Жанр: История
Наши предки
... виноград и чахлую пшеницу, доносился голос старого Иезекииля, который
в неизменном колпаке, потрясая в воздухе кулаками, вскидывая седую козлиную
бороденку и выкатывая глаза, распекал своих близких, склонившихся над землей:
"Чума и холера! Чума и холера! Ты что, заснул с мотыгой, Иона? Вырви траву,
Сусанна! Товия, разбросай навоз!" Он отдавал бесчисленные приказания и делал
несметное число замечаний с такой яростью, словно погонял свору лентяев и
бездельников. И всякий раз, перечислив тысячу неотложных дел, от каждого из
которых зависит судьба всего урожая, он сам принимался за работу, разгоняя всех
вокруг и не переставая вопить: "Чума и холера!"
Его жена, напротив, никогда не повышала голоса, казалось, она в отличие от
остальных твердо знает, во что верит, знает до мельчайших подробностей, хоть и
молчит об этом. Ей достаточно было только пристально взглянуть своими огромными
- до самых ресниц - зрачками и промолвить, скривив губы: "Так ли это, сестра
Рахиль? Так ли это, брат Аарон?" - и редкие улыбки моментально слетали с губ, и
лица вновь становились серьезными и сосредоточенными.
Как-то вечером я забрел на Коль-Жербидо и застал гугенотов за молитвой. Они
молились молча, не складывали молитвенно руки, не преклоняли колен, просто
выстроились в ряд прямо на винограднике, мужчины с одной стороны, женщины с
другой, а старый Иезекииль, с бородой, падающей на грудь, впереди всех. Опустив
длинные узловатые руки и сжав кулаки, они смотрели перед собой и, хотя казались
погруженными в себя, тем не менее замечали все, что делается вокруг. Товия,
протянув руку, смахнул гусеницу с виноградной лозы, Рахиль подошвой раздавила
улитку, а сам Иезекииль вдруг снял шляпу и замахал ею на воробьев, сгоняя их с
посевов.
Потом они запели псалом. Слов они не помнили, выводили одну мелодию, да и ту
неуверенно, кто-то все фальшивил - впрочем, возможно, фальшивили все, но это их
не останавливало, и, кончив одно песнопение, они сразу начинали другое, все так
же без слов.
Кто-то дернул меня за рукав - маленький Исайя делал мне знаки молчать и идти за
ним. Исайя был мой ровесник и младший сын старого Иезекииля, он унаследовал от
родителей суровое, сосредоточенное выражение лица, не лишенное, однако, хитрости
и лукавства. Пока мы на четвереньках выбирались с виноградника, Исайя говорил
мне:
- Теперь долго не угомонятся, вот скукотища! Пойдем ко мне, в мою берлогу!
Свое убежище Исайя держал ото всех в секрете. Там он прятался, когда был не
расположен пасти коз или собирать гусениц с овощей. Он проводил целые дни в
полном безделье, а тем временем отец, надрываясь в крике, искал его повсюду.
В берлоге был запас табака и на стене висели длинные майоликовые трубки. Набив
одну из них, он протянул ее мне. Показал, как раскуривать, и сам при этом, как
заправский курильщик, выпускал огромные кольца дыма - я еще не видел, чтобы ктонибудь
из мальчишек курил с такой жадностью. Я же попробовал впервые, мне сразу
стало нехорошо, и я бросил. Чтобы подбодрить меня, Исайя достал бутылку граппы и
налил мне немного, от граппы у меня начались спазмы в животе, я закашлялся. А
Исайя пил ее, словно воду.
- А я бутылку выпью - и ни в одном глазу, - похвастался он.
- Как тут у тебя интересно, где ты все это взял?
Исайя прищелкнул пальцами.
- Стибрил.
Он был главарем шайки мальчишек из наших, из католиков; они промышляли по
соседним деревням, не только обирая фруктовые сады, но и наведываясь в дома, в
курятники. Они только и делали, что сквернословили, да почище самого
Пьетрокьодо: изучили самую крепкую ругань и делились своими познаниями - католик
с гугенотом и наоборот.
- Я не только ругаюсь, - рассказывал мне Исайя, - я еще лжесвидетельствую, не
поливаю фасоль, не почитаю отца с матерью и поздно возвращаюсь домой. Вообще-то
я хочу совершить все грехи на свете, даже такие, до которых, как мне говорят, я
еще не дорос.
- Все грехи? - переспросил я. - А убийство?
Он пожал плечами.
- Нет, убивать я никого не собираюсь, пока мне это ни к чему.
- А вот мой дядя убивает и заставляет других убивать только потому, что это ему
доставляет удовольствие - так все говорят. - Мне хотелось самому чем-то
похвастаться.
Исайя сплюнул.
- Забава для психов, - отрезал он.
Где-то близко прогремело, и полил дождь.
- Тебя будут искать, - сказал я Исайе. Меня-то никто никогда не искал, но я
видел, что других мальчишек вечно разыскивают родители, и считал это делом
первостепенной важности.
- Подождем, когда дождь перестанет, - сказал Исайя, - а пока сыграем в кости.
Он вынул кости и стопку монет. Денег у меня не было, а потому я поставил на
дудку, ножик, пращу и все проиграл.
- Не отчаивайся, - утешал меня под конец Исайя, - я ведь жульничаю.
Наружу не выглянешь: гремит гром, сверкают молнии, ливень - как из ведра. Пещера
Исайи постепенно заполнялась водой. Исайя выбрал место посуше, чтобы спрятать
табак и другие свои запасы.
- Теперь зарядил на всю ночь. Давай переберемся в дом от греха подальше.
Мы промокли до нитки и вывозились в грязи, пока добрались до дома старого
Иезекииля. Гугеноты сидели вокруг стола при свете лампады и старались вспомнить
что-нибудь из Библии. Однако, опасаясь исказить ее смысл и содержание, делали
вид, что просто рассказывают прочитанные где-то и когда-то истории.
-Чума и холера! - вскричал Иезекииль, когда сын показался в дверях, и так ударил
кулаком по столу, что лампада погасла.
От страха у меня застучали зубы. Исайя и ухом не повел. За окнами творилось чтото
невообразимое: казалось, все громы и молнии обрушились на Коль-Жербидо. Пока
вновь затеплили лампаду, старик, потрясая кулаками, вспоминал сыну все его
проступки, и выходило, что гнуснее грехов не бывало, хотя знал он лишь малую их
толику. Мать одобрительно кивала, а все остальные - зятья, невестки и внуки -
слушали, поникнув головой и закрыв лицо руками. Исайя, как ни в чем не бывало,
уписывал дыню. Я же, оглушенный раскатами и голосом Иезекииля, дрожал как
осиновый лист.
Выволочку прервали караульные, вымокшие до нитки: от такого дождя не спасешься,
даже закутавшись в дерюгу. Гугеноты, вооружившись ножами, ружьями, дежурили по
ночам, чтобы виконт, открыто объявивший им войну, не застал их врасплох.
- Отец! Иезикииль! - взмолились караульные. - Погода собачья! Вряд ли Одноногий
пожалует по такой грозе. Можно нам побыть дома, отец?
- А что, никаких следов Однорукого? - спросил Иезикииль.
- Никаких, отец, только вот горелым пахнет - молнии подпалили. Такая ночь не для
Одноглазого.
- Ладно, оставайтесь дома и переодевайтесь. Да принесет эта буря мир Однобокому,
а заодно и нам с вами!
Одноногий, Однорукий, Одноглазый, Однобокий - всеми этими прозвищами гугеноты
наградили моего дядю, я никогда не слышал, чтобы они называли его настоящим
именем. Говоря о нем, они сразу переходили на фамильярный тон, словно враждовали
с ним испокон веку и потому почти сроднились. "Однорукий, ну-ну... Ох уж этот
Одноухий", - перемигивались и пересмеивались они, понимая друг друга с
полуслова, как будто темное безумие Медардо было для них понятным и само собой
разумеющимся.
Они продолжали спокойно беседовать, как вдруг среди завывания бури услышали стук
в дверь.
- Кому это не сидится дома в такую погоду? - спросил Иезекииль. - Сию минуту
отворите!
Дверь отворили: на пороге стоял на своей единственной ноге виконт, с его черного
плаща ручьями стекала вода, шляпа с пером промокла насквозь.
- Я поставил своего коня у вас в хлеву, - сказал он. - Дайте приют и мне, прошу
вас. Ночь нынче не для прогулок.
Все посмотрели на Иезекииля. Я спрятался под стол, испугавшись, что дядя
обнаружит меня в стане врагов.
- Садитесь к огню, - сказал Иезекииль. - Для гостей в этом доме дверь всегда
открыта.
У дверей лежала куча тряпья - его расстилали под деревьями во время сбора олив.
Медардо устроился на нем и заснул.
Гугеноты в полумраке собрались вокруг Иезекииля.
- Отец, Одноногий у нас в руках! - зашушукались они. - Неужели мы дадим ему
уйти? Неужели позволим и дальше губить невинных? Иезекииль, не настало ли время
Косозадому платить по счету?
Старик воздел кулаки к небу.
- Чума и холера! - Его крик, приглушенный до шепота, не стал от этого менее
яростным. - Где это видано, чтобы в нашем доме подняли руку на гостя? Я сам буду
сидеть подле него и охранять его сон.
И с ружьем через плечо он встал около спящего виконта. Медардо открыл свой
единственный глаз.
- Что вы здесь делаете, отец Иезекииль?
- Охраняю ваш сон, мой гость. Вас многие ненавидят.
- Да, это так, - согласился виконт, - я поэтому не ночую в замке, боюсь, как бы
слуги не придушили меня во сне.
- И в моем доме вас не любят, синьор Медардо. Но сегодня вас никто не
потревожит.
Виконт помолчал.
- Иезекииль, я хочу принять вашу веру, - молвил он.
Старик не ответил ни слова.
- Меня окружают ненадежные люди, - продолжал Медардо, - я хочу разделаться с
ними и призвать в замок гугенотов. Вы, отец Иезекииль, будете моей опорой. Я
объявлю Терральбу территорией гугенотов и поведу войну против католических
князей. Во главе войска я поставлю вас и ваших родных. Так вы согласны,
Иезикииль? Вы можете обратить меня в вашу веру?
Старик, недвижный, как скала, стоял перед ним; через его широкую грудь наискось
лег ружейный ремень.
- Я мало что помню из нашей веры, - сказал он, - так что не мне обращать кого бы
то ни было. Я со своими грехами останусь на этой земле, а вы с вашими останетесь
на своей.
Виконт приподнялся на локте.
- А вам известно, Иезекииль, что я пока что не сообщал инквизиции о еретиках в
моих владениях? Пошли я ваши головы в подарок епископу, и курия сейчас же вернет
мне свое благорасположение.
- Наши головы пока еще при нас, виконт, и получить их довольно трудно, но
получить то, чего вы добиваетесь, еще труднее.
Медардо вскочил на ноги и распахнул дверь.
- Лучше я буду спать вон под тем дубом, чем в доме врагов! - крикнул он и
выскочил под дождь.
Старик призвал родных.
- Дети мои, писано есть, что первым к нам пожалует Одноногий. Теперь он ушел, и
дорога в наш дом опять свободна. Не отчаивайтесь, дети мои, может, в другой раз
гость придет с добром.
Все головы склонились - бородатые мужские и женские в чепцах.
- Но даже если не придет никто, - добавила жена Иезекииля, - сами мы не тронемся
с места.
Внезапно небо прорезала молния, от грома задрожали черепицы на крыше и стены
каменной кладки. "В дуб попала молния! Дуб горит!" - закричал Товия.
Гугеноты с фонарями выскочили из дома - огромный дуб с одной стороны весь
обуглился от макушки до корней, с другой - остался целехоньким. В шуме дождя
донесся далекий стук копыт, и при вспышке молнии гугеноты увидели закутанную в
плащ острую как бритва фигуру всадника.
- Ты спас нас, отец, - сказали гугеноты. - Спасибо, Иезекииль!
Небо прояснялось, на востоке занималась заря. Исайя отозвал меня в сторону.
- Нет, ты скажи, они и впрямь чокнутые? - зашептал он и показал целую пригоршню
блестящих побрякушек, - Пока его лошадь стояла без присмотра в хлеву, я
повытаскивал из седла все золотые заклепки. А наши олухи - хоть бы один
почесался!
Проделки Исайи не вызывали у меня особого восторга; что до его родственников,
они меня просто пугали. Потому я решил держаться от них от всех подальше и часто
в одиночестве ходил к морю собирать моллюсков и ловить крабов. И вот однажды,
сидя верхом на прибрежном камне, я пытался выманить краба из норки, как вдруг
увидел в спокойной воде отражение шпаги, занесенной над моей головой, - от ужаса
я свалился в море.
- На, держись, - крикнул мне дядя, появление которого застало меня врасплох;
теперь он протягивал мне обнаженный клинок.
- Нет-нет, я сам. - И я стал карабкаться на валун, который отделился от
скалистого берега и торчал в море.
- Что, охотишься на крабов? - спросил Медардо. - А я на осьминогов. - И он
показал мне свою добычу: целый мешок огромных осьминогов, коричневых и белых.
Все они были разрублены шпагой пополам, но продолжали шевелить щупальцами.
- Все целое можно разделить надвое, - сказал дядя, улегшись на камни и
поглаживая судорожно дергающиеся половинки осьминогов, - каждый может избавиться
от своей тупой и самодовольной целостности. Я был целым, и все казалось мне
запутанным, но естественным, а мир был пуст, как воздух; я смотрел на него
сквозь пыльное стекло и думал, что вижу все, но видел оболочку. Если ты когданибудь
станешь половиной себя самого, чего я тебе от души желаю, мой мальчик,
тебе откроется такое, что люди с целыми мозгами понять не способны. Ты потеряешь
половину себя и половину Вселенной, но оставшаяся половина будет в тысячу раз
глубже и драгоценней. Тогда и самому тебе захочется, чтобы все вокруг было
разорвано пополам, по твоему образу и подобию, потому что и красота, и мудрость,
и справедливость есть лишь в том, что изодрано на куски.
- Ой-ой-ой, сколько же тут крабов! - Я притворялся, что всецело поглощен охотой,
и старался держаться подальше от дядиной шпаги.
Только когда дядя со своими осьминогами ушел, я решился вылезти на берег. Но его
слова продолжали звучать у меня в ушах, и я все думал, как же нам спастись от
этого всеразрушающего безумия. Куда ни посмотри: Трелони, Пьетрокьодо, гугеноты,
прокаженные - все мы жили под знаком его половинчатости, и нам не было от нее
спасения.
Крепко-накрепко привязанный к седлу, Медардо ди Терральба спозаранку носился по
горным тропам, останавливал своего скакуна над самым обрывом, окидывал
окрестности хищным взглядом. И вот однажды он увидал пастушку Памелу,
расположившуюся на лугу со своими козочками.
Виконт задумался: "Что же это получается? Почему мне, человеку, способному столь
остро чувствовать, вовсе не знакомо чувство, которое обычные люди называют
любовью? И если они превыше всего ценят эту свою жалкую страстишку, то сколь
величественна и ужасна будет моя любовь?" И он повелел себе влюбиться в Памелу -
пухленькую пастушку, которая в простеньком розовом платьице, босая лежала в
траве, дремала, болтала с козочками или нюхала цветы.
Но пусть холодные размышления виконта не введут нас в заблуждение. За логику он
ухватился просто из страха - хотел заглушить смутное волнение крови, которое
давно позабыл и испытал вновь при виде Памелы.
В полдень, возвращаясь домой, Памела вдруг заметила, что у ромашек на лугах
осталось вдвое меньше лепестков, словно кто-то взял и оторвал у каждой по
половине соцветия. "О Господи! - сказала про себя Памела. - Сколько у нас
девушек, и надо же, чтобы именно со мной такое приключилось". Памела, конечно,
поняла, что в нее влюбился виконт. Она собрала искалеченные ромашки, принесла их
домой и заложила между страницами молитвенника.
Днем Памела пошла с утиным выводком на Монаший луг. На лугу ковром рос белый
пастернак, но его постигла участь ромашек: кто-то словно отхватил ножницами
половину соцветия. "Господи Боже мой, - сказала про себя Памела, - да ведь и
впрямь я ему приглянулась". Она собрала букет из половинок пастернака, чтобы
украсить им зеркало на комоде.
Бросив думать о виконте, она обвязала косу вокруг головы, разделась и пошла
купаться в пруд вместе с утками.
Вечером Памела возвращалась домой полем, сплошь усеянным одуванчиками. И у
одуванчиков с одной стороны облетел весь пух, словно на них подули либо с одной
стороны, либо половиной рта. Памела сорвала несколько белых полушарий, подула на
них, и нежное оперенье полетело вдаль. "Господи Боже мой, вот несчастье-то, -
сказала себе Памела, - да ведь он втюрился в меня по уши. Что-то будет?"
Домишко у Памелы был совсем-совсем маленький: загонишь на ночь коз да уток, и
повернуться негде. Вокруг дома роились пчелы - родители Памелы держали пасеку. А
подвал кишмя кишел муравьями: только тронь стену рукой, так облепят, живого
места не останется. Потому-то мать Памелы спала в скирде соломы, отец - в пустой
бочке, а Памела - в гамаке, подвешенном между фиговым и оливковым деревьями.
Подойдя к дому, Памела остановилась как вкопанная - на пороге лежала мертвая
бабочка, одно ее крыло было расплющено камнем. Памела взвизгнула, прибежали
родители.
- Кто здесь был? - спросила она.
- Только что проскакал мимо наш виконт, - отвечали мать с отцом, - сказал, что
гонится за бабочкой, которая его ужалила.
- С каких это пор бабочки начали кусаться?
- Вот и мы удивляемся.
-Ничего тут удивительного нет. Виконт просто влюбился в меня. Надо ждать беды, -
объявила Памела.
- Ладно-ладно, не выдумывай, вечно городишь невесть что, - отмахнулись от нее
старики, как всегда и везде они отмахиваются от молодежи, впрочем, и молодежь
платит им тем же.
Назавтра Памела погнала коз на пастбище и собралась было передохнуть на своем
любимом камешке, но, подойдя к нему, в ужасе вскрикнула. Зрелище было жуткое:
половина летучей мыши и половина медузы, мышь истекает черной кровью, медуза
сочится чем-то липким, у мыши расплющенное крыло, у медузы дряблая студенистая
бахрома. Пастушка поняла, что это послание. "Сегодня вечером у моря", -
догадалась она. Памела собрала всю свою храбрость и решила, что пойдет на
свидание.
Она пришла на берег, устроилась на гальке и заслушалась тихим плеском волн.
Вдруг галька зазвенела от топота копыт, и к ней подскакал виконт. Остановился,
отвязал ремни, соскочил с коня.
- Памела, я решил влюбиться в тебя, - торжественно провозгласил виконт.
- И по такому случаю, - накинулась на него Памела, - вы разрываете на части все
живые существа?
- Ах, Памела, - вздохнул виконт, - только такой язык и понятен людям. Живое,
встречаясь с живым, всегда стремится его уничтожить. Пойдем со мной, и, поверь,
тебе будет спокойно, я по крайней мере знаю, что делаю, и творю зло так же, как
другие, только более твердой рукой.
- Вы что же, и меня разорвете пополам, как ромашку или медузу?
- Я пока не знаю, что сделаю с тобой, но, когда ты станешь моей, передо мной
откроются большие возможности. Я отведу тебя в замок, запру, скрою от людских
глаз, время будет в нашей власти, и мы сумеем вместе во всем разобраться и
решить, как нам дальше быть.
Памела растянулась на гальке, Медардо опустился на колено возле нее. Рука его,
энергичными жестами подкрепляя сказанное, иногда касалась Памелы, но он не
стремился продлить прикосновение.
- Все это прекрасно, но сначала я должна узнать, что именно вы со мной сделаете.
Давайте попробуем прямо сейчас, тогда мне легче будет решить, идти с вами в
замок или нет.
Узкая, крючковатая рука виконта медленно-медленно тянулась к щечке Памелы. Рука
слегка дрожала: то ли он собирался погладить щечку, то ли царапнуть. Но рука так
и не достигла цели: виконт внезапно отдернул ее и поднялся во весь рост.
- Ты мне нужна только в замке, - заявил он, взбираясь на коня, - я сию минуту
велю приготовить для тебя башню, там ты и поселишься. Даю тебе день на
размышление, завтра буду за ответом.
И, пришпорив коня, он помчался прочь.
Назавтра Памела полезла на шелковицу за ягодами и вдруг среди листвы услышала
кудахтанье и хлопанье крыльев. С перепугу она чуть не свалилась вниз. К длинной
ветке был привязан за крылья петух, и его терзали жирные гусеницы, синие и
мохнатые, - кто-то водрузил скопище этих хищниц, обитающих на соснах, прямо
петуху на гребень.
Без сомнения, то было еще одно ужасающее послание виконта. "Завтра на заре, в
лесу", - догадалась Памела.
Прихватив корзинку для еловых шишек, Памела отправилась в лес - Медардо вышел к
ней из-за дерева, опираясь на костыль.
- Ну так что? - спросил он у Памелы. - Решила, идешь в замок?
Памела разлеглась на хвойной подстилке.
- Решила, - ответила она, едва поворотив голову к виконту, - решила, что ни за
что туда не пойду. Коль вам так хочется, давайте встречаться здесь, в лесу.
- Ты пойдешь в замок, говорю я тебе. Башня для тебя уже готова, ты там будешь
полной хозяйкой.
- Запереть меня задумали, а там, не ровен час, пожар вспыхнет или крысы
загрызут... Знаю я вас! Дудки! Говорю вам, я буду ваша, извольте, но прямо
здесь, на сосновых иголках.
Виконт присел возле нее. Зажав в руке сосновую иголку, он пощекотал ею шейку
Памелы. Памела вся покрылась гусиной кожей, но не двинулась с места. Она
смотрела на лицо виконта, склоненное над ней: профиль, который всегда остается
профилем, даже если смотреть анфас, два доведенных только до середины ряда
зубов, которые сейчас, когда виконт улыбался, напоминали ножницы.
Медардо сломал иглу в кулаке.
- Только в башне ты мне нужна, только в башне, за семью замками!
Пастушка совсем осмелела и, болтая в воздухе голыми ножками, повторяла:
- Здесь, в лесу, согласна, в неволе - никогда, хоть убейте!
- Я тебя заставлю сделать по-моему, - сказал Медардо, положив руку на круп коня,
который все это время гулял по лесу, но сейчас, словно нарочно, оказался рядом.
Он вскочил в седло и умчался прочь по лесной тропе.
Ночь Памела, как всегда, провела в своем гамаке, подвешенном между оливковым и
фиговым деревом, а утром - о ужас! - нашла на себе маленький кровоточащий
трупик: половину белки. Зверек был разрезан, как обычно, вдоль, но рыжий хвост
остался в неприкосновенности.
- Господи, какая же я несчастная! - пожаловалась она родителям. - Этот виконт не
дает мне проходу!
Отец с матерью передавали белку из рук в руки.
- Вы только посмотрите, - заметил отец, - хвост-то он не тронул. Пожалуй, это
хороший знак...
- Может, он постепенно добреет?.. - подхватила мать.
- Он ведь обычно все разрезает пополам, - продолжал отец, - а вот хвост, самое
красивое, что есть у белки, не тронул.
- Может, он хотел этим сказать, - поддержала мать, - что и в тебе не тронет все
хорошее и красивое.
Памела схватилась за голову.
- Батюшка, матушка, что вы такое городите? Вы что-то скрываете от меня? Виконт
говорил с вами?
- Говорить не говорил, но просил передать, что собирается зайти, посулил кое-что
нам на бедность, - ответил отец.
- Батюшка, если он придет, отвори ульи, пусть его встретят пчелы!
- Дочка, но ведь Медардо, кажется, и впрямь меняется к лучшему... - твердила
мать.
- Матушка, если он придет, привяжите его к муравейнику!
Ночью загорелась скирда соломы, где спала мать, и развалилась бочка, в которой
спал отец. Утром, когда старики созерцали последствия катастрофы, появился
виконт.
- Сожалею, что напугал вас сегодня ночью, но я не знал, как лучше приступить к
делу. Ставлю вас в известность, что мне пришлась по душе ваша дочь Памела и я
хочу взять ее к себе в замок. И потому требую, чтобы вы передали ее мне из рук в
руки. Жизнь ее изменится, да и ваша тоже.
- Вы и представить себе не можете, какое это счастье для нас, ваша милость, -
отвечал старик, - но уж вы-то знаете, что за несносный характер у моей дочери.
Подумать только, она велела мне отворить ульи и напустить на вас пчел...
- Страшно вымолвить, ваша милость, - говорила старуха, - она велела привязать
вас к муравейнику...
Хорошо еще, что в тот день Памела рано вернулась домой. Она обнаружила родителей
с кляпами во рту, отца - привязанным к улью, мать - к муравейнику. Хорошо и то,
что пчелы знали старика, а муравьям было не до старухи. Иначе бы Памеле их не
спасти.
- Теперь вы видите, как он добреет, ваш виконт, - развела руками Памела.
Но стариков не так легко было урезонить. На следующий день они связали Памелу и
заперли ее в доме вместе со скотиной, сами же отправились в замок объявить
виконту, чтобы присылал за дочерью: они, мол, готовы
Да забыли старики, что Памела умела разговаривать со своими питомцами. Утки
клювами освободили ее от веревок, а козы рожками проломили дверь. И Памела,
прихватив самую любимую козочку и самую любимую уточку, выбралась из дому и
бросилась в лес. Она поселилась в пещере, о которой знала только она сама да еще
один мальчик, который приносил ей еду и сообщал последние новости.
Этим мальчиком был я. Навещать Памелу в лесу для меня было одно удовольствие. Я
приносил ей фрукты, сыр, жареную рыбу, а она угощала меня козьим молоком и
дарила утиные яйца. Когда Памела купалась в пруду или в ручье, я стоял на
страже, чтобы кто-нибудь ее случайно не увидел.
Время от времени в лес наведывался дядя, но нам на глаза не показывался - мы
догадывались о его присутствии по обычным его козням и шуткам. Так, Памела
вместе с козой и уткой вдруг попадала в оползень, или сосна, к которой она
прислонилась, начинала валиться, и оказывалось, что ее подрубили под корень
топором, или, нагнувшись к ручью, находила там останки убитых животных.
Дядя пристрастился ходить на охоту - чтобы управляться с арбалетом, ему хватало
одной руки. Он еще больше похудел и помрачнел, словно какой-то червь точил то,
что оставалось от его тела.
Как-то раз мы с доктором Трелони шли по полю, и откуда ни возьмись на нас
налетел виконт - он чуть не задавил доктора, сбив его с ног. Конь встал,
придавив копытом грудь англичанина.
- Послушайте, доктор, - сказал дядя, - у меня такое впечатление, будто нога,
которой у меня нет, устала от ходьбы. Вы можете объяснить, что это значит?
Трелони смутился, по обыкновению забормотал что-то невнятное, и виконт поскакал
прочь. Но, видно, вопрос поразил доктора, и он надолго задумался, обхватив
голову руками. Мне еще не приходилось видеть, чтобы анатомическая проблема
вызывала в нем такой живой интерес.
Вокруг всего Пратофунго тянулись заросли перечной мяты и розмарина; сами они
выросли или их здесь насадили - этого никто не знал. Сладковатый аромат кружил
мне голову, когда я бродил близ селения прокаженных, надеясь как-нибудь
повидаться со старой кормилицей Себастьяной.
С тех пор как за Себастьяной закрылись ворота Пратофунго, я все чаще и чаще
чувствовал себя сиротой. Я был в отчаянии, что ничего о ней не знаю. Даже
спрашивал о ней у Галатео, когда он приходил к нам в деревню (конечно, взбирался
на дерево повыше, чтобы быть в безопасности), но Галатео к мальчишкам относился
недоверчиво - сколько раз они бросали на него с деревьев живых ящериц - и потому
выкрикивал мне в ответ какую-
...Закладка в соц.сетях
