же согласитесь...
- И в этом случае только заодно. Мы согласимся лишь вместе.
- Хорошо! А теперь прочь отсюда!
При этих словах Козимо стал кусать палец, в бешенстве оттого, что готов был
помешать свершению мести. "Так пусть же она свершится!" И он снова скрылся в
листве. "Сейчас они закричат", - подумал Козимо и зажал уши. И тут из двух
глоток одновременно вырвался отчаянный вопль. Оба лейтенанта сели на ежей,
спрятанных под попонами.
- Измена! - Оба скатились на землю, оглашая воздух криками, отчаянно извиваясь,
готовые, казалось, броситься на маркизу.
Но донна Виола, разгневанная больше их, крикнула ввысь:
- Подлая, злая обезьяна! - И, подскочив к каштану, полезла по стволу, столь
быстро исчезнув из поля зрения офицеров, что они решили, будто она сквозь землю
провалилась.
Наверху, в ветвях, Виола встретилась лицом к лицу с Козимо. Они смотрели друг на
друга горящими глазами и в своем священном гневе были чисты, как неумолимые
архангелы. Казалось, они вот-вот разорвут друг друга, как вдруг Виола
воскликнула:
- О мой дорогой! Ты такой, каким я хочу тебя видеть, - ревнивый, б
...Закладка в соц.сетях
