Жанр: История
Чингис-хан
...е говорят этого. Только сердце твое подскажет имя безумно
любящего.
- Кипчаки меня насильно увезли сюда, в гарем падишаха, когда в степи
много джигитов спорили из-за меня. Но разве нас, девушек, спрашивают
старики, к кому влечет наше сердце?
- Эта пестрая сорока все спутала,- сердито прервала старая туркменка.- У
жены падишаха может быть на сердце только одно имя - нашего властелина,
Мухаммеда хорезм-шаха, прекрасного, как Рустем и храброго как Искендер. И
каждая женщина во дворце живет только для него и только о нем думает. Не
слушай эту лукавую женщину, Гюль-Джамал!
В калитку вошел толстый евнух в огромной белой чалме и поманил гадалку.
Она подбежала к всесильному сторожу гарема и пошепталась с ним. Вернувшись,
она упала на плиту и, касаясь пальцами края одежды Гюль-Джамал, скавала:
- Прости меня, негодную. Сейчас мать нового наследного принца Озлаг-шаха
потребовала меня к себе для гадания. Нет времени посидеть спокойно...- Она
еще раз поцеловала полученную золотую монету и, следуя за евнухом, скрылась
за калиткой.
Глава восьмая. "ГОНЕЦ СКОРБИ" МОЖЕТ ПРИНЕСТИ РАДОСТЬ
Хорезм-шах занимался делами государства в одном из самых отдаленных
покоев. "И стены имеют уши",- но их не могло быть в этой комнате без окон,
затянутой коврами и похожей на колодец, где только наверху, в отверстии
потолка, ночью светилась звезда. Здесь шах не боялся беседовать с глазу на
глаз с главным палачом или выслушивать от векиля дворца о новых проделках
его скучающих многочисленных жен. Здесь шах давал шепотом приказы: тайно
удавить неосторожного хана, говорившего на пирушке дерзские слова про
своего повелителя, или отправить всадников с закутанными лицами в усадьбу
старого скупого бека, давно не привозившего ему блюда золотых монет. Не раз
после тайной беседы шаха в ковровой комнате с высокой башни на рассвете
падал с отчаянным криком неизвестный и разбивался о камни. Не раз при
тусклом свете полумесяца палачи бросали с лодки в темные воды
стремительного Джейхуна извивающихся в мешках людей, неугодных шаху. Затем
на широким простором реки проносилась песня:
Весной в твоих садах распевают соловьи,
В цветниках свешиваются алые розы.
А гребцы подхватывали припев:
О, прекрасный Хорезм!
В этот вечер Мухаммед сидел мрачный, неразговорчив вый, а векиль дворца
докладывал ему, какие лица посетили днем его сына, хана Джелаль эд-Дина:
- Приезжали на прекрасных длинноногих жеребцах три туркмена. Один из них
прятал лицо, закрываясь шалью. Заметили, что он молод, строен и глаза его
остры, как у ястреба.
- Почему же ты не задержал его?
- Поблизости в роще его ожидал целый отряд, десятка четыре отчаянных
туркменских молодцов. Однако на базаре в чайхане Мердана, куда обычно
заезжают туркмены, мой человек слушал, как не раз повторяли имя
Кара-Кончара...
- Кара-Кончар, гроза караванов!
- Верно, хазрет. Но можно ли допустить, чтобы наследный хан...
- Он больше не наследник.
- Устами шаха говорит аллах! Но все же трудно допустить, чтобы даже
простой бек унизился до беседы с разбойником караванных дорог...
- Чего не услышишь в наше тревожное время!
- Не находит ли государь, что если бы Джелаль эд-Дин уехал подальше,
например, на поклонение гробу пророка в священную Мекку, то прекратились бы
его перешептывания с туркменами?
- Я назначил его правителем отдаленной Газны на границе с Индией. Но и
там он соберет вокруг себя мятежных ханов и будет их уговаривать идти
походом на Китай А затем Хорезм развалится, как рассеченный ножом арбуз.
Нет, пусть Джелаль эд-Дин будет здесь, под моей полой чтобы я мог всегда
его прощупать.
- Мудрое решение!
- Однако слушай ты, векиль, виляющий хвостом! Если я еще раз услышу, что
разбойник Кора-Кончар свободно разъезжает по Гурганджу, как по своему
кочевью, то твоя голова с потухшими глазами будет посажена на кол перед
дворцом Джелаль эд-Дина...
- Да сохранит нас аллах от этого! - бормотал вакиль, пятясь к двери.
Вошел старый евнух.
- Согласно приказанию величайшего, хатун Гюль-Джамал прибыла в твои покои
и ожидает твоих повелений.
Шах как бы нехотя поднялся.
- Ты ее приведешь сюда, в ковровую комнату...
Шах вышел в коридор, нагнувшись, шагнул в узкую дверь и стал подыматься
по винтовой лесенке. В маленькой каморке он припал к деревянной узорчатой
решетке узкого окна и стал наблюдать, что произойдет в ковровой комнате.
Старый безбородый евнух с согнутой спиной и широкими бедрами, затянутыми
кашмирской шалью, отпер украшенную резьбою дверь. В руке он держал
серебряный подсвечник с четырьмя оплывшими свечами.
Оглянувшись на маленькую фигурку, окутанную пестрой тканью, он
сочувственно вздохнул.
- Ну, пойдем дальше! - пропищал он тонким голосом.
Он откинул тяжелый занавес и поднял высоко подсвечник. Гюль-Джамал
проскользнула, изгибаясь, точно ожидая сверху удара, оставила у двери туфли
и сделала два шага вперед.
Узкая комната, затянутая красными бухарскими коврами, казалась
игрушечной. Потолок уходил высоко в темноту.
Евнух вышел. Повернулся со звоном ключ в двери. Высоко в стене
засветилось полукруглое окно с затейливой узорчатой решеткой,- там,
вероятно, евнух поставил свечу. На противоположной стене темнело такое же
узорчатое окно. Не подглядывает ли из него кто-либо?
Гюль-Джамал слышала дворцовые сплетни о какой-то ковровой комнате.
Женщины гарема рассказывали, будто в ней палач Джихан-Пехлеван душит жен,
уличенных в неверности, а хорезм-шах наблюдает через узорчатое окошко
наверху в стене. Не в эту ли ковровую комнату она попала?
Гюль-Джамал обошла комнату. На полу лежало несколько небольших ковров,
обычно расстилаемых для молитвы. "Вероятно, в такой ковер заворачивают
обреченную женщину, когда ее уносят ночью из дворца?"
Набросав в угол цветных шелковых подушек, Гюль-Джамал опустилась на них,
настороженная, вздрагивая от каждого шороха.
Вдруг зашевелился ковер, свисающий с двери, и показалась из-под нее
звериная голова. В тусклом сумраке круглые глаза мерцали зелеными искрами.
Гюль-Джамал вскочила, прижалась к стене. Желтый в черных пятнах зверь
бесшумно вполз в комнату и лег, положив морду на лапы. Длинный хвост,
извиваясь, ударял по полу.
"Барс! - подумала Гюль-Джамал.- Охотничий барслюдоед! Но туркменки без
борьбы не сдаются!" Опустившись на колени, она схватила за край
разостланный ковер. Барс, урча, стал подползать.
- Вай-уляй! Помогите! - закричала Гюль-Джамал и приподняла ковер. Сильный
прыжок зверя опрокинул ее.
Она сжалась, прячась под ковром. Барс, ударяя лапами, старался разодрать
толстую ткань.
- Помощи! Последний мой день пришел! - кричала Гюль-Джамал. Она слышала
сильный стук в дверь и спорившие голоса. Крики людей и рычанье зверя
усилились... Потом шум затих... Кто-то откинул ковер...
Длинный худой джигит в черной бараньей шапке, с разодранной от виска до
подбородка щекой, стоял около девушки, вытирая о край ковра меч-кончар.
Старый евнух, вцепившись в рукав джигита, старался оттащить его.
- Как ты смел войти сюда, в запретные покои? Что ты наделал, несчастный?
Как ты смел зарубить любимого барса падишаха? Повелитель посадит тебя на
кол!
- Отстань, безбородый! Или я тебе тоже отсеку голову.
Гюль-Джамал приподнялась, но снова бессильно упала на подушки. Барс лежал
посреди комнаты и как будто держал лапами свою отрубленную голову. Тело его
еще вздрагивало.
- Ты жива, хатун?
- А ты сильно ранен, смелый джигит? Кровь течет по твоему лицу.
- Э, пустое! Шрам поперек лица - украшение воина.
В комнату вбежал начальник охраны Тимур-Мелик. В дверях толпились
несколько воинов.
- Кто ты? Как ты попал во дворец? Как ты смел побить часовых? Отдай
оружие!
Джигит не торопясь вложил меч в ножны и спокойно ответил:
- А кто ты? Не начальник ли стражи Тимур-Мелик? Салям тебе! Мне нужно
видеть хорезм-шаха по крайне важному для него делу. Плохие вести из
Самарканда.
- Кто этот дерзкий человек? - прогремел властный голос. В ковровую
комнату вступил широкими шагами Хорезм-шах, положив ладонь на рукоять
кинжала.
- Салям тебе, великий шах! - сказал джигит, сложив руки на груди и слегка
склоняясь. Затем он резко выпрямился.- Ты здесь занят шутками и пугаешь
степными кошками слабых женщин, а во вселенной происходят важные дела. На
караванном пути я встретил гонца из Самарканда. Он загнал коня и бежал
дальше пеший, пока не свалился. Он, как безумный, твердил: "В Самарканде
восстание. Всех кипчаков убивают и развешивают по деревьям, как бараньи
туши в мясных лавках". Во главе восставших твой зять, султан Осман,
правитель Самарканда. Он хотел зарезать и твою дочь, но она с сотней
отчаянных джигитов заперлась в крепости и отбивается день и ночь. Вот
письмо от твоей дочери...
Хорезм-шах вырвал из рук джигита красный пакет и вскрыл его концом
кинжала.
- Я им покажу восстание! - бормотал он, стараясь в тусклом свете прочесть
письмо.- Самарканд всегда был гнездом бунтовщиков. Слушай, Тимур-Мелик!
Немедленно созвать кипчакские отряды! Я выступаю в Самарканд. Там не хватит
тополей и веревок, чтобы перевешать всех, кто осмелился поднять руку на
тень аллаха на земле... Эту женщину отнести в ее белую юрту и позвать к ней
лекаря... Джигит, как звать тебя?
- Э, что спрашивать! Так, один маленький джигит в великой пустыне!
- Ты мне принес "черную весть", а по древнему обычаю я должен "гонца
скорби" предать смерти. Но помимо этого ты зарубил моего любимого барса.
Какую казнь тебе назначить - не знаю...
- Я это знаю, государь! - воскликнул Тимур-Мелик.- Позволь мне сказать.
- Говори, храбрый Тимур-Мелик, и объяви это от моего имени дерзкому
джигиту.
- В военных делах упустить день и даже час - значит упустить победу.
Джигит выказал великое усердие и привез важное и хорошее для твоего
величества письмо. В нем говорится, что твоя дочь жива и храбро отбивает
нападения врагов, точно она сама воин. Ты, мой великий падишах, теперь
помчишься в Самарканд и еще успеешь спасти твою храбрую дочь от гибели. За
такую услугу шах прощает джигиту девять раз девять его преступлений. А
взамен убитого барса хорезм-шах получает другого, еще более яростного барса
- вот этого самого отчаянного джигита, и назначает его сотником ста
всадников-туркмен, которых джигит приведет с собой. Они вступят в твой
отряд личной охраны...
Хорезм-шах стоял изумленный и накручивал на палец с алмазным перстнем
завиток своей черной бороды.
- Сокол с пути не сворачивает, Хорезм-шах двух разных слов не говорит,- с
достоинством сказал джигит.- Куда прикажешь отнести туркменскую девушку?
Джигит наклонился и бережно поднял лежавшувшую Гюль-Джамал. На пороге он
на мгновение остановился высокий, худой и хмурый, сказал, обращаясь к
хорезм-шаху, точно равный к равному:
- Салям тебе от Кара-Кончара, грозы твоих караванов! - и гордый пошел
дальше.
Шах смотрел на Тимур-Мелика и не знал, гневаться на него или благодарить.
Тимур-Мелик громко смеялся.
- Какой, однако, лихой удалец! А ты, государь, еще говорил, что на
туркмен нельзя положиться. Да с войском таких джигитов ты покоришь
вселенную.
...Прошло несколько дней. Когда в ночном мраке тонкий серп полумесяца
повис над минаретом, несколько бесшумных теней проскользнуло мимо дворца в
переулок и остановилось в том месте, где свешивались над стеной ветви
старого тополя.
Волосяная лестница с крюком была закинута на гребень стены. Одна тень
взобралась наверх. Над белой юртой вился дымок, щели светились. На крик
совы из юрты вышла закутанная женщина..
В темноте послышались слова:
- Все туркмены - братья! Салям! Здорова ли хатун Гюль-Джамал?
- Я - служанка ее. Горе нам! Хорезм-шах уже три дня как уехал с войсками
усмирять восставший Самарканд. За дворцом теперь следит острый глаз
свирепой старухи, ханши-матери Туркан-Хатун. Она приказала перевести нашу
"Улыбку цветка" в каменную башню дворца и удвоила стражу. Она сказала, что
Гюль-Джамал останется в башне до смерти.
- Ты проберись к ней. Вот золотой динар для евнуха, а вот еще два для
стражи. Передай хатун Гюль-Джамал пусть она скажет ханше-матери, что хочет
произнести молитвы у могилы святого шейха, что находится за городом на
большой дороге. Туркан-Хатун не посмеет ей отказать молитвах, а когда она
выедет из города,- там Кара-Конча сделает что надо.
Тень снова взобралась на гребень стены и скрылась мраке.
Служанка шептала:
- Нет в мире злобнее и хитрее Туркан-Хатун! Если она захочет кого-нибудь
сжить со света,- кто может бороться с ней?
Вот конь, и вот мое оружие! Они заменят мне
пир в саду.
(Ибрагим Моитесер, Х в.)
Тимур-Мелик был опытный воин, видевший немало сражений. Он не боялся
опасности. Не раз сабля врага взвивалась над ним, копье пробивало его щит,
стрелы впивались в кольчугу; барс терзал его, настигал тигр, смерть реяла
над ним, застилая глаза черным облаком. Что еще может испугать его?
Поэтому, не боясь гнева Хорезм-шаха, Тимур-Мелик отправился в загородный
сад Тиллялы, чтобы посетить его владельца, опального сына Хорезм-шаха
Джелаль эд-Дина.
Он застал молодого хана в глубине густого сада. Джелаль эд-Дин в раздумье
одиноко сидел на ковре. Он легко поднялся и пошел навстречу гостю.
- Салям тебе, храбрый Тимур-Мелик! Я пригласил к себе несколько друзей,
но большинство уже прислали свои "огорчения", сообщив, что по болезни
приехать не могут. Только три кочевника из степи да ты, Тимур-Мелик, не
побоялись посетить опального владетеля далекой Газны, которую мне, конечно,
никогда не придется увидеть.
- Воля шаха священна,- сказал Тимур-Мелик, опускаясь на ковер.
- Разве я виноват,- продолжал задумчиво Джелаль эд-Дин,- что я родился от
туркменки, а все кипчаки хотят иметь наследником кипчака? Пусть будет
кипчак, но пусть мне отец позволит уехать простым джигитом на границу, где
постоянные стычки. Я люблю горячего коня, светлую саблю да степной ветер и
не хочу валяться на ковре, слушая песни и сказки стариков.
- Но ведь война у нас кругом,- сказал Тимур-Мелик.- Кипчакские беки
просят Хорезм-шаха двинуться с войском в их степи. Туда пришел с востока
неведомый народ, он отбирает нашу землю, сгоняет кипчакский скот с хороших
пастбищ...
- Лучше бы отец выгнал из Хорезма всех кипчаков и стал править без них,-
заметил Джелаль эд-Дин.- Кипчаки изнежились и развратились. В тяжелую
минуту кипчаки предадут моего отца.
- Почему ты так думаешь? - спросил Тимур-Мелик.
- Когда шах не доверяет народу Хорезма и отдает защиту власти и порядка
иноземцам-кипчакам, то он похож на того хозяина, который поручает сторожить
и стричь своих баранов степным волкам. У него скоро не окажется ни шерсти,
ни баранов, да и сам он попадет на обед к волкам.
Джелаль эд-Дин взглянул на стоявшего в стороне гуляма и повел бровью. Тот
подошел и наклонился.
- У нас приготовлен большой достархан на много гостей, а их нет. Поставь
заставу на дороге и спрашивай всех, кто проедет мимо. Среди них найди таких
людей, которые развеселили бы мою душу, и приведи их сюда да поставь передо
мною моих любимых жеребцов: если приглашенные гости не приехали, то я буду
угощать моих коней и нищих с дороги...
- Ты меня звал, и я здесь! - раздался спокойный голос. Из кустов сада
вышел высокий, тонкий туркмен в большой овчинной шапке. Он поклонился,
сложив руки на груди.
- Я рад тебя видеть, барс пустыни Кара-Кончар. Проходи и садись с нами.
Али-Джан, десятник из крепостцы на восточной границе Хорезма, мчался с
пятью джигитами по большому караванному пути. Он делал самые короткие
остановки, только чтобы покормить лошадей. Али-Джан боялся, что не довезет
до Гурганджа своего необыкновенного пленника.
Встречные путники останавливались, спрашивали, какого опасного разбойника
схватили. Всадники скакали рядом, заглядывая в лицо связанному. Но Али-Джан
бил плетью тех, кто приближался, и любопытные отлетали.
Уже проехали вброд два канала, перебрались по шаткому мосту из жердей и
сучьев. Уже вдали среди тополей мелькнули голубые изразцы мечетей и
минаретов Гурганджа. На перекрестке Али-Джану загородили дорогу шесть
всадников в малиновых кафтанах, на вороных конях с белой сбруей.
- Стойте, джигиты!
- Прочь с дороги! - крикнул Али-Джан.- Именем хранителя веры, не
задерживайте едущих в диван-арз по сажному делу.
- Вот вас-то нам и нужно. Сын Хорезм-шаха Джелаль эд-Дин приказывает вам
свернуть с дороги и сейчас же явиться к нему в сад.
- Мы должны ехать, нигде не задерживаясь, прямо в Гургандж к нашему
начальнику Тимур-Мелику...
Но всадники крепко держали повод коня Али-Джана.
- Сам Тимур-Мелик сейчас здесь, в саду, сидит рядом с беком, и оба
слушают песни. Сворачивай! Тебе говорят!
Зачем дерешься? Твой пленник не сдохнет, а Джелаль эд-Дин подарит тебе
шубу, накормит пловом и даст горсть серебряных дирхемов. Какой плов у бека!
Такого плова нигде ты больше не попробуешь!..
Али-Джан почувствовал приятный запах бараньего сала и крикнул джигитам:
- Остановитесь! Сворачивайте в эту усадьбу. Здесь мы испытаем блаженство!
Джигиты с привязанным пленным свернули с дороги, миновали угрюмых часовых
у высоких ворот и въехали з первый двор. В мутных сумерках шесть очагов,
расположенных в ряд, пылали высокими багровыми огнями. Возле них ходили
женщины в малиновых одеждах. В красном свете костров они казались
Всадники соскочили с коней и привязали их к столбам. Пленник остался в
седле. Его конь перебирал ногами, мотал головой и тянулся к другим лошадям,
которым джигиты набросали охапки сена. Женщины сбежались, обступили
пленного, дивясь его необычайному виду.
Он был привязан волосяными веревками к коню. Синяя длинная одежда с
красными полосками, нашитыми на рукаве, и плоская войлочная шапка с
загнутыми кверху полями говорили о каком-то чужом племени. От висков, как
два рога буйвола, спускались на плечи свернутые узлом две черные косы.
Дикими казались скошенные глаза, неподвижно уставившиеся в одну точку. В
толпе шептали:
- Да это мертвец!
- Нет, еще дышит. Все язычники живучи.
- Следуй за мной! - сказал Али-Джану слуга.- Тащи с собой и этого урода.
Али-Джан отвязал коня с пленным и осторожно повел его по дорожке через
тенистый сад, где молодые персиковые деревья чередовались с темно-зеленой
непроницаемой листвой высоких карагачей.
Канавка с быстро струившейся водой вилась вокруг небольшой беседки. Перед
ней в ряд стояли двенадцать жеребцов - шесть вороных и шесть
золотисто-рыжих, с лоснящейся шелковистой шерстью, с расчесанными гривами,
с заплетенными в них малиновыми лентами. Каждый жеребец был привязан цепью
к низкому столбу. Два джигита с медными подносами обходили жеребцов и
кормили их с рук ломтиками дыни.
Али-Джан был так поражен красотой коней, их огненными глазами и
лебедиными шеями, что не сразу заметил группу людей, сидевших под огромным
старым карагачом. Площадка, покрытая персидским ковром, была уставлена
серебряными блюдами и стеклянными иракскими вазами. На них пестрели
разноцветными красками сахарные печенья, конфеты, свежие и сушеные фрукты и
другие сладости. Несколько человек расположились полукругом. Отдельно сидел
смуглый юноша в индийской чалме и черном чекмене: к нему все обращались
почтительно, как к хозяину. Около площадки старались изо всех сил несколько
музыкантов: одни водили смычками, другие играли на дудках, двое выбивали
глухую дробь на бубнах, наполняя сад причудливыми звуками одурманивающей
музыки.
- Гелюбсен, гелюбсен! - сказал смуглый юноша стремительно вскочил. За ним
поднялись и все сидевшие. подошел к неподвижному пленному. Али-Джан понял,
это сын шаха Джелаль эд-Дин.
- Ты поймал его? Где ты его нашел?
- Я его встретил в степи около Отрара. Ну и крепкий ну и жилистый, едва
скрутил!
- Кто он? Из какого племени? Что он говорил?
- Не хотел отвечать. Молчит.
- Однако жизнь убегает с его лица. Он умирает?
- Не знаю, светлейший хан. Я мчался из всех сил, что бы живым доставить
его перед очи Хорезм-шаха.
- Ты уморил его скачкой. Надо его заставить говорить. Джелаль эд-Дин
похлопал в ладоши. Появился слуга.
- Позови лекаря Забана; пусть придет со всеми своими склянками и
лекарствами. Скажи - человек умирает.
- Сейчас, мой хан!
Пленник начал оживать. Его глаза расширились, из раскрывшегося рта
вырывались глухие звуки, и он закричал, пытаясь вырваться из веревок.
- Что он кричит? - спросил Джелаль эд-Дин.
Али-Джан объяснил:
- Он видит твоих коней и восторгается: "Хорошие кони! Красивые кони! Но
здесь они не останутся. Все они по падут в табуны Чингиз-хана непобедимого.
Он один будет ездить на твоих конях!"
- Почему ты понимаешь слова этого язычника?
- Я ходил раньше с караванами в Китай, я посещал татарские кочевья. Там я
научился говорить на их языке.
- А кто такой Чингиз-хан непобедимый? Почему он непобедимый? Как этот
язычник смеет так дерзко говорить? - сердился Тимур-Мелик.- Только
Хорезм-шах Мухаммед - непобедимый повелитель всех народов. Зарублю этого
пленника, если он будет так говорить.
- Пускай себе говорит, что хочет,- прервал Джелаль эд-Дин,- а мы от него
выпытаем все, что он знает об этом непобедимом вожде татар.
Из-за кустов сада послышался тонкий голос. Кто-то быстро приближался,
выкрикивая скороговоркой слова:
- Да украсит аллах всех мусульман такими доблестями, какие имеются у сына
повелителя правоверных прасветлейшего и храбрейшего Джелаль эд-Дина,
обладателя светлого меча и прекраснейших в мире коней! И да обрушится его
меч карающим громом на головы всех врагов ислама!..
Маленький человек с длинной бородой, в огромной чалме быстро шел по
дорожке сада. В руках он держал кожаную сумку и большую глиняную бутыль.
Разные медные приборы, ножички и склянки, привешенные на поясе, звенели при
каждом его движении. Подойдя к Джелаль эд-Дину, он поклонился до земли.
- Твоя милость вырвала меня из пасти несчастий. Твои обильные щедроты
привели меня к твоим дверям. Мне сейчас сказали, что я должен спасти
умирающего...
Поток красноречия лекаря был прерван одним жестом руки Джелаль эд-Дина.
- Лекарь 3абан! Пусть твой голос отдохнет, а ты посмотри на этого
больного человека и излей на него всю премудрость твоих знаний и все
лекарства твоих склянок. Постарайся, чтобы он ожил.
- Я твой слуга, я твой раб. Что от моего хана слышу, то исполняю!..
Маленький лекарь стал распоряжаться. Слуги развязали пленного и сняли его
с коня. Он едва стоял, раскорячив ноги, застыв в том положении, как
находился в седле. Брезгливо дотрагиваясь до чужеземца и шепча молитвы,
слуги, по указаниям лекаря, сняли с пленного одежду и положили его на
разостланный войлок. Он лежал покорно, в забытьи, с закатившихся глазами.
Лекарь, говоря заклинания, стал поливать грудь больного прозрачным маслом
и соскребывать костяной ложкой червей, как рисовые зерна усыпавших засохшие
раны.
- Уже завелись черви... Но в священной книге сказано: "Сколько аллах
создал болезней, столько премудрый создал и лекарств, чтобы излечивать эти
болезни".
Когда из ран потекла кровь, лекарь положил на них промасленную вату и
приказал обернуть все тело тряпками.
- О светлейший хан! О мой повелитель! - сказал он, обращаясь к Джелаль
эд-Дину.- Я арабский ученейший врач - "каддах", специалист по глазным
болезням и удалению бельма, изучивший книги румийца Гиппократа,
выправляющий вывихи, отгоняющий смерть. Я твой раб н слуга и завишу от
твоей милости. Прикажи подать кувщин старого вина, чтобы я мог приготовить
лекарство. После моего лечения больной заговорит и будет говорить день или
два, а потом умрет или выздоровеет, как на то будет воля аллаха...
Получив вино и смешав его с разными порошками, лекарь, то сам пил
снадобье, то поил им больного, который очнулся и стал говорить.
С лихорадочно разгоревшимся лицом пленный сначала пел и выкрикивал
непонятные слова, потом стал говорить плавно, размеренной речью, точно
произнося стихи. АлиДжан внимательно прислушивался и переводил.
- Прекрасная, радостная моя родина, и нет ее лучше,- говорил пленник,
устремив горящие глаза вдаль.- Тридцать три песчаных равнины раскинулись от
края и до края между розовыми хребтами. Прославленный в скачках конь не
сможет проскакать вокруг них. В высокой тучной траве ревом идут дикие
звери, проносятся антилопы семидесяти мастей, поют звонкоголосые птицы. В
бирюзовом небе пролетают белые лебеди и гуси... Всем есть место в степях
моей родины, нет только места моему бедному кочевью. Сильные племена с их
жадными ханами отобрали у нас зеленые пастбища, где теперь бродят чужие
табуны жирных коней и стада быков и овец... А для моего бедного, слабого
кочевья остались только щебнистые гоби и скалистые ущелья. Там стада
зачахли, поредели, кони исхудали и шатаются от слабости. Во всем виноваты
надменные ханы и их главный каган Чингиз-хан, краснобородый, непобедимый,
уводящий народ монголов в другие страны для грабежа вселенной...
- Какого Чингиз-хана он вспоминает? - сказал Джелаль эд-Дин.
Али-Джан перевел вопрос. Пленный воскликнул:
- Кто не знает Темучина Чингиз-хана! Я ушел от него. Он не прощает тем,
кто осмеливается стоять перед ним, не согнув рабски спину! Он мстит
непокорным, он преследует тех, кто когда-либо боролся с ним, и вырезывает
весь род его до последнего младенца.
- Кто же ты? Почему ты так смело говоришь против Чингиз-хана?
Я вольный мерген Гуркан-багатур. Я сам себе хан, сам себе
нукер-дружинник, и я бросил войско Чингиз-хана, потому что этот кислолицый
старик приказал переломить хребты моему отцу и брату, потому что
краснобородый каган забирает самых прекрасных девушек и делает их своими
рабынями, потому что он не терпит на всей земле никакой другой воли, кроме
его каганской воли. Я уеду до ронца вселенной, где живут одни звери и такие
же свободные охотники, как я, и буду жить там, куда не доберутся нукеры
злобного
...Закладка в соц.сетях
