Жанр: История
Мальвы
Роман Иванович ИВАНЫЧУК
Авторизованный перевод с украинского К. Трофимова. OCR Ершов В. Г.
Разве вы не ходили по земле и
не видели, каким был их конец?
Были они могущественной силой, но
ничего не может ослабить аллаха ни
на небе, ни на земле.
Коран, 35-я сура, пророческая
Весной тысяча восемнадцатого года гиджры вместе с многими галерами, каторгами и
паштардами к Кафской пристани причалил небольшой турецкий фрегат. С него сошел на
берег седобородый мужчина в белой чалме и в сером арабском бурнусе. Его лицо
пряталось в густой длинной бороде - трудно было определить возраст старца, но был он
древний, как мир, и в глубоких темных глазах его таилась мудрость многих поколений.
Старец упал на колени, склонился к земле и прошептал:
- Здравствуй, благодатный край, после долгой разлуки. Кланяется тебе анатолиец,
сказитель-меддах Омар, которого ты шестнадцать лет тому назад изгнал из Кафы мечом
Шагин-Гирея . Тогда я, не обиженный, а удивленный, пошел странствовать по всей
империи от Карпат до Балкан, от Дуная до Нила, чтобы убедиться, действительно ли
другие народы ненавидят нас, турок. А если это верно, то почему? Думал я, что встречу
темноту и глупость, а встретился с благородным прозрением ослепленных богатырей;
думал я, что увижу озлобленное отношение ко мне, турку, а увидел высокое благородство,
уважение к уму, ненависть к цепям. И спросил я тогда себя, кто виновен в том, что мой
народ стал носителем зла и неволи? Нужно ли это ему? Ведь анатолийский райя не стал
богаче оттого, что завоевывает чужие страны... Я возвратился к тебе, мой Крымский край.
Не мстить - твой гнев был жестоким, но справедливым, - я хочу посмотреть, крепко ли
Осман заковал тебя в кандалы; или, может быть, ты еще дышишь своей буйной
непокорностью, по-прежнему топчешь чужие земли, следуя примеру своего соседа и
повелителя, или, может быть, тебя осенил свет освободительного духа и дикие страсти
твои сменились поисками правды?
Он поднялся. С галер выходили, спеша на ясырь-базар, турецкие купцы, маршевой
колонной шли янычары - султанская охрана кафского паши, торопились мубаширы ,
чтобы отсчитать пятую часть татарского ясыря для турецкого падишаха, - двигалась на
крымскую землю ненасытная османская рать.
Меддах Омар проводил их взглядом.
"О, народ османский... Когда уже ты будешь довольствоваться своим добром,
заброшенным, нераскопанным? Зачем ты заришься на чужие земли, не вспахав свои,
почему не насытишь собственным богатством родных детей, а принуждаешь их, голодных,
рыскать не по своим полям и напрасно проливать кровь соседей? Когда уже ты утолишь
свою неутолимую жажду? Сегодня у тебя есть власть, и ты своевольничаешь. Кто же
защитит тебя от божьей мести, когда она грянет? А она придет. Уже сужается круг веков,
и тебе придется вернуться туда, откуда пришел, исполнив свое призвание на земле.
Вернешься, осуждаемый всеми.
О, страшное у тебя призвание! Тебя обманули тщеславные и властолюбивые вожди
твои, и ты, лицемерно взяв божье учение за оружие, залил слезами, кровью и ненавистью
к себе полмира. А что ты получил за это? Сидишь, точно безумный скупец, среди
сокровищ, награбленных в чужих амбарах; хлеб, отнятый у голодных, не лезет тебе в рот;
сидишь в лохмотьях и нужде, не ведая, что делать с награбленным добром. Народы
превратил в нищих, а сам обогатиться не можешь и лишь порождаешь лютую ненависть к
себе."
Купцы, янычары, мубаширы скрылись за воротами Кафы, а меддах Омар, высокий и
величественный, направился в Карантинную слободу, где останавливались паломники,
возвращавшиеся из Мекки.
...В этот год слишком рано началось лето в Крыму. Шелковица осыпалась, не успев
созреть, виноград не завязался, опали пожелтевшие персики величиной с лесной орех,
ветры не гнали по небу ни единого облачка. Созрел ячмень, едва покрывший собой серую
каменистую почву, и развеялось половой выбросившее метелку просо.
А в июне на Кафские степи налетела саранча. Крестьяне вышли с кетменями копать
рвы, появилась процессия дервишей в суконных серых одеждах, неся в круглых баклагах
святую мекканскую воду, и стояли беспомощные, глядя, как вокруг гибнет все живое.
Среди толпы женщин, которые в отчаянии уже не думали о том, что в тревоге открыли
свои лица, стоял седобородый мужчина в белой чалме и сером бурнусе. В его глазах
отражалась тяжелая скорбь.
- Кара аллаха за грехи наши... Вот так чернеет и стонет земля, когда правоверные
войска идут в чужие страны, - вслух подумал он, и люди повернули к нему головы, а
стоявшие в стороне дервиши подошли ближе. - Такой же шум стоит тогда над землей, и
так же раздается плач женщин и детей.
Один из дервишей нервно взмахнул головой, закачалась серебряная серьга в его ухе. Он
подошел к меддаху Омару, заросший и босой, смиренные глаза наполнились гневом:
- В своем ли ты уме, старче, что накликаешь на нас кару христианского бога за джихад?
Кто ты такой? Да, видно, мусульманин. Но как ты мог забыть слова пророка: "В рай
попадет тот, кто погибнет на поле брани о гяурами"?
- Но ведь сказано тоже в седьмой суре корана, отче, - спокойно ответил меддах Омар, -
в пророческой суре: "Сколько селений мы зря погубили!"
- Если ты знаешь коран, пусть осенит нас свет единственно правдивого учения, -
смиренно посмотрел дервиш на старика, - вспомни тогда слова пророка: "Мы будем
держать свои знамена над всеми странами до тех пор, пока они не поймут, что это явь".
- Но вторая сура, благочестивый, сура мединская, гласит: "Горе тем, которые пишут
послания своими руками, а потом говорят: так сказал аллах", потому что знамена, о
которых ты говоришь, несут наши воины и в Азов, и в Багдад. И там, и там чернеет земля
от наших ратников, точно Кафская степь от саранчи. Скажи же мне, какая война
священна? Против христиан или против единоверных мусульман?
Задрожал посох в руке дервиша, а женщины с тревогой и надеждой смотрели в умные
глаза седобородого аксакала - что скажет он еще, может быть, это пришел к ним вестник
горя или радости?
Омар посмотрел на опечаленных матерей, сестер и дочерей воинов, которые отдали
или отдают жизнь за Высокий Порог на Евфрате и на Дону, - страдание сковало его губы,
молчал старик; окинул взглядом проповедников священных войн - ярость обуяла его, и
рассказал он дервишам пророческий сон:
- Когда султан Амурат находился у стен Багдада, ему приснился дивный сон. Будто бы
к лозе подошел нож, чтобы срезать ее. А эта лоза отослала его к другой. И еще узрел
падишах во сне коршунов, которые ели падаль и погибали, обожравшись нечистью.
Позвал Амурат мудреца и спросил его, что означает сей сон.
"Это предсказание на нынешний день, - ответил мудрец. - Лоза, которая отсылала нож
к своей подруге, - это мы сами, ради своей корысти не щадящие брата. А коршуны - это
опять-таки мы, это мы пожираем чужое добро, нас тошнит от человеческих страданий, и
творим и творить будем то же самое до тех пор, пока не околеем от своей ненасытной
жадности".
Дервиши закричали:
- Ты шиит , шелудивый перс! И мудрец тот тоже был персом-шиитом, пускай
почернеет его голова, которую, наверное, отсек великий падишах!
Закричали остальные дервиши:
- Кто ты? Отвести его к кафскому падишаху!
Ни один мускул не дрогнул на лице аксакала.
- Я Омар-челеби, анатолиец. И этот ответ султану дал я.
Крики утихли, и шепот пронесся по толпе, имя Омара с трепетом на устах произносили
пораженные монахи. О, его, этого путешественника, меддаха и хафиза , на которого еще
не поднялась рука ни одного властелина, знали в Стамбуле и Брусе, в Бахчисарае и Кафе.
- Молитесь, люди, - произнес меддах. - Голод бродит над степью. Молите бога, чтобы
не сбылись слова пророка о семи тощих коровах, что пожирают семь тучных, о семи сухих
колосьях, что пожирают семь наливных. Просите милости у всевышнего...
Он поднял руки, прошептал молитву и отправился в безвестность.
Зажурилась Україна, що нiде
прожити,
Витоптала орда кiньми
маленькiї дiти.
Малих потоптала, старих
порубала,
А молодих, середульших,
у полон забрала.
Украинская народная песня
В это адски знойное лето хозяин-татарин отпустил Марию на волю. Два года тому
назад он купил ее с больным семилетним ребенком на ясырь-базаре и привел в свою
тесную и темную саклю.
Посреди татарской сакли стоял ковровый станок, за ним на миндере стонала больная
жена. Она не поднялась, только сокрушенно посмотрела на невольницу, потом ее
стеклянные глаза надолго впились в татарина и тотчас погасли, стали безразличными.
- Якши гяурка, - сказала она. - Будет твоей.
Смущенный хозяин развел руками, показал на станок с натянутой на раме основой, и
Мария поняла, что убогий владелец и купил себе ее - рабыню, очевидно, только для того,
чтобы она ткала ковры, зарабатывая ему на жизнь.
Мария научилась ткать быстро. Сквозь натянутые нити смотрела, как подрастает ее
дочь, тянется руками к яркому волокну, вплетает его в основу, становится помощницей.
Прислушивалась к тому, как дочь училась разговаривать по-татарски, и сама
разговаривала с нею на чужом языке, чтобы искоса не смотрели на них хозяева да чтобы
ребенка не обижали, когда выйдет погулять на улицу. Ткала с утра до вечера и все
напевала песню, да все одну и ту же:
Ой, що ж бо то та за чорний ворон,
Що над морем крякає,
Ой, що ж то та и за бурлака,
Що всiх бурлак скликає...
И странно было слышать, что дочь часто подтягивает матери на чужом языке.
Татарин продавал ковры, которые ткала Мария, и кормил больную жену, не обижая и
рабынь.
Спустя год хозяйка умерла от чахотки. Мария знала, что теперь предложит ей хозяин.
О чем только она не передумала, какие сомнения не терзали ее днем и во сне - где-то
глубоко в сердце еще теплилась надежда вернуться на Украину.
А татарин и правда вскоре сказал:
- Мариам, будь моей женой.
Она заплакала. Просила пожалеть ее - не может она изменить своей вере, не может
забыть своего мужа, знаменитого полковника Самойла.
Татарин не настаивал. Когда прошел рамазан и мусульмане резали баранов на байрам,
привел на праздничный обед женщину в белом фередже - злоглазую турчанку. Догадалась
Мария, что это ее новая хозяйка, и занемела от страха: теперь продаст ее хозяин. И тогда
раскаяние, позорное и трусливое, охватило ее душу: почему она не согласилась стать
женой татарина, а теперь их разлучат с дочерью!
Новая хозяйка сразу дала понять, какие порядки она заведет в доме: вытащила из
котелка баранью кость и швырнула ее в угол - подавитесь ею. Не нравилось это хозяину,
но он молчал, а спустя некоторое время сказал Марии:
- Не продам я тебя, Мариам, пусть лютует. Ты добрая.
Еще вчера хозяйка толкала ее в спину и угрожала продать дочь, ведь от нее нет
никакой пользы, еще вчера Мария падала на колени, обещая ночами сидеть за станком,
лишь бы только не разлучали их... А сегодня утром, когда турчанка пошла на базар,
татарин вошел в дом, жалостливо посмотрел на дочь Марии - у него не было своих детей -
и чуть слышно сказал:
- Уходите, вы свободны...
Это слово "свободны" было неожиданным для Марии, оно ошеломило ее. Поклонилась
хозяину в ноги, поблагодарила, наскоро собрала свои жалкие пожитки, схватила девочку
за руку и выбежала на улицу. Помчалась по извилистым уличкам, замирая от страха,
боясь, что вернувшаяся с рынка турчанка догонит ее, бежала, прячась за каменными
стенами, закрывавшими окна домов, спешила к северным кафским воротам, чтобы
вырваться из тесного города на волю. Ей казалось, что пройдет всего одна минута - и
ворота закроются. Вот вышел из-под зеленого платана постовой, она крикнула ему:
- Я отпущенная!
Высокий янычар в шапке с длинным шлыком, спадавшим по спине до самого пояса,
лениво потянулся рукой к ятагану и снова вошел в тень: иди, мол, бедняга, кто тебя
держит. Зеленого цвета янычарский кафтан слился с листьями плюща. Постовой
спокойно закурил трубку. От такого равнодушного отношения - ведь только одно слово
"янычар" наводило страх на невольников - у Марии сжалось сердце: неужели это не
последняя стена, ограждающая Кафу? Вышла на хребет Тепе-оба, что длинной насыпью
отделял остальные горы от равнины, нет, дальше - простор и ни единой живой души в
степи. Перевела дыхание и произнесла вслух:
- Я свободна! И Мальва моя тоже. О господи...
И только сейчас заметила, что ее больше не удивляет странное имя дочери. Так
нарекла она свою дочь давно, еще в начале неволи. Ребенок был больной и бледный,
казалось, не выдержит тяжелой дороги из Карасубазара до Кафы. Несла дитя на руках и
подставляла спину нагайкам, заслоняя свою крошку. А под ногами то тут, то там
встречались, видно занесенные ветром на чужбину, мальвы, те самые, что красовались
вместе с подсолнухами, такие же высокие, возле белостенных украинских хат. Там
красовались. А тут терялись среди колючего курая, низкие, хилые, но все-таки живые. И
Марии казалось тогда: если она назовет свою дочь Мальвой, то она тоже выживет, как эти
цветы на чужой земле.
Подумала и о том, что ее не удивляет больше ни длиннополый бешмет, ни турецкая
шаль, которой уже привыкла закрывать свое лицо, ни даже то, что Мальва спрашивает у
нее о том и о сем по-татарски.
Город остался позади. Его опоясывали вокруг зубчатые стены, массивные башни
поднимались и давили, сжимали громады домов, мечети, армянские церкви и караимские
кенасы. Город шумел и гудел, стонал. Внизу кишела смрадная яма невольничьего рывка,
кричали, расхваливали живой товар татары и греки: на галеры, стоявшие в порту,
отправляли партии отобранных, пригоняли новых; грохотали мажары, подскакивая на
ухабах каменной мостовой, ревели, захлебываясь, ослы; выкрикивали азан муэдзины,
призывая правоверных к обеденной молитве.
И еще на одно обратила внимание Мария: все это было для нее давно привычным,
словно никогда и не было другой жизни. А минутная радость ощущения свободы вдруг
стала угасать, и в сознание постепенно заползало тупое чувство безысходности... Серый
хребет Тепе-оба и дуга высокой городской стены тесно окружили ее, будто обвили
петлями - стеблями крепкого крымского плюща, и никуда отсюда не уйдешь, и будешь
жить в этом мире вечно...
А что было?
Шли хазары, половцы, печенеги, кто только не шел? Падали травы и люди, на
превратившейся в месиво под копытами коней земле умирал растоптанный дягиль.
Сокрушалась Украина, ведь шли ляхи на три шляхи, а татары на четыре, и плакало небо
над молочной степью и над людьми, которые падали ниже травы. Черным, Кучманским,
Покутским и Муравским шляхами с гиком пролетели татары - кто теперь остановит их?
Подкову замучили ляхи , Сагайдачный умер от турецких ран , Остряницу убили свои же на
поселении в Чугуевом городище, внук Байды Ярема украсил дороги трупами своих
братьев , и наступило на Украине позорное время равнодушия. Скрылись за холмами
низенькие хаты, стекались в Крым обозы с ясырем, стали янычарами юноши, и родили
турченят степные девушки.
Ой, що ж бо то та за чорний ворон,
Що над морем крякає... -
затянула Мария. Певучая Мальва стала подпевать матери, но тут же оборвала пение и
спросила:
- Что это за песня, мама?
Больно поразило Марию чистое татарское произношение дочери, ей хотелось сказать,
что они уже на свободе и никто теперь не имеет права запретить им разговаривать на
своем родном языке. Но рыжий хребет Тепе-оба будто заслонил свет Марии и придавил к
колючей земле, чтобы не двигалась и видела перед собой только невольничий рынок и
галеры.
Это то, что есть... А что же было?
Был казак Самойло. Прятала губы от поцелуя, хотя знала, что поцелует, убегала от
Самойла через мостки, хотя знала, что не убежит, сопротивлялась казаку в пьянящей
полыни, хотя знала, что не защитится, и родила ему двоих сыновей-соколов...
Ой сыны, сыночки!.. Чьи руки расчесывают ваши кудри, какая мать укрывает вас в
постели? Где вы теперь, казацкие дети? Ходите ли вы еще по белу свету или ваши глаза
выклевали ястребы в Ногайской степи, а головушки моют дожди, густой терн расчесывает
волосы, буйный ветер высушивает их?
Были не похожи друг на друга, словно и не близнецы. Один в Самойла: черноволосый и
темноглазый, другой был белокурый, точно подсолнух, с голубыми глазами, как у Мальвы,
да нынче не помнит и лица его - пропал белокурый, когда ему еще и года не было.
Положила его спеленатого в саду под яблоней, сама в огороде возилась - и не нашла.
Мимо села тогда проходили цыгане. Погнались люди за ними, обыскали их шатры, но не
нашли ее сына. А отец, как всегда, в походе...
Потом ушел сотник Самойло с гетманом Трясило на Крым, и тогда второй - ему уже
было четырнадцать лет - пропал в степи. Этого татары в плен взяли. Дорого заплатил отец
за разрушенный Перекоп. Погрустили-погрустили, а потом и дочь родилась. Назвали ее
Солимией.
Но не успел Самойло - казачий полковник - нарадоваться дочерью. Пошел Тарас
Трясило на Дон , четвертовали Сулиму в Варшаве , ляхи казнили Павлюка , разбили
казаков Остряницы, Гуню. А зимой 1638 года собрали победители казацких старшин под
Масловым Ставом возле Канева и приказали сложить под ноги клейноды своей славы -
бунчуки и знамена. "Все бывшие права и старшинства и другие казацкие привилегии из-за
бунтов утрачены ныне, - клинками падали на оголенные казацкие головы слова польского
гетмана Потоцкого, - и отнимаются на вечные времена, ибо Речь Посполитая желает
превратить казаков в своих хлопов".
Победитель диктует законы!
Вернулся полковник Самойло из Маслового Става обесчещенный, без бунчука.
- Стыдно нам жить теперь на этой земле, - сказал он, запряг волов и быков и
отправился следом за Остряницей в чужую сторону - Слободу.
Скрипели возы, разносилась над Украиной прощальная песня, тонула в холодном
тумане, тянулся обоз из семисот семей казачьих изгоев в Белгород присягать на верность
соседу, чтобы приютил в своих хоромах.
Замкнулся в себе, отупел Самойло. Сидел изо дня в день на пасеке, и не знала Мария, о
чем думает бывший полковник, да и думает ли? Он так и не двинулся с места, только
ссунулся с колоды на землю и сидел с рассеченной татарским ятаганом головой, и не
рыдала тогда Мария, не могла. Горела только что построенная хата, а ее с Соломией
повели на привязи в Перекоп.
Ей посчастливилось - по пути заболела дочь лихорадкой, и поэтому их не разлучили, а
на рынке в Кафе продали за бесценок бедному безалтынному татарину.
...Воля. Проходили минуты, и это слово как бы становилось меньше, теряло свой
смысл, его величие, пугало неизвестностью: а что будет дальше? Куда деваться? У хозяина
они имели кусок хлеба, а кто сейчас прокормит бездомную гяурку? Страшное слово - гяур,
- которое лишает работы, доверия, какого-либо права, которое ежедневно проклинают
хатибы в мечетях.
Но нет, есть еще надежда. Мария хорошо помнит дорогу до Перекопа. Ведь она
свободна и может вернуться на Украину. Еду как-нибудь раздобудет по дороге. Выпросит
у чабанов, утащит... Бог поможет...
Взяла Мальву за руку и вывела ее на тропинку, которая тянулась мимо стен в степь.
Увидела, как из ворот вышел человек в серой рясе, босой, в плоскодонной войлочной
шляпе на патлатой голове.
- Остановись, женщина, - сказал он тихо и властно.
Мария ужаснулась. Она догадалась, что это за человек с четками в руках и с
серебряной серьгой в ухе. Испугалась не дервиша, а мысли, которая когда-то в очень
тяжелые минуты жизни сверлила мозг и не давала спать по ночам, настойчиво принуждая
покориться. Шагнула в сторону, закрывая подолом Мальву, но дервиш замахал руками и
закричал:
- Я-агу!
Это непонятное слово было похоже на зловещее заклинание, и Мария остановилась.
- Я вижу твое горе, женщина, и молюсь, чтобы аллах - пусть будет благословенно имя
его - ниспослал тебе добрую судьбу, - сказал дервиш.
- Мне твой аллах не пошлет доброй судьбы, - тихо ответила Мария.
- Если бог закроет одну дверь, то откроет тысячу, только надо приходить к нему с
верой и покорностью. Я дервиш, женщина, мюрид ордена самого умного шейха из шейхов
- Хаджи Бекташи . Пергамент, на котором описана наша родословная - шередже, - самый
длинный среди шередже других орденов, но он короче, чем дорога к невольничьему
рынку. Пойдем по нему, женщина. Покорись словам Мурах-бабы.
- Сегодня я стала свободной! - резко ответила Мария. - И не хочу снова идти в неволю -
твою, твоего шейха и твоего бога.
- Нет, дочь, свободных людей на этой земле, - дервиш, прищурившись, глядел на
Марию, перебирая четки в руках. - Ты была рабыней у хозяина и тяжело работала, но
никто не упрекал тебя за то, что ты христианка, потому что невольники все христиане,
нет рабов-мусульман. А теперь, когда ты стала свободной, твоя вера станет для тебя
новым рабством. Тебе, освобожденной от принудительного труда, никто не даст
заработка. Ты будешь слоняться по базарам, выпрашивать хлеб для своего ребенка, а на
тебя будут плевать правоверные, и это рабство станет во сто крат тяжелее. Но ты можешь
принять мусульманство, наречься рабой аллаха - и тогда...
- Нет! - воскликнула Мария. - Нет, только не это рабство!
- Сто самое легкое рабство. Оно окупится. За него дают хлеб.
- Купить своей совестью?
- Совесть - тоже рабство. Нет свободных людей, женщина, - покачал головой дервиш и
сказал тихо, почти шепотом: - Пусть в душе ты не смиришься с новой верой, кто же будет
знать об этом или поносить тебя за это? Если бы ты родилась среди тигров, разве знала
бы о том, что на свете живут и олени? Подумай о дочери, у нее жизнь только начинается.
А о том, что сможешь вернуться на свою родину, забудь. Ор-капу закрыт на семнадцать
замков. От Борисфена до Гнилого моря возвышаются одна возле другой семнадцать
башен, ни один человек не пройдет через перешеек без грамоты хана.
- А с грамотой? - поторопилась спросить Мария.
- Ее может получить только мусульманин.
Дервиш повернулся к Марии спиной. Зашептал слова молитвы, медленно направился в
противоположную сторону, а она стояла, побледневшая, без надежды, опустив руки и не
замечая, как синеглазая Мальва беззаботно бегает вдоль хребта, срывает желтые цветы,
прижатые головками к сухой земле.
- Нет, нет! - воскликнула она. - За это накажет бог. За отступничество никого не
минует кара... Но как еще тяжелее может наказать меня мой бог? Я нынче второй раз
утратила волю - что еще более страшное может придумать он для меня? Муки совести?.. А
тебя, о господи, не будет мучить совесть, когда погибнет мое дитя? Одно-единственное
окошко осталось для меня, через которое я еще могу вырваться на волю, - грамота. А если
не открою его, то когда-нибудь постигнет меня самая жестокая кара - проклятие родной
дочери.
Душу терзали сомнения, в голове роились смутные мысли о прошлом.
А может, не надо вспоминать о том, что было? Стоит ли вспоминать о том, как
сокрушалась Украина, что горько ей жить? Украина... А разве я сама не Украина -
униженная, поруганная, обездоленная, как моя земля? Вот передо мной рыжий хребет
Тепе-оба, позади - кафский рынок, и ничего и никого больше нет у меня, кроме Мальвы.
Вот они, желтые, квелые цветы, забыли свою землю и живут. А если бы они пышно
разрослись, так же, как у нас на Украине, их тут же сожрали бы верблюды и ослы. Но они
смирились со своей участью... Что мне теперь думать об Украине, когда ее уже нет на
свете. Ее втоптали в болото на Масловом Ставу свои же вожаки-полковники, и с тех пор я
уже не почитаемая всеми людьми жена полковника Самойла, а нищая... Нет Украины...
Так почему же я должна убивать юную жизнь дитяти лишь ради памяти о своей земле?
Нет Украины - есть Ляхистан с костелами, а чем они лучше мечетей? Но все-таки я хочу
вернуться туда, поэтому, боже, прости мне мое отступничество. Если мы вернемся, я
искуплю свою провинность: молитвой, кровью, жизнью.
Мария опустилась на землю и стала бить последние христианские поклоны. А
беззаботная Мальва приминала худыми ножками высохший тамариск, срывала желтые
цветы и с любопытством всматривалась в степную даль: перед ней открывался еще
неизвестный мир, тот, что был до сих пор почему-то закрыт решеткой из нитей на
кроснах. Из детской памяти исчезли, не оставив и следа, саманная сакля с темным
подвалом и брань хозяйки - мир засиял перед ней красным кизилом, завязью шиповника,
желтоголовым держидеревом и обилием жаркого солнца. Волшебный! Шумный город,
гладь тихого моря, красочные галеры, величественные башни, стройные минареты.
Мария решительно взяла Мальву за руку и потянула за собой, туда, где шумел
невольничий рынок, где, надрываясь, муэдзин призывал своего бога восстановить на
земле справедливость. Она последовала за дервишем.
Мурах-баба ждал. Он видел, как женщина отбивала поклоны, и знал, что она придет к
нему. Она была нужна ему: и как монастырская кухарка и наложница, и как душа,
обращенная им на путь истинной веры. А дочь станет красавицей, и он получит за нее
большой бакшиш от любого мурзы.
Дервиш сказал:
- Тропинка, по которой мы идем, ведет к нашему монастырю. Став на эту стезю, ты
приближаешься к богу.
На окраине города, в долине, показался среди квадратных глинобитных саклей
покрашенный в зеленый цвет фасад дома, от которого по обе стороны тянулись высокие
кирпичные стены, ограждавшие просторное подворье.
Мурах-баба расправил спину, поманил рукой Марию, и она, как завороженная коброй
зайчиха, направилась с Мальвой вслед за ним в ворота.
Дервиш приказал им снять обувь и обмыть в бассейне руки, лицо и ноги. Потом он
снова поманил рукой и пошел впереди, ведя их в сумрачное здание мечети. Указал на
ступеньки, ведущие вверх, а сам зашел внутрь. Мария стала подниматься по ступенькам на
зарешеченную галерею и, затаив дыхание, стала смотреть на то, что происходит внизу,
судорожно сжимая руку Мальвы.
Один за другим в мечеть вошли дервиши с опущенными головами и стали в круг.
Последним вошел шейх в зеленой чалме. Он уселся посредине на бараньей шкуре, и все
остальные последовали его примеру. Минуту стояла мертвая тишина. Вдруг вбежали два
послушника, таща за собой длинные, словно цепи, четки с зерна
...Закладка в соц.сетях
