Жанр: История
Согдиана
...енные зноем, сидят вокруг шатра, высунув языки, точно
псы, и слушают, как бранятся полководцы. Карану, тучному и неповоротливому
человеку, надоедает спор. Он задыхается в душном шатре и выходит наружу.
Но и тут не лучше. Солнце палит неимоверно. Каран осматривается, нет ли
где куста, чтоб спрятаться в тени. Но земля вокруг совершенно обнажена,
если не считать тонких стеблей выгоревшей травы. Зато по ту сторону реки
темной высокой стеной стоит лес, и меж тополями чернеет густая заманчивая
тень.
- Проклятье! - бормочет Каран. - Если бы туда...
В это время на правом берегу протока появляется невысокий грек,
видимо, из легкой конницы Кратера.
- Эй, вы! - кричит грек, взмахивая гребенчатым шлемом. - Чего вы там
пропадаете? Идите сюда. Вся наша ила здесь. Всем хватит места.
Он говорит на ионийском наречии - значит, и вправду из отряда
Кратера, в который входит часть афинян. Грек ополаскивает руки в воде,
омывает лицо, лениво бредет вдоль берега и скрывается в кустах. Потом
появляется снова и садится в холодке под шелестящим тополем. Кто устоит
перед таким искушением? Каран приказывает своему отряду:
- На коней! За мной на тот берег.
Воины не заставляют себя упрашивать. Все мигом прыгают на коней и
спешат за Караном. Отряд переправляется через Политимет по широкому,
гремящему перекату и рассыпается в кустах. Видя это, пехотинцы волнуются.
Жара так изнуряет, что люди забывают о безопасности. Отряд за отрядом
бредут через бурный поток. Люди торопятся под развесистые вязы и устало
растягиваются по сырой земле. Разброд. Никакого порядка.
- Где твоя ила? - спрашивает Каран грека, по-прежнему сидящего на
берегу.
- Там, под тем вязом, - показывает грек на громадное дерево в глубине
зарослей. - Виден тебе дым? Пойдем, если хочешь. Мы добыли молодого
барана. Он жарится на углях.
- О! - Каран только сейчас почувствовал, как он проголодался. -
Хорошо, пойдем. Эй, Левкон, Перисад, следуйте за мной!
Сопровождаемый телохранителями, Каран отправляется вглубь зарослей.
- А кто у вас... - начинает Каран, однако так и не успевает спросить,
кто начальствует над илой. Из-за куста на него обрушивается удар дубиной.
Каран визжит хватается за голову и падает в мокрую траву, сверху на него
валится сраженный Левкон.
- Это вам за бранхидов! - кричит маленький грек. Перисад достает его
сариссой. Через мгновение его самого пронзают кинжалом.
- Спитамен, - шепчет маленький грек наклонившемуся согдийцу. - Они
убили твоего друга Палланта...
И Паллант умирает со спокойным сердцем. Он отомстил. Согдийцы,
массагеты и дахи набрасываются на переправившихся македонцев.
Набрасываются со всех сторон. Страшное зрелище! Толпы людей,
схлестнувшихся в кровавой свалке. Грохот барабанов. Стелы. Стрелы. Звон
кинжалов. Стук и треск щитов. Тяжелые удары дубин. Стелы. Стрелы. Стрелы.
Безумные глаза. Оскаленные зубы. Крики ужаса. И торжествующий визг
массагетов.
Из двух тысяч восьмисот конных и пеших людей Фарнуха уцелело только
сорок всадников и триста пехотинцев. Кучка бледных македонцев кое-как
добралась до Мараканды и укрылась за стенами замка.
Едва Гефестион закрыл ворота, как по ним загремели топоры
преследователей. На многих согдийцах красовались гребенчатые македонские
шлемы. Одни подобрали пики, брошенные врагом. Другие поднимали железные
мечи. Некоторые надели панцири, снятые с убитых юнанов. Кому не досталось
пики или меча, тот завладел хотя бы щитом. Потомок Сиавахша приступил ко
второй осаде Мараканды.
Утром Спантамано встретил Датафарна, бродившего меж палаток.
Перс часто останавливался, прислушивался к разговорам, качал головой,
- приоткрыв рот, он задумчиво щипал ус и продолжал обход лагеря.
- Что, мудрец? - усмехнулся Спантамано. - Все тешишь сердце
ненавистью к роду человеческому?
- Разве я не прав? - сказал Датафарн, но в голосе его уже не было ни
той желчи, ни той уверенности, которая звучала при первом их споре.
- В чем ты прав? - со злостью спросил согдиец.
- В том, что в основе всего лежит зло. Как я и предвидел, ты убрал
Бесса. Теперь ты хочешь устранить Искендера. Для чего? Ответ прост: ты
хочешь съесть юнана, чтобы он не съел тебя. Ты стремишься достичь
благополучия за счет Искендера. Не так ли?
Спантамано возмутился. Этот полудохлый человек называет звериной
грызней дело, в котором он, потомок Сиавахша, видит цель своей жизни!
- Мудрец! - Спантамано сверкнул глазами. - В тот раз ты толковал о
тиграх и буйволах. Если исходить в действиях из мыслей, подобных твоим, то
остается или зарезать себя, или покорно подставить шею по зубы тигра: "Ты
голоден, бедняга? Так съешь меня..." Нет, мудрец! Если уж на свете
существуют две истины - истина тигра и истина буйвола, - я принимаю
вторую. Я хочу жить. Чтобы тигр не сожрал меня, я распорю ему брюхо. Пусть
не останется ни одного тигра. Пусть буйволы мирно пасутся на лугах. Вот
моя высшая истина. И запомни: правда на моей стороне!
Согдиец резко повернулся и ушел. Датафарн проводил его долгим
внимательным взглядом.
Весть о разгроме Фарнуха в одно мгновенье облетела весь город и
ворвалась во дворец Оробы. Старик заметался в страхе.
Ах! Разве он знал, что так получится? Кто бы мог подумать, что
потомок Сиавахша одолеет юнанов? Неужели конец?
Надо спасти себя от Спантамано. Как? Ороба не спал до утра. Утром он
призвал к себе самых преданных людей и отправил их к Искендеру.
Переодевшись кто жрецом, кто пастухом, кто мелким торговцем, посланцы
Оробы нехоженными тропами поспешили на Восток, в Киресхату.
Затем Ороба собрал у себя бродяг, шатавшихся по базару Мараканды.
Скопища голодных людей, отбившихся по разным причинам от своих общин,
постоянно слонялись по рынку, высматривая и подбирая то, что плохо лежало.
Ороба долго беседовал с тремя десятками угрюмых оборванцев. О чем шел
разговор, не знала даже Зара. Под вечер, сытые и веселые, бродяги ушли из
дворца, позвякивая серебром, и растворились в толпах мятежников. Они
приседали у костров, осторожно вмешивались в споры. Били себя по бедрам.
Произносили клятвы. Плакали. Оглядывались и... шептали.
Это была одна - тайная сторона дела, задуманного Оробой. Он
позаботился и о другой. А вдруг Спантамано, упаси Охрамазда, успеет до
прихода Искендера, отрубить Оробе голову? Надо выиграть время. Старик
притворно раскаялся в своих неблаговидных поступках и отправил "дорогому
зятю" триста баранов. Но Спантамано от них отказался. Ороба встревожился и
явился к Заре.
Он хорошо знал, что Спантамано без ума от его дочери. Знал он также,
что и Зара любит этого беспутного человека. Уже через три дня после их
ссоры женщина перестала обижаться на Спантамано. Потомок Сиавахша
представлялся ей сейчас таким же ловким и веселым красавцем, каким он был
в день их первой встречи. Она вспоминала его жаркие ласки, опять мысленно
переживала проведенные с мужем отрадные ночи и сохла от горя.
Когда Спантамано уходил из Мараканды, она едва не последовала за его
отрядом. А когда он так блестяще разгромил македонцев и снова объявился у
стен города, она даже зарыдала от нетерпения - так ей хотелось увидеть
своего милого супруга. И Зара, отбросив гордость, пошла бы к мужу с
повинной, если бы не боялась отца. И вот он сам предстал перед нею, и по
выражению его глаз она сразу догадалась, о чем он желает ей сказать.
- Ну, как ты? - спросил отец после некоторого колебания.
- Не могу больше! - вырвалось у Зары, и она ударила себя кулачком в
грудь. - Тут ноет, покоя нет.
- Тоскуешь? - выговорил Ороба пересохшими губами. Зароа отвернулась и
закрыла лицо покрывалом.
- Да.
- Ну, что же, - пробормотал старик, криво улыбаясь. - Нехорошо, когда
жена уходит от своего мужа. Я тебя не удерживаю, возвращайся.
Когда Зара, окруженная рабынями и телохранителями, явилась к шатру
Спантамано, он полулежал на ковре и насвистывал свою любимую песню.
Не зная, как ее встретят, она замерла у порога и обратила на мужа
взгляд своих покорных очей. Спантамано медленно приподнялся и, не веря
себе, неподвижно сидел два или три мгновения. Нет, это все-таки Зара! Он
мягко подпрыгнул, как барс, быстро подошел к жене, остановился и чуть
слышно прошептал:
- Зара...
Волна - что там волна! - буря, ураган, целый смерч ликования
закружился, забушевал в груди Спантамано. Он не знал, как выразить великую
радость, которая его обуревала.
- Зара! - крикнул Спантамано во весь голос и, не помня себя, пустился
в пляс - не плавный и медленный согдийский танец, а горячий пляс
хорезмийцев, отчаянных и веселых людей.
Спантамано призвал к себе Баро и сказал ему:
- Хлеб на исходе. Поезжай в Наутаку, пошарь по хранилищам Оробы -
наскребется сколько-нибудь.
- В Наутаку? - Баро откинулся назад. Рот его широко раскрылся. Рука
бессильно упала на кошму. - Почему в Наутаку?
Трудно было понять, обрадовало великана приказание Спантамано или
огорчило. Может быть, Баро не хотелось, после того, что стряслось с женой,
показываться в родной общине.
- Почему в Наутаку? А куда же? Тебя знают там. Народ поможет. Новый
отряд собери, если удастся. Захвати быков, коз, овец - что подвернется.
Через пять дней жду тебя здесь. Ступай.
- Ладно. - Баро тяжело поднялся и вышел из шатра.
Спустя день он добрался с тридцатью всадниками до Наутаки и
направился к храму огня, где обычно собирались белобородые старейшины
общины. Баро не думал, что сородичей так обрадует его появление. Дети
рассыпались по улицам предместья, оповещая всех о приезде Баро. Сбежался
народ. Старики и старухи чинно обнимали гостя, - общину связывали кровные
узы, и каждый считал Баро своим внуком, племянником, братом или дядей.
- Наш Баро! - говорили женщины и мужчины.
- Смотрите, каким он стал молодцом!
- Большой человек теперь.
- Еще бы! Друг самого Спантамано.
- Но он не зазнался, не забыл нас. Глядите, такой же приветливый,
каким был раньше!
Баро скупо улыбался. Что ни говори, а хорошо среди своих. Пока во
дворе храма жарился для гостей баран, Баро пригласил старейшин под навес и
рассказал им, зачем приехал. Тишина. Потом один из старейшин подал голос:
Нам самим трудно приходится. Зерна нет, в хумах пусто. Но... мы
должны помочь Спантамано. Не вешай головы, Баро, - поищем, найдем хоть
немного... Так я говорю, братья?
- Надо выгрести пшеницу из хранилищ Оробы!
- И сами соберем, у кого что есть, - сыру, масла, топленого сала.
- Верно! До нового урожая недалеко, потерпим как-нибудь.
- Не беспокойся, Баро, с пустыми руками не уедешь!
- Хорошо, - кивнул Баро.
После угощения Баро взял трех воинов и поехал к дому родителей своей
жены Манданы. Женщины, которой персы осквернили грудь. Весть о приезде
Баро уже долетела до убогого жилища. Мандана стояла на пороге. Ни слова.
Только огромные глаза скорбно глядят на Баро.
Он слез с коня. Воины отъехали. Они слышали о беде, приключившийся с
женой Баро. И больно им было смотреть на этих двух несчастных людей.
Мандана так и сжалась вся под сосредоточенным взглядом мужа. Она покорно
склонилась перед Баро, готовая безропотно принять как прощение, так и
смерть.
Баро шагнул вперед. Он медленно опустил тяжелую руку на голову
Манданы и неумело погладил ее темные пушистые волосы.
НАБЕГ ДЛИННЫХ ПИК
"Вот идет народ из северной страны, многочисленный
люд встает от краев земных. Лук и дротик он держит. Жесток
он не сжалится! Голос его ревет, как море, он скачет на
конях, выстроен как один человек, на войну против тебя,
дочь Сиона!.. Не выходи в поле, не ступай по дороге, ибо
меч врага и ужас вокруг..."
Иеремия, VI, 22-25
В руки осаждающих перешел почти весь город. Но замок, несмотря на все
их старания, держался крепко. Правда, это было не так уж страшно -
македонцы, лишенные помощи Александра, рано или поздно сложили бы оружие.
Опасность, как это ни дико, грозила Спантамано... со стороны собственного
войска!
Однажды ночью, завершив обход, Спантамано вернулся во дворец, поручил
телохранителям охрану дверей и направился один к Заре на женскую половину.
Наступило время полной луны. В созвездии Змееносца, на юге, сверкал
Сатурн. Луна, огромная, круглая и ослепительно яркая, казалась, висела у
самого окна. В прозрачных и холодных лучах блестели камешки во дворе,
отчетливо, как днем, выступала каждая трещина на полу и стенах зала. Тени
же по углам и у потолка чернели геометрическим сочетанием резких
очерченных квадратов, прямоугольников и конусов. При таком свете нетрудно
разобрать даже ломанные значки хитрого армейского письма.
Проходя по узкой боковой галерее, он увидел у открытого окна
маленькую женскую фигуру.
- Кто это? - хмуро спросил Спантамано. Разглядев короткую, без
рукавов, перепоясанную греческую тунику, он удивился. - Ты, Эгина?
- Я... - она посмотрела на него долгим взором и опять повернулась к
окну с раскрытой деревянной решеткой.
Спантамано вспомнил Палланта, и ему стало жалко Эгину.
- О брате печалишься? - сказал он участливо. Эгина судорожно
вздохнула, медленно и скорбно покачала головой и, вдруг, подняв лицо, так
посмотрела на Спантамано, что у него пересохло во рту.
- Ты почему здесь? - Спантамано взял Эгину за плечо и ясно ощутил,
как она встрепенулась. - Кого ждешь?
Она рванулась к нему, но тут же спохватилась и сникла. Мозг
Спантамано озарило искрой изумления и догадки. Но в то мгновение, когда он
хотел что-то сказать, Эгина, заметив тень на улице, отчаянно вскрикнула,
сделала молниеносный поворот и бросилась на шею Спантамано. За ее спиной
холодно мерцала тонкая и длинная тростинка. На конце тростинки с сухим
шорохом трепетало оперение. За оградой, на той стороне улицы, какой-то
человек с луком в руке пустился бежать возле домов и скрылся в переулке.
- Баро! - вскричал Спантамано. - Баро!..
Через минуту целая толпа телохранителей повалила наружу. Они обшарили
близлежащие улицы и переулки, но убийца исчез. Спантамано уложил Эгину на
ковер. Жрец Алингар осторожно выдернул стрелу и пытался остановить кровь,
но это не помогло.
- Помни... я любила тебя, согдиец - сказала Эгина. Она поцеловала
руку Спантамано и умерла.
- Горе! - Спантамано переломил стрелу и оцепенел.
"Помни... я любила тебя, согдиец..." Она любила его! Эта стрела
предназначалась ему, а досталась ей, потому что она любила его и закрыла
его своим юным телом, так и не познавшим мужской ласки... Как он раньше не
замечал ее привязанности? Поселившись во дворце Спантамано, она и на час
не покидала своего раненого брата и заботилась, кажется, лишь о
Паллантовом благе. И только иногда ощущал Спантамано на себе необъяснимый
взгляд Эгины. Признаться, ему было не до того, чтобы докапываться до
значения этих взглядов. Одно его задевало - та неприязнь, с которой, как
он порою убеждался, следила сестра Палланта за красивой и гордой Зарой.
После гибели Палланта - ведь это он придумал хитрую ловушку для
солдат Фарнуха - Эгина пропала куда-то; видимо, пряталась среди рабынь,
томилась, грустила о Спантамано, а он ничего не видел, проклятый
себялюбец! Гибель Эгины и ее предсмертные слова поразили Спантамано. О
жизнь! Что ты такое! И кто ты, человек? И что значит любовь? Вот ходишь ты
по земле, а рядом с тобою ходит кто-то, до кого тебе дела нет; а может, он
как раз и нужен был тебе, его ты и искал весь свой век...
- Вижу, ты сильно убиваешься по этой гречанке, - набросилась на него
Зара, когда слуги унесли тело Эгины.
Он посмотрел на жену холодно, почти враждебно, и резко ответил:
- Мне... человека жалко. Понимаешь?
С того дня в городе стало твориться неладное. Три отряда воинов из
Бахара, Ярката и Маймурга, насчитывающих четыре тысячи луков, неожиданно
прекратили осаду и, не спросив у Спантамано позволения, покинули
Мараканду. Баро, Варахрана и жреца Алингара, посланных за ними вдогонку,
чуть не зарезали. Так и разошлись три крупнейших отряда по своим округам.
Пока огорченный Спантамано ломал голову, пытаясь догадаться о
причине, побудившей бахарцев, яркатцев и людей из Маймурга отколоться от
войска, большинство дахов тоже приостановило осаду и принялось грабить
окрестных жителей. Нахшебцы сидели без дела. Ремесленники перестали
подчиняться Фраде, отцу Варахрана, и отказались изготовить оружие из
бронзы, привезенной массагетами Рехмира. Абгарцы бродили по пригороду
шумной ватагой и не признавали никого. Бактрийцы собирались в путь. На
улицах стоял такой гам, словно назавтра ожидалось светопреставление.
Войско распадалось на глазах. Только пенджикентцы, сотня Ману и массагеты
Рехмира продолжали обстреливать укрепление.
- Узнайте, какой дух одурманил всех этих людей, - приказал Спантамано
телохранителям.
Баро, Варахран и Алингар долго толкались среди возбужденных и
спорящих с утра до ночи воинов и принесли плохие известия. Войско
одурманил Айшма, дух злобы, неповиновения и раздора. Кто-то пустил в ход
клевету. Вот когда выползла из темных и вонючих нор мразь и грязь, вся эта
шайка гнусно шамкающих бесполых старух, тупоголовых, жадных, завистливых и
продажных купчишек, отвратительно каркающих идолопоклонников, мерзкое
скопище людей, живущих лишь для себя и не совершивших ни одного доброго
дела для других. Блеск лучистых глаз Спантамано не давал им покоя,
приводил их в исступление, он как бы озарял и ясно оттенял их бесконечное
ничтожество, их скудоумие, духовное убожество. И уж тут, когда в кои-то
века им представилась возможность свободно злопыхать, они, прикрывая свою
подлость громкими словами из священного писания учеников Заратуштры, не
пожалели ни времени, ни сил, ни ядовитой слюны, чтобы обрызгать ею потомка
солнцеликого Сиавахша. Даже те, кому Спантамано не делал и никогда не
сделал бы зла, с наслаждением вливали свою долю помоев в мутный поток
клеветы - вливали только потому, что Спантамано бог отпустил больше,
нежели этим людям. Даже благообразные старцы - старцы, умудренные опытом,
вместо того, чтобы с гневом отвернуться от бесновавшихся лжецов, не
удерживались от противных ухмылочек. Почему не похихикать, если можно
похихикать? Таково могущество духа Айшмы.
- Кто-то распускает дурные слухи о тебе, - мрачно сказал Варахран.
- Дурные слухи? - Спантамано поразился. - А что говорят?
- Ну, разное говорят... Чеканщик отвел глаза. - Язык не
поворачивается сказать.
- Выкладывай прямо!
- Рассказывают, будто ты подлый человек и не для того выдал Бесса
юнанам, чтобы от персов нас избавить, а для того выдал, чтобы его
сокровища захватить. Поэтому, говорят у тебя так много драгоценных камней.
- Да?
- Говорят, ты безумец, и жена покинула тебя, потому что ты волосы
рвал ей на голове.
- Да?
- Утверждают, будто ты с утра до ночи куришь семена дикой конопли и
поносишь Охрамазду. Говорят, ты продался Анхраману, поэтому и помогают
тебе массагеты, дети черного дайва, враги честных зороастрийцев. - Да?
- Уверяют, что ты развратник и в Мараканде не осталось ни одной
женщины, которую ты бы не обнимал, когда мужа нет дома.
- Да?
- Говорят, ты ненавидишь детей и убиваешь их, когда они попадаются
тебе на глаза. Ты, говорят, и отца своего убил, и мать, и первую жену. И
еще говорят, будто ты никакой не потомок Сиавахша, - ты зачат не
человеком, а одноглазым духом гор, и поэтому тебе нельзя быть царем
Согдианы, так как она станет тогда обиталищем твоих нечистых родичей.
- Да?
- Но самое страшное, - сказал Баро, - то что люди утверждают, будто
ты восстал не ради народа, а ради своего благополучия. Говорят, если мы
тебя посадим на престол, ты нас же будешь обирать и обдирать не хуже
перса.
- Да?
О Спантамано и прежде говорили много нелепостей. Он привык к вздорным
слухам и относился к ним спокойно. Порою его даже забавляли и приятно
тешили рассказы о необыкновенных похождениях потомка Сиавахша. Однако
такой чудовищной клеветы он не слышал еще никогда.
Сокровища Бесса? Спантамано случайно нашел сумку с драгоценными
камнями на улице осажденного македонцами Тигра. Вероятно, ее оборонил
рогатый финикиец. Город пылал со всех сторон, падали стены, разваливались
башни, проваливались крыши домов, сверху день и ночь сыпались ядра
греческих баллист, и не диво, если кто-то в этом аду потерял свои
сокровища.
Вырывает у Зары волосы? У Зары, без которой для него солнце - не
солнце и луна не - луна? Невозможно! Курит семена дикой конопли? Никогда,
от самого рождения, не держал во рту чубука! Обнимает чужих жен? О боже!
Мало ли для этого девушек? Ненавидит детей? О, если бы знала Отана!.. Убил
отца? Его убили персы. Мать? Спантамано носил ее на руках. Первую жену?
Она простудилась и умерла. А что касается одноглазого духа гор, то это
просто бред.
- И люди... верят? - прошептал он.
- Одни верят, другие нет.
- А вы... верите?
Варахран опустил голову и задумался. Баро нахмурил брови, и пересилив
себя, твердо сказал:
- Про отца, первую жену, детей, курение и все такое - один обман. Мы
же знаем тебя. Но вот... для чего ты поднял восстание? Правда ли, что ты
хочешь нашими руками добыть престол, а потом будешь над нами же
измываться?
- Над кем?
- Надо мной, над Варахраном. Над народом.
- Ты и Варахран - это народ?
- А кто же? Народ - это мы. Тысячи Варахранов и тысячи Баро. Отвечай
прямо, Спантамано, - наступил день, когда должна решится твоя и наша
судьба. Если ты задумал против народа недоброе дело, он покинет тебя.
Спантамано удивленно глядел на Баро. Он оказался неглупым человеком,
этот простой наутакец. И во всех его движениях сквозила мощь, какой не
было у Спантамано. Если бы его сейчас решили схватить, потомок Сиавахша не
нашел бы силы даже вынуть нож.
"Народ..." Спантамано прежде не задумывался над этим словом. Были
жрецы. Воины. Торговцы. Ремесленники. Пахари. Пастухи. И он был равнодушен
ко всем, так как ему хватало своих забот.
Но чем дальше двигался согдиец по Троне Жизни, тем чаще ему
приходилось сталкиваться с тысячами разных людей. Он не искал этих встреч.
Народ сам находил его. Народ сделал его своим вождем, когда бузурганы
отвернулись от потомка Сиавахша. И сейчас все его благополучие зависит от
этих усталых и плохо одетых людей, которые гордо именуют себя Народом.
Народ несет его на себе, как несет волна быстроходную, но неустойчивую
лодку, и стоит ему сорваться с гребня волны, как он камнем пойдет ко дну.
В этом он убедился сегодня. Стоило Народу отвернуться от Спантамано, и
потомок Сиавахша превратился в ничто.
Спантамано усиленно потирает свой лоб горячим кулаком. Мысли путаются
в голове, затылок ломит о боли - ведь молодому потомку Сиавахша еще не
приходилось размышлять о таких сложных вещах. Он понимает - не сердцем, а
разумом понимает, - что без Народа ему конец. Как обычно в трудную минуту,
Спантамано жадно выпивает чашу вина, - вот привычка, грозящая, кажется,
стать его действительно существующей порочной склонностью. Но клеветник
умолчал, забыл или не знал о ней, - в этом сказалось одно из свойств
клеветы.
- Как мне ответить? - Спантамано вздыхает, глубоко и тяжело. - Скажу
прямо: там, а Наутаке, борясь против Бесса, я не думал о народе.
Спантамано хотел стать царем. После того, как вы заставили меня выдать
Бесса юнанам - да, Баро, твой отец заставил меня это сделать, - я
как-то... ближе увидел вас, почувствовал к вам уважение... Но и тогда еще
не ломал себе голову, как буду к вам относиться, когда стану повелителем.
Я мечтал освободить Согдиану от врага, - вот и все. Ну что мне сказать? -
Спантамано вздыхает еще раз. - Я састар. Мне тяжело порывать с кастой. Я
люблю свой род. Но еще сильней люблю Согдиану - страну моих и ваших отцов,
страну людей, говорящих на одном языке, поющих одни песни и одевающихся в
хитоны одного покроя. Поэтому... (Спантамано задумывается и долго молчит,
потом отбрасывает колебания и решается). Поэтому я на стороне тех, кто
борется за освобождение Согдианы. Састары и бузурганы предали наше дело.
(Голос потомка Сиавахша крепнет). И они стали мне врагами. Вы
поддерживаете меня. (Лицо Спантамано проясняется). И вы стали мне
братьями. Я вижу: мне не ступить и шагу без народа. Мой хлеб - ваш хлеб.
Моя вода - ваша вода. Клянусь богиней Анахитой (Спантамано встает и
торжественно поднимает над головой терракотовое изображение нагой
женщины), что никогда не изменю делу народа!
Он закатывает правы рукав хитона, вынимает кинжал и делает на коже
надрез. В кубок, подставленный ликующим Варахраном, падают капли алой
крови. Затем надрезают руки Варахран и Баро. Спантамано, бормоча
заклинания, доливает кубок вином. Все трое по очереди выпивают. Затем
побратимы обнимаются и выходят из дворца к Народу.
Имя Спантамано очищено от клеветы.
Но было уже поздно. Ороба сделал свое дело. Половина людей разошлась
по рустакам. Спантамано послал за ними гонцов, однако отряды не успели
вернуться под стены Мараканды. Стало известно: от Киресхаты быстро
движется войско Искендера.
Спантамано созвал на совет предводителей конных и пеших сотен.
Спорили недолго. Не
...Закладка в соц.сетях
