Жанр: История
Согдиана
...забудешь меня, Отана?
- Никогда.
- Ну, прощай.
Он проводил старых пенджикентцев и Отану далеко за город и
долго-долго стоял на дороге, не в силах вымолвить слово - боялся
заплакать. Его тяжко угнетало предчувствие грядущих бед, хотя он и не знал
еще, что Отану ему больше уже никогда не увидеть. О том же, что его родная
дочь станет через много лет женой македонского царя Селевка, он и
предполагать не мог. Судьба!
Он возвращался в Наутаку пешком, ведя в поводу коня. За ним, также
спешившись, шагали Варахран и еще четыре согдийца. В небе, удивительно
ярком и синем, над зубцами красных горных вершин, кудрявились, подобно
овечьим шкурам, белые облака. По сторонам дороги тянулись массивы еще
молодой пшеницы ровного серо-зеленого цвета. В садах, где та же сероватая
блестящая зелень листьев млела в волнах горячего воздуха, поднимавшегося
от желтой земли, слышался женский смех. Где-то за глинобитной оградой
мычала корова. Пахло тмином и свежевыпеченным хлебом. На одной из плоских
крыш сидела девочка и мирно стучала в бубен. Повсюду царил мир, и в душу
Спантамано снизошел покой.
Он обернулся к Варахрану. С тех пор как Спантамано подобрал его в
стране Гиркан, чеканщик переменился - окреп, выправился, возмужал,
научился хорошо стрелять из лука. Он не отходил от спасителя ни на шаг.
Без всякого уговора, как-то само собой, Варахран сделался первым
телохранителем потомка Сиавахша.
Спантамано видел: Варахран сильно тоскует по дому. Но всякий раз,
когда Спантамано намекал ему на это, чеканщик обижался, краснел и твердо
заявлял, что никуда не пойдет от "господина састара". Вот и сейчас
маракандец, расстроенный сценой прощания хозяина с Отакой, понурился,
затосковал опять.
- Домой хочешь? - сказал Спантамано беззлобно. - Убирайся хоть
сегодня. Мне надоел твой унылый вид.
Маракандец вспыхнул и смущенно пробормотал:
- Зачем господин састар смеется над бедным человеком?
- Я не смеюсь, чурбан. Вижу - тоскуешь. Так отправляйся! Кто держит?
Разве тебе не жалко твоих родичей?
- А господину састару?
- Что?
- Господину састару жалко своих родичей?
- Ну?
- И дочь жалко?
- Может быть.
- Почему же господин састар не отправляется домой?
- У меня много дел в Наутаке.
- Значит, и у меня тут много дел.
- Ты-то здесь при чем, дуралей?
Варахран сердито засопел и умолк. Спантамано растрогала верность
чеканщика. Он хлопнул его по плечу и добродушно сказал:
- Ну ладно. Оставайся, если ты уж так хочешь. И не вешай голову - мы
еще увидим твою Мараканду. Не сто лет нам торчать в этой проклятой
Наутаке. Ясно?
- Ясно.
Опять Наутака. Опять Ороба и персы. Спантамано с утра до вечера
слонялся по крепостной стене, насвистывал свою знаменитую песню и все
выжидал, упорно выжидал чего-то.
Иногда на стену поднимался Датафарн.
- Ты чего ко мне льнешь? - притворно сердился на него Спантамано.
Перс сам не понимал, почему его тянет к потомку Сиавахша. Может быть
потому, что Спантамано единственный из всех людей, знающих Датафарна,
относился к нему приветливо и доброжелательно; другие сторонились больного
человека, в груди которого, по их словам, завелась "нечисть". Но, пожалуй,
больше всего привлекали иранца жизнерадостность Спантамано, неукротимый
дух, - общаясь с молодым согдийцем, Датафарн незаметно для себя перенимал
его веселость, он как бы впитывал неистребимую жизненную силу потомка
Сиавахша, проникался его простой верой, на дом и предводителя.
Он следил за каждым шагом Бесса, и сатрап издергался до того, что
стал по ночам кричать во сне. Однажды он потерял терпение и призвал к себе
двух преданных и смелых воинов. Невидимые в темноте, они неслышно, словно
барсы, подкрались к хижине, где безмятежно спал потомок Сиавахша. Утром
Бесс нашел их головы на пороге своего жилища. Он велел зарыть их и никому
ничего не сказал.
Как-то раз, когда Спантамано сидел, по своей привычке, верхом на
выступе башни, его внимание привлекла стайка девушек, направлявшихся по
проезду стены прямо к тому месту, где находился согдиец.
Одна шла на три шага впереди, и даже издали Спантамано заметил, как
она хороша собой. На ее голове, обернутой блестящим жгутом иссиня-черных
кос, сверкала расшитая бисером голубая островерхая шапочка. Платье из
белоснежного шелка, с длинными, узкими у плеч и расширяющимися книзу
рукавами, тесно облегало грудь и талию и ниспадало до ступней. На плечи
было накинуто покрывало из ярко-синего, отливающего лазуритом и обшитого
золотым галуном бархата. На фиолетовых высоких башмачках вспыхивали при
каждом шаге россыпи мелких жемчужин.
Когда согдийка подошла ближе, Спантамано разглядел ее лицо. Разглядел
и изумился. Ее чистое, гладкое, без единого пятнышка лицо казалось
бронзовым от ровного золотистого загара. Небольшой, но приятный лоб,
густые брови вразлет, темные и живые, хорошо поставленные глаза, прямой,
но с мягкими очертаниями нос, маленький, с немного припухлыми губами рот,
нежный пушок, на верхней губе, округлый подбородок, гибкая смуглая шея,
задорно выступающие груди, тонкая, туго перевязанная широким зеленым
поясом талия и крутые бедра так и приковали к себе жгучий взгляд
Спантамано. Девушке было лет семнадцать. Она шествовала величественно, как
богиня, и гордо держала свою прекрасную голову. Ее сопровождали рабыни в
просторных шароварах и коротких куртках без рукавов. Позади следовал
огромный полуголый евнух с топором на плече.
- О богиня Анахита! - прошептал Спантамано пересохшими губами. -
Неужели ты сама сошла с неба на эту бренную землю?
Когда согдийка приблизилась, он ласково улыбнулся, вынул из-за уха
красную розу и, не дав девушке опомниться, бросил ей цветок.
- Лови!
Она так растерялась, что поймала цветок и остановилась.
- Я хочу на тебе жениться, - сказал Спантамано, продолжая нежно
улыбаться. - Ты согласна? Вижу по глазам, что да. Кто твой отец? Я пойду к
нему сейчас же.
Поток слов, да еще таких, ошеломил согдийку. Не зная, как быть, она в
испуге отступила на шаг.
- Ну, говори, кто твой отец? - настаивал Спантамано. - Я не доживу до
завтра, если сейчас же не женюсь на тебе. Э! Я сам догадался, кто твой
отец! Ведь ты дочь Оробы, правда?
Он ловко прыгнул с парапета, порывисто обнял согдийку, влепил ей в
благоухающие губы сочный поцелуй, шлепнул по бедру одну из побледневших от
ужаса рабынь, щелкнул по носу остолбеневшего евнуха и помчался вниз.
В это время правитель Наутаки, обложившись кучей глиняных табличек,
подсчитывал свои убытки и заочно ругал Бесса. Спантамано вихрем ворвался
во дворец и заорал с порога:
- Ороба! Оказывается, у тебя есть прекрасная дочь. Почему ты до сих
пор не показал ее мне, старый пройдоха?
Правитель вытаращил глаза и выронил из рук табличку, Она со звоном
упала на медный поднос и разбилась.
- Ч-то с тобой? - пробормотал он растерянно.
- Что со мной? Разве ты не видишь, старый верблюд, что со мной? Я
хочу жениться на твоей дочери. Сегодня же. Сейчас же!
- Ты с ума с-сошел! - крикнул Ороба визгливо. Лицо его побагровело от
гнева. - Слышит ли т-твое ухо, о чем болтает т-твой язык? Он женится на
моей д-дочери... О Охрамазда, спаси меня от этого ч-человека!
- Разве я так уж плох для твоей дочери? - Спантамано весело хлопнул
Оробу по спине. Тот так и передернулся от возмущения. - Кого тебе еще
надо? Где ты найдешь второго потомка Сиавахша? А? Чего ты корчишься,
старый осел? - зарычал он грозно. - На колючку сел? Не выводи меня из
терпения, или я тебя так двину по глупой голове, что она разлетится
вдребезги! Давай, давай, скорей соглашайся. И веди себя скромно, когда с
тобой говорит потомок Сиавахша.
Ороба так ошалел от этого бурного натиска, что его чуть не хватил
удар.
- Потомок Сиавахша! - закричал он гневно и с отвращением сплюнул. -
Потомок н-навоза, вот ты кто! Ходит в рваных ш-штанах, и еще с-суется ко
мне с дурными речами. Пошел п-прочь, или я велю отколотить тебя п-палками!
- Не горячись, отец, - добродушно сказал Спантамано. - До моих штанов
тебе дела нет. Я хожу в рваных, ибо мне так нравится. Это не значит, что я
такой уж бедняк. У меня хватит денег на покупку новых штанов. Перестань
брыкаться, как бычок, и посмотри сюда.
Спантамано вынул из-за пазухи три крупных белых алмаза и бросил их на
ковер перед Оробой. С того мигом слетела вся спесь. Он хотел было что-от
промолвить, но поперхнулся и застыл, не отрывая взгляда от драгоценных
камней. Такими алмазами не владел никто во всей Согдиане.
- Где т-ты их д-добыл? - прошептал Ороба.
- Т-тебе н-не все равно? - передразнил его потомок Сиавахша. - Важно
что? Они достанутся тебе, если ты отдашь свою дочь. Этих камней хватит,
чтобы купить и твой замок, и твой округ, и тебя самого. Ну, согласен?
- П-постой. - Ороба взял один из камней и провел им по сапфиру,
вделанному в золотое кольцо, которое сверкало на его среднем пальце. На
сапфире появилась царапина. Затем Ороба испытал два других алмаза. Они
побеждали сапфир и оставляли на нем тонкую черту. Тогда правитель Наутаки
подобрал камни, бегом направился к окну и стал против солнца. Камни
отсвечивали красным светом и радужным переливом. Алмазы были отборного
разряда. Ороба пинком отшвырнул глиняные таблички, расстелил шелковый
платок, бережно разложил на нем алмазы, лег на ковер грудью и стал
любоваться драгоценными камешками, вертя головой и закрывая то левый, то
правый глаз.
- У меня их много. - Спантамано усмехнулся и высыпал на ковер горсть
мелких и крупных рубинов, красных, как пылающие угли; трехцветных
кораллово-бело-прозрачных ониксов; темно-синих лазуритов, усеянных точками
золотистого колчедана, напоминающего звезды на фоне ночного южного неба;
шафранных, желтовато-алых и желтых лалов; вишнево красных гранатов и
зеленых изумрудов. - Видал? Но эти я тебе не отдам. Ведь твою дочку, когда
она станет моей женой, придется одевать и кормить.
Ороба не шевелился. Его состояние испугало Спантамано. Как-бы старик
не рехнулся при виде этих сокровищ. Потомок Сиавахша поспешно сложил
алмазы в платок. Ороба не двинул и пальцем, только его помутневшие глаза
проводили исчезающие богатства взглядом, полным скорби.
- Ну ты, старый пес! - окликнул его Спантамано. - Согласен ты или
нет? Если тебе не нравятся эти алмазы, я заберу их обратно и сейчас же
уеду в Пенджикент. Там я кликну голодных пастухов, мы нагрянем на Наутаку
и не оставим от твоей паршивой крепости камня на камне. Так или иначе твоя
дочь станет моей женой. Ты слышишь меня, старый чурбан?
- А? - Ороба, наконец, очнулся. - Что ты с-сказал?
- Согласен, я тебя спрашиваю?
- На ч-что?
- О дубина! - Спантамано всплеснул руками. - Я изнываю от нетерпения,
а он даже не слушает меня! Отдаешь ты мне свою дочь или нет?
- Ах, д-дочь... - Ороба окончательно взял себя в руки. - Это надо
о-обсудить.
- Что?! Какие там еще обсуждения? Я хочу сейчас жениться на твоей
дочери!
- Это н-надо о-обсудить, - упрямо повторил Ороба и ухватился рукой за
платок.
- Чтобы на твою голову балка свалилась, - выругался Спантамано, не
выпуская алмазы.
- Это н-надо о-обсудить, - настаивал Ороба, снова подвигая к себе
драгоценности.
- Чтобы ты ногу сломал, дряхлый скряга, - проворчал Спантамано, опять
перетянув платок на свою сторону.
- Это н-надо о-обсудить! - твердил Ороба, пуская в ход вторую руку.
- Чтобы ты ослеп, старый кабан, - прорычал Спантамано и рванул к себе
платок.
- Это на... э... з-зачем о-обсуждать? - сказал Ороба, подбирая
звякнувший о поднос алмаз. - Я с-согласен. Кто не с-согласится отдать свою
д-дочь потомку С-сиавахша?
- А рваные штаны? - напомнил Спантамано с хитрой усмешкой.
- При чем тут ш-штаны? - рассердился Ороба, пряча за пазуху
драгоценности. - В рваных д-даже лучше. Ветер п-продувает, удобно,
п-прохладно...
Оба от души расхохотались и хлопнули по рукам. Вечером, неожиданно
для всех, во дворце Оробы закипел свадебный пир. После пира дочь Оробы
трепетала в знойных объятиях Спантамано. Утром он заснул. Она лежала возле
него и с изумлением глядела на человека, которого в полдень увидела
впервые в жизни, а к вечеру стала его женой. Он был чужой, потому что она
не успела его узнать. И он был уже свой, потому что она ему принадлежала.
Ее томили противоречивые чувства. То ей хотелось от него бежать. То в гуди
загорался огонек, и руки сами тянулись к его щекам. Счастливая и
несчастная, уставшая от бурных ласк, она стала дремать, когда этот
страшный человек вдруг проснулся и сказал:
- Постой, как же тебя зовут? Я и забыл вчера спросить.
Дочь Оробы звали Зарой. Она была свежа, как утро, и таинственна, как
ночь. Даря ласки Спантамано, признавая его своим властителем, она в
глубине своей несла два чувства, пробудившиеся в ней в первый брачный
вечер.
Она много слышала о потомке Сиавахша и представляла его гордым
великаном, излучающим яркое сияние. Но Спантамано оказался другим
человеком. Правда, он тоже необыкновенен - чего стоят одни его
удивительные повадки! Однако живой потомок Сиавахша вовсе не
соответствовал образу, который она, еще не видя самого Спантамано, создала
в своем воображении. Она не могла его постичь.
- Я думала ты не такой, - сказала мужу Зара.
- Да? - Он поднял глаза, и взгляд их был сумрачен. - Ты предполагала,
что у меня на лбу растут рога?
Она не нашлась, что ответить, и промолчала. Кто знает, к чему привела
бы двойственность ее чувств, если бы сам Спантамано не нашел для них
нужного исхода. Он повернул голову жены к себе и долго смотрел в глубину
ее темных очей.
- У тебя тут неверные мысли, - проворчал он, коснувшись ее лба. -
Нехорошо. Вот это примирит тебя со мной.
Потомок Сиавахша выложил перед супругой горсть сверкающих камней и,
не прибавив ни слова, исчез из дворца. Она была сражена.
Зара не знала, что Спантамано так баснословно богат! Три дня назад
девушка глубоко изумилась, когда скупой и расчетливый отец согласился
отдать ее замуж за полунищего владетеля Пенджикента. Она решила, что Ороба
сделал этот шаг из какого-то неизвестного ей соображения, связанного,
должно быть, с появлением Бесса в Наутаке. Ведь Спантамано считался другом
сатрапа.
Она сетовала на опрометчивый поступок отца. При одной мысли о том,
что ей придется до конца своих дней жить в пустом и холодном замке
Пенджикента, ее бросало в дрожь. Но отец, выходит, знал, что делал?
Девушка выросла в среде, где богатство значило все, где самым достойным
признавался человек с тугой денежной суммой и самым негодным - бедный. Ум
тут в расчет не принимался. Верней, умным считался тот, кто сумел достичь
благополучия. И зара хорошо знала цену небрежно рассыпанным перед нею
холодным блестящим камешкам. Они символизировали жарко пылающий очаг,
набитые до порога амбары, дорогие наряды, славу, вызывающую зависть всех,
и место первой женщины в Согдиане.
Все сомнения и колебания Зары улетучились. Она в экстазе лежала на
разбросанных подушках и любовно перебирала рубины, изумруды и сапфиры,
когда явился Ороба. Он молча сел на корточки. Их пальцы встретились в куче
камешков, и трудно было бы сказать, чью дрожат больше.
- Где он? - хрипло спросил Ороба, прервав торжественное молчание. Она
долго не отвечала, затем произнесла томным голосом, будто сейчас только
проснулась и в голове ее витали еще обрывки чудесного сна:
- Кто?
ИСКЕНДЕР ИЛИ БЕСС?
- Близок решительный час, - сказала
Хариклия, - и ныне держит на весах нашу
жизнь Мойра...
Гелиод, "Эфиопика"
Спантамано вышел из дворца неторопливым, ленивым шагом человека,
которому не о чем беспокоиться. Он собирался побродить по крепостной
стене, подышать свежим воздухом и вернуться к Заре.
Но перед ним вдруг появился Вахшунварта. Он был чем-то озабочен.
Спантамано, блаженно улыбаясь, подмигнул ему, словно бы говоря: "Вот что
произошло. Как тебе это нравится?" Вахшунварта с опаской оглянулся и сухо
сказал:
- Напрасно ты затеял сейчас развлечения.
- Что-нибудь случилось? - мягко спросил Спантамано. Он сиял, подобно
час назад отчеканенной монете.
- Пока ты возился с дочерью Оробы, наш друг Бесс объявил себя царем
Артахшатрой Четвертым и надел золотую тиару, - угрюмо сообщил бактриец.
- А?.. - Спантамано пошатнулся, будто его ударили в грудь, и еле
удержался на ногах. - Почему ты молчал до сих пор, отец? - произнес он
одними губами.
- Трижды посылал к тебе людей, но ты никого к себе не пускал.
Спантамано закрыл глаза и стоял так некоторое время, потом вздохнул,
провел узкой ладонью по лицу и задумчиво поглядел на Вахшунварту. Бактриец
поразился воле, с какой этот удивительный человек переломил себя.
- Ладно, процедил согдиец сквозь зубы. - Там будет видно.
Он отвернулся от потрясенного бактрийца и медленно, спокойно, будто
ничего не случилось, направился обратно во дворец. "Бессу пришел конец", -
пробормотал Вахшунварта. Старик снова огляделся по сторонам и проворно
скрылся за углом.
Потомок Сиавахша, заложив руки за спину, не спеша последовал к жене.
Увидев его, Зара быстро подобрала ноги, опустила голову и смущенно
улыбнулась. Теплый блеск агатов, подаренных мужем, передался, казалось, ее
темным глазам, а на губах играл отсвет красных лалов. Спантамано
наклонился к ней, молча погладил черные ароматные волосы и поплелся через
широкую открытую дверь на террасу.
Здесь он растянулся на ковре, оперся подбородком о поставленные один
на другой кулаки и переливчато засвистел. Женщина следила за ним с
удивлением. Чем он недоволен? Подарки, полученные ею, обязывали к
заботливому отношению к супругу. Зара много раз выходила на террасу и
спрашивала, не хочет ли он есть.
- Потом, - отвечал он кратко.
Она решила, что надо его приласкать. Но долго колебалась, так как ее
одолевало смущение. Наконец, пересилив себя, она опустилась возле него и
неумело обняла за плечи.
- Потом, - сказал он, мягко отстранив жену. Она ушла, едва не плача
от унижения. Так Спантамано лежал на террасе до вечера и все свистел и
свистел без конца, и никто бы не сказал, о чем он думает. Когда стемнело,
Зара снова подошла к нему и несмело предложила лечь спать.
- Потом, - пробормотал Спантамано. - Принеси-ка лучше крепкого вина.
Говорят, крепкое вино или дым от горящих семян дикой конопли
успокаивают сердце, томящееся от горя. Что, если попробовать?
Зара принесла кувшин с вином и сама наполнила чашу. Спантамано отпил
глоток, затем снова засвистел. Этот свист надоел Заре до тошноты. Она
пожала плечами и удалилась. Да, дочь Оробы не могла постичь своего
супруга. В ней опять пробудилось чувство отчуждения.
Но она не должна была, не имела права давать этому чувству волю, -
того требовали камни, спрятанные в дорогой шкатулке. И в то же время,
помимо всего другого, Зару просто тянуло к человеку, лежащему на террасе.
Томимая разноречивыми мыслями, она забылась.
Согдиец не знал, как ему быть. Он казался себе человеком, который,
изо всех сил убегая от преследовавших его голодных гиен, натолкнулся на
мчащегося прямо навстречу ему свирепого тигра.
Персы или юнаны? Спантамано не хотел ни тех, ни других. Он сам
стремился к власти над Согдианой. Он мечтал о царском престоле, по праву
принадлежащем ему, потомку Сиавахша. Да, он желал сам править своей
страной! Но богам было угодно сделать так, чтобы Спантамано приходилось
выбирать меж двух грозных сил. О дайв! Такая путаница в делах, что в ней
не разобрался бы даже старый пройдоха Анхраман, бог зла, мрака и
лукавства.
Стать на сторону Бесса? Бесс объявил себя повелителем Востока. Новому
царю нужен верный человек, на которого можно опираться в Согдиане. Он
назначит Спантамано сатрапом этой страны. Заманчиво! Но... тогда
Спантамано только наполовину сделается повелителем своей родины, а он
хотел видеть себя ее полным хозяином! Кроме того, долго ли продержится на
троне этот новоявленный Артахшатра? Если перед Искендером не устоял сам
Дариавуш, то Бесс не устоит и подавно. Рано или поздно его сметут с лица
земли, а вместе с ним исчезнет, как дым, и потомок Сиавахша. Значит,
присоединяться к Бессу нет смысла.
Итак, не персы, а юнаны. Перейти на сторону Искендера? Но кто знает
его желания? Намерен ли он, истребив остатки персидских войск, навсегда
уйти обратно? Или царь юнанов, подобно Гахаманидам, поставит в Мараканде и
других городах отряды своих солдат? Что будет тогда? Искендер, конечно,
назначит Спантамано правителем Согдианы. И опять Спантамано окажется лишь
наполовину хозяином государства.
Круг замыкался. Честолюбивого согдийца бесило сознание того, что он
не может распоряжаться страной отцов по своему усмотрению. И это
возбуждало в нем лютую ненависть и к персам, и к македонцам.
Так он и не придумал ничего. Другой на его месте, озлобленный
собственными бесплодными раздумьями, совершил бы опрометчивый шаг. Но
Спантамано, обладая бездной мелких слабостей, становился твердым и
холодным, как его бронзовый нож, когда дело касалось главного. Он
пересилил в себе нетерпение, желание сейчас же действовать: вихрь чувств,
что бушевал у него в груди, нашел исход в безобидной песенке:
Горшок измучила тоска,
Разбился он на три куска.
Спантамано решил ждать. Настанет час, когда события сами покажут, как
быть. И когда этот час наступит, все увидят, на что способен Спантамано.
Придя к такому выводу, согдиец допил вино (оказывается, помогает от горя,
проклятье твоему отцу!) и завалился спать возле красивой жены, к которой
искренне привязался с первого же взгляда.
Не одного Спантамано одолевали в эту ночь невеселые мысли. Ждал
поворота событий Вахшунварта. Он так же, как и Спантамано, не хотел ни
персов, ни македонцев. Но если молодой и горячий согдиец готовился к
схваткам, намереваясь принять в них самое живое участие, то старый и
осторожный бактриец заботился лишь о том, чтобы уберечь себя, своих
родичей и свои богатства как от персов, так и от юнанов. Ему вспомнилась
скала Шаш-и-Михра на востоке, у горного озера. На вершине скалы один из
владетелей, преданных Вахшунварте, построил неприступную крепость.
Вахшунварта надумал укрыться вместе с домочадцами в этой крепости и
дожидаться там лучших времен.
Что касается Бесса, то он всю ночь слонялся по комнате, не находя
себе места. У него на плечах неглупая голова. Под рукой войско. Но нет
смелости, чтобы выступить против Искендера.
Долго не спал и Ороба. Мысли владетеля Наутаки отличались простотой.
Он готовился примкнуть к тому, кто победит.
Так четверо столь разных людей встретили начало того дня, который
решил судьбу одного из них, остальных же, наконец, заставил действовать.
Раньше этих двух бактрийцев не видели в Наутаке. Тогда без расспросов
бы не обошлось, но теперь в городе кишели толпы чужих людей, явившихся из
Бактрианы, и на подозрительных торговцев никто не обратил внимания.
Они молча слонялись по рынку, не собираясь ничего покупать или
продавать. Один из них был высок, сух, носат и волосат; другой приземист,
лыс и толст. Они, кажется, искали кого-то и негромко переговаривались
между собой на языке, который не разобрал бы никакой бактриец. Они только
глядели и никого ни о чем не спрашивали.
Обойдя базар, необычные купцы забрели в харчевню и присели в темном
уголке, чтобы не привлекать к себе внимание присутствующих. В харчевне,
как и везде, где собирается больше десяти человек, стоял шум. Крестьяне из
окрестных селений, мелкие торговцы и ремесленники толковали о своих делах.
- Ни к чему не приступишься, все дорого.
- Еще бы. Товаров мало, все персы забрали.
- И когда мы от них избавимся?
- Скоро уже. Вот Явится Искендер и тогда...
- Думаете, будет лучше, если Искендер явится? Что перс, что юнан -
все равно чужой.
- Не надо бы ни персов, ни юнанов.
- Это верно, да не получается так.
- А может, получится?
У входа пожилой воин из согдийцев рассказывал разинувшим рты селянам
о битве при Гавгамелах.
- Выходит, вы сражались хорошо? - сказал, вмешиваясь в разговор,
какой-то худой человек, судя по черным рукам - кузнец.
- А как же! - гордо ответил воин. - Уж мы показали этим негодным
юнанам.
- То-то они бежали за вами до самой Бактры, - заметил кузнец ехидно.
Воин побагровел от стыда.
- Ну, ты, - заворчал он грозно. - Не твоего ума это дело.
- Конечно, не моего, - согласился мастер. - Почему не бежать, если
хочется бежать? Свет велик. Можно удирать до тех пор, пока не достигнешь
края земли. Говорят, Искендер скоро придет сюда. Куда вы теперь
направитесь, доблестные воители? На север, где вечно лежит снег? Или на
восток, в страну узкоглазых? Или на юг, к индийцам?
Селяне расхохотались. Воин смутился и разжал кулак.
- Никуда не направимся, - сказал он угрюмо. - Мы ушли из Ирана,
потому что не хотели защищать персов. Тут же наша земля, и если юнаны
пойдут на нас войной, мы постоим за себя, так и знай. Пусть только
Спантамано прикажет.
- А, ты из отряда Спантамано? - спросил кузнец с любопытством, в
котором сквозило уважение. При этих сл
...Закладка в соц.сетях
