Жанр: История
Чингис-хан
...е, что поверили
татарским уговорам и побросали мечи и топоры, почти все были перебиты,
как говорит старая песня:
Серым волкам на растерзание,
Черным воронам на возграенье...
Так по вине недальновидных, завистливых и враждовавших между собой
князей, не пожелавших соединить свои силы в единое, крепко спаянное
русское войско, Залозный шлях вместо пути великой победы стал "слезным
шляхом",отважные русские ратники усеяли его своими белыми костями, полили
своей алой кровью.
Глава пятнадцатая. ТАТАРСКИЙ ПИР НА КОСТЯХ
...А князей имаше, изавиша и
покладаше под доены, а сами верху
седоша обедати. И гако князи живот
свой скончаша.
(Троицкая летопись)
На берегу Калки, на высоком кургане, Субудай-багатур созвал всех своих
тысячников и сотников на торжественное моление богу войны Сульдэ.
Этого потребовал угрюмый лохматый шаман Бэки. В остроконечной шапке, с
медвежьей ткурой на плечах, обвешанный ножичками, куклами и погремушками,
старый колдун ударял колотушкой в большой бубен и, приплясывая, ходил
по кругу, где в середине лежали связанные Мстислав Романович, великий
князь киевский, и другие одиннадцать доверчивых русских князей.
Покачивая головами и причмокивая, татары их осматривали и жалели, что
среди пленных не хватало "конязя Мастисляба",- очень им хотелось посмотреть
на прославленного "русского Джебэ"...
Шаман Бэки выкрикивал молитвы и, прижав к волосатому лицу бубен, то
свистел дроздом, то гукал, как филин, то рычал, как медведь, или завывал
волком - это он "беседовал" с могучим богом войны Сульдэ, подарившим
монголам новую победу.
- Слышите, как гневается бог Сульдэ? - ревел шаман.- Сульдэ опять голоден,
он требует человеческой жертвы!..
Тысячи татарских воинов расположились на равнине вокруг кургана. Они
развели костры и кололи молодых кобылиц.
Татары принесли оглобли и доски, оторванные от русских повозок, и навалили
их на связанных князей. Триста татарских военачальников уселись
на этих досках. Подымая чаши с кумысом, они восхваляли грозного бога
войны Сульдэ, покровителя монголов, и славили непобедимого "потрясателя
вселенной", краснобородого Чингиз-хана. Отказавшись от денег за выкуп
знатнейших русских князей, татары жертвовали богу Сульдэ этих пленных,
дерзнувших вступить в бой с войсками "посланного небом" Чингиз-хана. Багатуры
гоготали, когда из-под досок неслись стоны и проклятия раздавленных
князей. Стоны и крики постепенно затихали, и их заглушила ликующая
песня монгольских воинов:
Вспомним,
Вспомним степи монгольские -
Голубой Керулен,
Золотьй Онон!
Сколько,
Сколько монгольским войском
Втоптано в пыль
Непокорных племен!..
Мы бросим народам
Грозу и пламя,
Несущие смерть,
Чингиз-хана сыны.
Пески
Сорока пустынь за нами
Кровью трусов
Обагрены...
Во время пиршества встал полководец Тохучар-нойон п просвистал сигнал,
сзывающий стрелков на облавной охоте. Все затихли, услышав знакомый
призыв. Тохучар поднялся и стал кричать воинам:
- Великий каган Чингиз-хана - самый мудрый из людей! Он все предвидит
и за сто дней и за тысячу лет... Он послал меня за вами с туменом храбрецов,
чтобы я разыскал непобедимых тигров - Джебэ-нойона и Субудай-багатура.
Каган мне сказал, что лучший вам от него подарок - это прислать
воинскую подмогу в день битвы...
- Верно, верно! - воскликнули монголы.
- Нигде не останавливаясь, мы проходили разные страны. Всюду мы видели
следы несокрушимого монгольского клинка. Мы спрашивали: "Где славные
багатуры Джебэ и Субудай?" Испуганные жители, падая на колени, махали
руками на запад. Мы примчались сюда перед началом битвы, и в нее врезались
мои десять тысяч всадников... Соединившись с вами, мы быстро разгромили
длиннобородых Урусов...
- Слава тебе, Тохучар! Ты прибыл вовремя!
Тохучар продолжал:
- Великий владыка мира Чингиз-хан подумал о вас и через меня прислал
свою волю... Его священное письмо привез нарочный гонец. Десять тысяч
моих всадников оберегали его, как драгоценный алмаз, и доставили невредимым
сюда. Смотрите, вот он!
К Субудай-багатуру подошел старый кривоногий монгол, увешанный бубенчиками,
в шапке с соколиными перьями. Из-за пазухи он достал кожаную
трубку. В ней хранился напечатанный свиток. Скрюченными пальцами Субудай
отодрал восковую печать. Седобородый писарь в мусульманской чалме развернул
свиток, прочел написанное про себя, прошептал на ухо Субудаю. Тот
встал и закричал:
- Великий каган повелевает! С почтением внимайте! Все военачальники
разом поднялись. Видя это, вскочили остальные татары. Начальники повалились
на землю, и за ними воины всего лагеря упали ничком. Подняв голову,
они кричали:
- Великий каган приказывает! Мы покоряемся!
Субудай-багатур продолжал:
- Единственный и непобедимый начертал такие слова "Когда письмо получите,
поворачивайте обратно морды коней. Приезжайте на курултай обсудить
покорение вселенной.
Бог на небе, каган - божья сила на земле. Печать повелителя скрещения
планет, владыки всех людей".
Субудай обвел взглядом склоненные к земле спины монголов и поднял руку.
- Теперь говорить буду я!.. Меня слушайте!
Все выпрямились и, стоя на коленях, затаив дыхание, смотрели на "барса
с отгрызенной лапой".
- Сегодня мы еще повеселимся, а завтра, после восхода солнца, мы все
отправимся назад к золотой юрте нашего владыки. Кто промедлит - будет
удавлен!
Все воины завыли от радости и, снова усевшись, с криками и песнями
продолжали пиршество.
Утром следующего дня, совершив солнцу моление и возлияние кумысом,
монголы сели на коней. Они гнали гурты скота и ободранных, изможденных
пленных. Запряженные быками повозки с награбленным добром и с тяжело раненными
монголами невыносимо заскрипели на всю степь и скрылись в тучах
пыли. Впереди монгольского войска ехал Субудай-багатур. Он вез в торбе
голову киевского князя Мстислава Романовича, его стальной с позолотой
шлем и нагрудный золотой крест на цепочке. Покрытое шрамами, заросшее
грязью лицо Субудая кривилось в подобие улыбки при мысли, что он положит
свою драгоценную торбу перед золотым троном потрясателя вселенной Чингиз-хана
непобедимого.
Позади войска ехал со своей сотней разведчиков мрачный Джебэ-нойон.
Он не вез никакой добычи и тянул заунывную, как вой ветра, песню про голубой
Керулен, золотой Онон и про широкие степи монгольские...
Монголы направились на северо-восток, к реке Итиль, и далее через южные
отроги Урала к равнинам Хорезма. Кипчакская степь освободилась от
грозного войска монголов и татар. Они исчезли так же внезапно и непонятно,
как пришли. После их ухода некоторые кипчакские племена вернулись в
свои разоренные кочевья, другие перекочевали в Угорскую степь и к низовьям
Дуная. Тогда и кипчакские и русские князья думали, что татары никогда
больше не вернутся, и проводили день за днем в своих старых "ссорах
и которах", не готовясь к новой войне, и не подозревали, что татары
задумали новый, еще более страшный набег на вапад...
* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КОНЕЦ ЧИНГИЗ-ХАНА *
После смелого бегства султана Джелаль эд-Дина Чингизхан послал испытанных
полководцев Бала-нойона и Дурбайбагатура в Индийскую страну в погоню
за султаном. Они промчались по разным дорогам, но не нашли его следов.
Производя по пути погромы, монголы сожгли города, которыми владели
союзники Джелаль эд-Дина, ханы Аграк и Азам-Мелик.
Наделав плотов и нагрузив их катапультами и круглыми камнями, годными
для метания, монголы спустили плоты вниз по реке Синду и прибыли к городу
Мультану. Там они начали обстреливать этот богатый город из камнеметных
машин. Неприступные стены, постоянно прибывавшие новые индийские
войска и невыносимая жара заставили одетых в овчины монголов прекратить
осаду и вернуться в горы к Чингиз-хану.
Великий каган спасался от жары среди высоких горных хребтов в селении,
окутанном облаками, и как будто забыл обо всех военных делах. На
вечерних пирах Чингиз-хан слушал сказочников и певиц, певших персидские
и китайские лесни. Новые танцовщицы, только что прибывшие после двух лет
пути из китайской столицы, разодетые в золотистые шелковые одежды, бегали
по темно-лиловым афганским коврам. Они показывали искусство танца,
размахивая длинными рукавами, подражая полету ширококрылых птиц, или,
свиваясь клубками, как змеи, разворачивались и кружились в хороводах.
Здесь заболели маленький сын Чингиз-хана Кюлькан и его молодая мать
Кулан-Хатун; оба лежали на шелковых подушках, покрытые шубами, и жаловались
то на озноб, то на жар. Чингиз-хан каждый день приходил к больным,
совал им в рот кусочки сахара, сидел рядом и спрашивал, где сегодня болит?
Кулан-Хатун плакала и жаловалась на боли во всем теле.
- Это духи здешних гор мучают тех, кто остается в этом злом месте,говорила
она.- Ты видел, какие туманы подымаются из глубины ущелий? Это
души убитых твоим войском младенцев. Я и маленький Кюлькан умрем здесь.
Только вода голубого Керулена вылечит нас. Отпусти нас обратно в родные
монгольские степи. Чингиз-хан сердился:
- Одна без меня ты никуда не уедешь. А я должен раньше завоевать вторую
половину вселенной.
Кулан-Хатун плакала еще сильнее. Чингиз-хан послал за великим советником,
китайцем Елю-Чу-Цаем. Тот пришел немедленно с большой книгой в
руках. Увидев его, Кулан-Хатун вскочила, вырвала книгу, бросила на ковер
и сама легла на нее.
- Сейчас мы узнаем, что скажет небо - сказал Чингиз-хан.
- Я не хочу знать, что будет со мной,- отвечала Кулан.- Будет то, что
я захочу. А я хочу вернуться на берега Керулена, и все в нашем войске
этого хотят...
Чингиз-хан подымал и опускал брови, сопел и, наконец, сказал:
- До сих пор не было таких противников, которых бы я не побеждал. Теперь
я хочу покорить смерть. Если ты, беспечная и непокорная Кулан-Хатун,
будешь рядом со мной, смерть тебя не коснется. Если же ты от меня
уедешь, то тайный яд в угощенье -или стрела, ударившая из темноты, унесут
тебя за облака...- Затем Чингиз-хан обратился к Елю-Чу-Цаю, мудрейшему
из его советников: - Ты обещал доставить мне шаманов, колдунов, лекарей
и мудрецов, знающих изготовление напитка, дающего бессмертие. Почему
я до сих пор их не вижу?
- За ними посланы надежные люди, и все они должны скоро сюда явиться.
Но ты идешь с войском так быстро и так далеко, что все эти знающие люди
не могут поспеть за тобой...
Чингиз-хан видел, что Кулан-Хатун продолжает все сильнее хворать и
быстро исчезает ее цветущая красота. Маленький сын ее Кюлькан тоже
по-прежнему лежал рядом с матерью, исхудавший и побледневший. Тогда каган
стал проявлять беспокойство и ни в чем не находил утешения. Он часто
говорил о смерти и спрашивал у лекарей средство для продления жизни.
Многие предлагали чудодейственные напитки. Чингиз-хан приказывал этим
лекарям самим принимать их лекарства, а затем рубил им головы, наблюдая,
не останутся ли они живы?
Особую удрученность каган стал выказывать после сражения монголов у
крепости Балтан, когда неприятельская катапульта попала стрелой,
большой, как копье, в Мутуганга, любимого внука, сына Джагатаева. Ему
продстояло стать главным ханом мусульманских земель, а от случайной
стрелы Мутуган скончался.
Тогда Чингиз-хан убедился, что смерть наносит удары, точно слепая
верблюдица бьет ногами: в одного попадет - и он дух испустит, другого
минует - и будет жить он до старости.
Чингиз-хан так рассвирепел из-за кончины внука, что приказал взять
Балтан немедленно. Войско, проломав стену, ворвалось в город и все предало
мечу. Чингиз-хан повелел, чтобы воины никого в плен не брали; всю
местность превратил в пустыню, чтобы ни одно творение там не жило. Имя
этому месту дали "Мау-курган", что значит "Холм печали". С тех пор никто
там больше не селился, и земля осталась необработанной.
Целыми днями Чингиз-хан сидел около своего желтого шатра, поставленного
на вершине горы над обрывом. Под ногами темнели ущелья, казалось,
не имевшие дна. Он видел угрюмые хребты и снежные вершины, уходившие в
туманную даль, иногда требовал к себе опытных проводников и расспрашивал
их о самых кратких путях через Индию и Тибет в монгольские степи.
В лагере воины, обремененные богатой добычей, говорили только о возвращении
в родные кочевья. Но никто не решался заявить об этом грозному
кагану. Никто не знал его истинных дум, никто не мог предвидеть, какой
завтра будет его приказ,- повернет ли он войско в обратный путь, или же
двинется снова в поход, и не придется ли еще много лет скитаться по разным
странам, в дыме пожаров истребляя встречные народы.
В войсках уже слышался ропот из-за долгой стоянки в теснинах афганских
гор, где мало корму лошадям. Тогда Кулан-Хатун, желая убедить кагана,
что пора возвращаться на родину, пошептавшись с великим советником,
китайцем Елю-Чу-Цаем, придумала сказку. Елю-Чу-Цай научил двух смелых
нукеров рассказать ее Чингиз-хану. Эти два монгола явились в ставку и
потребовали свидания с Чингизханом, говоря, что имеют сообщить ему нечто
весьма важное и чудесное.
Елю-Чу-Цай провел их к Чингиз-хану, и они рассказали:
- Заблудившись в горах, мы увидели одного зверя, который имел подобие
оленя, зеленый цвет, конский хвост и один рог. Этот зверь прокричал нам
по-монгольски: "Вашему хану надо вовремя возвратиться в родную землю".
Чингиз-хан выслушал сказку спокойно, но приподнял одну бровь и стал
пристально рассматривать стоявших перед ним на коленях багатуров.
- В тот день, когда вам показался чудесный зверь, много ли вы пили
кумысу?
Багатуры поклялись, что они были бы рады выпить, но в этих голых скалах
не только кобылье, но даже козье молоко достать трудно, и в доказательство
верности слов подымали большой палец.
Чингиз-хан обратился к Елю-Чу-Цаю:
- Ты знаешь мудрейшие книги, в которых открыты все тайны земли, моря
и неба. Читал ли ты сказание о таком звере?
Елю-Чу-Цай принес большую книгу с чертежами и рисунками разных зверей,
рыб и птиц вселенной, перелистал ее и сказал:
- Такой редкий зверь называется "мудрый Го-Дуань", и он понимает языки
всех народов. Его речь к нашим двум багатурам означает, что в мире
происходит чрезмерное кровопролитие. Ныне уже четыре года, как твое великое
войско покоряет западные страны. Поэтому вечное великое небо, гнушаясь
беспрерывными убийствиями, послало зверя ГоДуаня объявить тебе,
государь, свою волю. Покажи покорность небу и пощади жителей этих стран.
Это будет бесконечное счастье для тебя, иначе на тебя разгневается небо
и поразит молнией. Так объясняет эта древняя книга китайских мудрецов.
Елю-Чу-Цай говорил торжественно и важно, точно жрец, читающий молитву,
а Чингиз-хан, прищурив один глаз, смотрел на своего советника. Потом
он перевел взгляд на багатуров, покорно стоявших перед ним на коленях, и
подозвал к себе сперва одного, а потом другого. Наклонившись, он прошептал
им что-то на ухо, и каждый шепотом же ему ответил.
Тогда каган, весьма довольный, разрешил багатурам удалиться и приказал
дать им кумысу, сколько каждый из них сможет выпить.
- Эти багатуры сметливы и находчивы,- сказал каган своему советнику,-
их следует возвеличить. Я спросил их по очереди, каким шагом прошел
зверь Го-Дуань. И один сказал, что он бежал рысью, а другой - что шел
иноходью. Ни один даже совсем пьяный монгол, взглянув на бегущего зверя,
так не ошибется. Но я понял сегодня, что войско устало воевать, что в
нем растет тоска по родным степям, и поэтому объявляю, что, согласно воле
неба, приславшего мне, своему избраннику, чудесного зверя Го-Дуаня, я
поворачиваю войско в обратный путь и направляюсь в родной коренной улус
На другой день, узнав о решении Чингиз-хана, все монгольские воины
радовались, пели песни и готовились к походу.
Первоначально Чингиз-хан думал пройти через Индию и Тибет и с этой
целью отправил посольство в город Дели к индийскому царю Ильтутмышу. Но
путь через горы был еще завален снегами, а царь медлил ответом и стягивал
войска, поставив во главе их Джелаль эд-Дина.
Между тем из Монголии прибыли донесения о новом восстании всегда мятежных
тангутов, а вычисления по звездам его советника Елю-Чу-Цая и гадания
шаманов не советовали кагану идти через Индию.
Тогда Чингиз-хан решил идти обратно тем же длинным путем, каким пришел.
По его приказанию население стало расчищать от снега горные перевалы,
и в начале весны монгольское войско двинулось в путь.
Еще во время стоянки в верховьях Черного Иртыша Чингиз-хан, заботясь
о своем здоровье и продлении жизни, искал опытных врачей. Ему рассказали
о замечательном мудреце Чан-Чуне, который будто бы открыл все тайны земли
и неба и даже знает средство стать бессмертным. Про него великий советник
и звездочет Елю-Чу-Цай сказал:
- Чан-Чунь-Цзы - человек высокого совершенства. Этот старец давно уже
владеет даром быть в обществе облаков, летая к ним на журавлях, и умеет
превращаться в другие существа. Отказываясь от всех земных благ, вместе
с другими мудрецами он живет в горах, отыскивая философский камень
"дань", приносящий человеку долголетие и бессмертие. Погруженный в думы,
он то сидит, как труп, то стоит целые дни неподвижно, как дерево, то говорит,
как гром, то ходит легко, как ветер. Он много видел, много слышал,
и нет книги, которую бы он не прочел.
Для отыскания этого необычайного старика Чингиз-хан приказал немедленно
отправить своего испытанного китайского сановника Лю-Чжун-Лю. Он
дал ему золотую пайцзу с изображением разъяренного тигра с надписью:
"Предоставляется полновластно распоряжаться, как если бы мы сами путешествовали".
В руки Лю-Чжун-Лю было, как высшая драгоценность, передано именное
письмо от Чингиз-хана к мудрецу Чан-
Чуню, записанное со слов неграмотного великого кагана его советником
Елю-Чу-Цаем. В письме говорилось следующее:
"Небо отвергло Китай за его чрезмерную роскошь и надменность. Я же,
обитатель северных степей, не имею распутных наклонностей. Я люблю простоту
н чистоту нравов, отвергаю роскошь и следую умеренности. У меня
всегда единственное холщовое платье и одинаковая пища. На мне такие же
лохмотья, как на конюхах, и я ем так же просто, как корова.
В семь лет я совершил великие дела, и во всех странах света и утвердил
мою власть. Такого царства еще не было с древнейших времен, когда
мир завоевали наши предки, кочевые племена хунну .
Звание мое велико, и обязанности важны. Но я боюсь, что в управлении
моем чего-то недостает. Если строят судно, то приготовляют и весла для
того, чтобы с их помощью можно было переплыть реки. Подобно этому приглашают
и мудрецов и выбирают помощников для покорения и управления вселенной.
Я узнал, что ты, учитель, сроднился с истиной и действуешь всегда по
высоким правилам. Многоученый и опытный, ты глубоко изучил законы. Издавна
ты пребываешь в скалистых ущельях и скрыл себя от мира.
Но что мне делать? За обширностью разделяющих нас гор и долин я не
могу повстречаться с тобой. Поэтому я выбрал моего приближенного сановника
Лю-Чжун-Лю, приготовил проворных всадников и почтовую повозку и
прошу тебя, учитель, не страшаясь многих тысяч ли", направиться ко мне.
Не думай о дальности и размерах песчаных степей, а пожалей мой народ.
Или же, из милости ко мне, сообщи мне средство для продления жизни.
Надеюсь, что ты, познав сущность великого "дао" - сочувствуешь всему
доброму и не будешь противиться моему желанию. Посему настоящее наше повеление
должно быть тебе вполне ясно".
С таким письмоя в руках Лю-Чжун-Лю отправился в далекий путь через
степи и горы. Он мчался, торопясь выполнить каганскую волю, быстро меняя
на станках лошадей. Наконец, прибыв в Китай, он добрался до высоких гор,
где в глухом ущелье разыскал престарелого мудреца, изможденного и едва
прикрытого ветхим рубищем. Это был знаменитый Чан-Чунь. Прочтя письмо
Чингиз-хана он сперва наотрез отказался поехать к нему.
Затем он написал ответ, который Лю-Чжун-Лю отослал с нарочным гонцом
к великому кагану, сам же остался возле отшельника, боясь гнева кагана и
еще надеясь убедить Чан-Чуня. Вот что писал китайский мудрец:
"Стремящийся к "дао", смиренный житель гор Чан-Чунь получил недавно
высочайшее повеление, прибывшее издалека. Да, весь бездарный приморский
народ китайцев из-за своей надменности неразумен. Представляя себе, что
в делах жизни я туп, в отношении изучения "дао"я нисколько не преуспел,
всевозможными способами трудился, не умер, а состарился, и что хотя слава
обо мне распространилась по разным государствам, но по святости я ничуть
не лучше обыкновенных людей,- то от всего этого я только мучаюсь
стыдом. Тайные мысли ведь кто ведает?
Сперва, получив необычайное письмо, я хотел скрыться в горах или уйти
на море, но потом решил противиться твоему повелению и счел необходимым
отправиться в путь и бороться со снегами, чтобы представиться государю,
которого небо одарило мужеством и мудростью и превосходящему всех, кто
был в древности, так что и ученые китайцы и дикие варвары все покоряются
ему.
В путешествии ветер и пыль беспрерывны, небо омрачено тучами, а я
стар и слаб, не могу выдержать больших трудностей и боюсь, что до тебя
по такому длинному пути я не доеду.
Если же я и прибуду к тебе, владыке народов, то решать военные и государственные
дела в моих ли силах? Поэтому прошу милостиво указать:
должно ли мне ехать, или нет? Вид мой высохший, тело истощенное.
Ожидаю решения.
В год Дракона, в 3-ю луну".
Когда Чингиз-хан получил это письмо, он весьма обрадовался, щедро
наградил гонца и ответил новым письмом:
"Кто приходит под мою руку, тот со мной.. Кто уходит от меня, тот
против меня. Я применяю воинскую силу, чтобы со временем после больших
трудов достигнуть продолжительного покоя. Я остановлась только тогда,
когда все сердца вселенной покорятся мне. С этой целью я проявляю грозное
величие, находясь всегда в походе среди непобедимых воинов. Я знаю,
что ты можешь легко отправиться в путь и прилететь ко мне на журавле.
Хотя равнины пути и беспредельны, но уже недолго мне ждать, чтобы увидеть
посох твой. Поэтому я отвечаю на твое послание, чтобы тебе были
видны мои мысли. О прочем не распространяюсь".
Получив от великого кагана второе письмо, китайский мудрец согласился
отправиться в далекий путь. Он наотрез отказался ехать в караване вместе
с прекрасными дворцовыми певицами и танцовщицами, которых одновременно
посылали из Китая Чингиз-хану. Поэтому ему была дана особая охрана из
тысячи пехотинцев и трехсот всадников. Чан-Чунь взял с собой двадцать
своих учеников; из них один писал подробный дневник, занося в него изречения
и стихотворения учителя .
Чан-Чунь ехал не спеша и всюду в городах останавливался. Монгольские
начальники городов (даруги) устраивали ему торжественные приемы и предлагали
обильные угощенья, от которых мудрец отказывался, питаясь только
рисовой кашей и плодами.
В пути Чан-Чунь постоянно писал стихи. Когда он проезжал монгольские
степи, он изложил свои мысли в таких строках:
Куда б ни метнулся взор,
Не видно конца горам...
Потоки стремятся с гор,
И всюду - простор ветрам!
И думы мои поют:
"От первых земли времен
Зачем проходили тут
Стада кочевых племен?
Как в древние дни, едят
Они заповедный скот,
Не наш их чудной наряд,
Не наш и обычай, не тот!
Не знают письмен они,
Как дети, просты душой...
Беспечно текут их дни,
Довольны они судьбой!"
Дорога равниной пустынной шла,
И труден был каждый шаг.
Озера синели, как из стекла,
Поблескивал солончак.
Не встретишь здесь путника целый день,
Меж этих бугров немых...
Спеша пронесется рай в год, как тень,
Наездник из стран чужих.
Ни гор, ни деревьев не встретит взор,
Покрыты травой холмы...
Из меха племен кочевых убор
В дни лета, как в дни зимы.
Здесь рис не родится, и весь народ
Питается молоком,
И весело каждый с собой везет
Из войлока утлый дом...
Через два года со дня выезда Чан-Чунь прибыл к реке Джейхун и близ
Термеза переправился на другую сторону. Там его встретил личный лекарь
Чингиз-хана. Мудрец подарил ему стихи, написанные по поводу окончания
долгой дороги, и сказал:
- Я горный дикарь, прибыл в военный лагерь великого кагана только для
того, чтобы ему сказать важные слова. От их исполнения станет счастливой
вселенная. Стихи Чан-Чуня были следующие:
Издревле прославлена светом
Восьмая луна!
Рассеялись тучи,
Стих ветер,
И ночь ясна.
Через весь небосвод
Перекинут серебряный мост,
На юге
Драконы
Взыграли от блеска звезд!
И с башен высоких
Доносится радостный звон:
Все праздник справляют,
Как то повелел закон!
И льется вино,
И поет своп песни певец...
А берегом тихим
Усталый бредет мудрец...
К могучему хану
Бесстрашно направил он путь,
Чтоб демон
Смирился кровавый
И дал вздохнуть!
(Китайцы, считая корову священным животным, не ели коровьего мяса, не
пили молока. Питание монголов поэтому им казалось странным. Восьмая луна-по
китайскому календарю, месяц сентябрь, когда китайцы устраивают веселые
празднества по случаю конца полевых работ.)
Проехав через опустошенный город Балх, где был слышен только лай голодных
собак, так как жители разбежались, Чан-Чунь через четыре дня дороги
по горам прибыл в лагерь Чингиз-хана, к его желтому шатру, стоявшему
над крутым обрывом.
В сопровождении наместника в Самарканде Ахайя-Тайши, который знал китайский
и монгольский языки, Чан-Чунь явился к грозному владыке. Так как
все "даосы", являясь к китайскому владыке, никогда не становились перед
ним на колени и не били земных поклонов, то и Чан-Чунь, войдя в юрту кагана,
только наклонился и сложи
...Закладка в соц.сетях
