Жанр: История
Тайная жизнь сталина. портрет на фоне его библиотеки и архива
... библиотеке
Сталина есть экземпляр книги: "М. Горький. Несобранные литературно-критические
статьи. М., 1941 год". Книгу с дарственной надписью прислал составитель проф.
С.М. Брейтбург. В книге впервые опубликовано письмо Горького в Госиздат от 29
сентября 1928 года, с предложением издать романы "Бесы" и "Братья Карамазовы".
Любопытна мотивировка - несмотря на то, что Достоевский "неряшливый" писатель,
но это лучшие его произведения. Кроме того, его нельзя запрещать по причине, что
все равно "молодежь будет читать как подпольную литературу" и т.д. Так что
произведения Достоевского до войны издавали и не раз.
Но ближе к войне, когда антисемитизм исподволь начал превращаться в фактор
государственной политики, и казалось бы напротив, должен был способствовать
популярности творчества писателя, Достоевский был негласно запрещен.
Рефлексирующая проза Достоевского, ее христианские и внешне антисоциалистические
мотивы никак не вписывались в обновленное мировоззрение Сталина. Эволюция его
мировоззрения завершилась в период войны. Закончились и внутридушевные игры с
чувствами вины, покаяния, с Богом и Дьяволом, с добром и злом. Эту эволюцию
можно представить в виде графической линии, начальную и конечную точки которой
обозначают те самые плюсы и минусы на книгах А. Франса и Г. Александрова.
Напомню, как противоположно они были оценены вождем в начале и в конце этого
пути. Но этот путь, длиной менее чем в десять лет (от середины тридцатых до
середины сороковых годов), был насыщен таким количеством убийств, сначала внутри
страны, а затем на фронтах войны, первопричиной которых был он, Генеральный
секретарь, глава правительства и Верховный Главнокомандующий, что всякая
рефлексия, даже в качестве потайной душевной зарядки, теряла какой-либо смысл.
Поэтому нет никакого противоречия в цитировавшихся выше воспоминаниях С.
Аллилуевой. Он продолжал считать Достоевского великим писателем, но уже
абсолютно неприемлемым идеологически для его народа.
Я думаю, что Дмитрий Шепилов, крупный партийный функционер послевоенной
формации, в общем, верно передает полученную им через Андрея Жданова
послевоенную оценку Сталиным творчества Достоевского:
"...Жданов говорил примерно следующее:
Вчера товарищ Сталин обратил внимание на то, что в выходящей новой литературе
очень односторонне, а часто и неправильно, трактуется вопрос о творчестве и
социологических взглядах Федора Достоевского. Достоевский изображается только
как выдающийся русский писатель, непревзойденный психолог, мастер языка и
художественного образа. Он действительно был таким. Но сказать только это -
значит подать Достоевского очень односторонне и дезориентировать читателя,
особенно молодежь.
Ну, а общественно-политическая сторона творчества Достоевского? Ведь он написал
не только "Записки из мертвого дома" или "Бедные люди". А его "Двойник"? А
знаменитые "Бесы"? Ведь "Бесы" и написаны были для того, чтобы очернить
революцию, злобно и грязно изобразить людей революции преступниками,
насильниками, убийцами; поднять на щит людей раздвоенных, предателей,
провокаторов.
По Достоевскому, в каждом человеке сидит "бесовское", "содомское" начало. И если
человек - материалист, если он не верит в Бога, если он (о ужас) социалист, то
бесовское начало в нем берет верх, и он становится преступником. Какая гнусная и
подлая философия. Да и Раскольников - убийца - является порождением философии
Достоевского. Ведь "Бесы" только по своей грязно-клеветнической форме
отталкивали либералов. А философия в "Преступлении и наказании" по существу не
лучше философии "Бесов".
Горький не зря называл Достоевского "злым гением" русского народа. Правда, в
лучших своих произведениях Достоевский с потрясающей силой показал участь
униженных и оскорбленных, звериные нравы власть имущих. Но для чего? Для того,
чтобы призвать униженных и оскорбленных к борьбе со злом, с насилием, тиранией?
Нет, ничуть не бывало. Достоевский призывает к отказу от борьбы, к смирению, к
покорности, к христианским добродетелям. Только это, по Достоевскому, и спасает
Россию от катастрофы, которой он считал социализм.
А наши литераторы кропят творчество Достоевского розовой водицей и изображают
его чуть ли не социалистом, который только и ждал Октябрьской революции. Но это
же прямая фальсификация фактов. Разве не известно, что Достоевский всю жизнь
каялся в своих "заблуждениях молодости" и замаливал своих грехи - участие в
кружке Петрашевского? Чем замаливал? - поклепами на революцию, рьяной защитой
монархии, церкви, всяческого мракобесия.
Товарищ Сталин сказал, что мы, конечно, не собираемся отказываться от
Достоевского. Мы широко издавали и будем издавать его сочинения. Но наши
литераторы, наша критика должны помочь читателям, особенно молодежи, правильно
представлять себе, что такое Достоевский"68.
После войны Достоевского практически перестали печатать. Лишь со смертью Сталина
его творчество постепенно вернулось к советскому читателю.
1 Аллилуева С. Только один год. М., 1990. С. 337.
2 Достоевский Ф.М. Дневник писателя за 1873 и 1879 годы. Гос. издат. М-Л., 1929;
Его же. Полное собрание художественных произведений, тт. IХ, Х. Гос. издат, МЛ.,
1927. "Братья Карамазовы"// Государственная общественно-политическая
библиотека. Отдел редких книг. "Библиотека И.В. Сталина".
3 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Том XV. "Наука".
Л., 1976. С. 488.
4 Достоевский Ф.М. Полное собрание художественных произведений, т. IХ. Гос.
издат. М.-Л., 1927. С. 45// Государственная общественно-политическая библиотека.
"Библиотека И.В. Сталина".
5 Там же.
6 Сталин И.В. Соч., т. 10, М., 1949. С. 172-173.
7 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 46.
8 Там же.
9 Указ. соч. С. 59.
10 Леонтьев К. Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая
публицистика. Духовная проза (1872-1891). М., 1996. С. 317.
11 См.: Кюнг Г. Великие христианские мыслители. С-П., 2000. С. 245.
12 Достоевский Ф.М. Указ. соч. С. 58.
13 Достоевский Ф.М. Указ. соч. С. 58.
14 Указ. соч. С. 59.
15 Указ. соч. С. 60.
16 Указ. соч. С. 57.
17 Сталин И.В. Соч., т. 13, М., 1951. С. 133.
18 Сталин И.В. Соч., т. 10. С. 176-177.
19 Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. Роман в четырех частях с эпилогом. Т. 1.
Части 1 и 2. Гос. издат. М.-Л., 1927. С. 64// Государственная общественнополитическая
библиотека. Отдел редких книг. "Библиотека И.В. Сталина".
20 Указ. соч. С. 65.
21 Указ. соч. С. 66.
22 Указ. соч. С. 67.
23 Указ. соч. С. 68.
24 Указ. соч. С. 69.
25 Сталин В.И. Соч., т. 2. М., 1954. С. 167.
26 Достоевский Ф.М. Указ. соч. С. 71.
27 Указ. соч. С. 311.
28 Шестов Л. Достоевский и Ницше. (Философия трагедии.)// Ницше: pro et contra.
Антология. С-П., 2001. С. 485.
29 Франк С. Сочинения. Минск-Москва, 2000. С. 242.
30 Достоевский. Ф. Указ. соч. С. 321.
31 См. например: ф. 558, оп. 11, ед. хр. 24, л. 29.
32 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 310.
33 Указ. соч. С. 300.
34 Указ. соч. С. 311.
35 Бердяев Н. Судьба России. М., 1990. С. 27.
36 Сталин И.В. Т. 13. С. 110.
37 Сталин И.В. Речь на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана
и Туркменистана с руководителями партии и правительства.// "Правда", 6 декабря,
1935.
38 Сталин И. Вопросы ленинизма. Изд. одиннадцатое. ОГИЗ, 1939. С. 513.
39 Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Изд. пятое. ОГИЗ.
М., 1947. С. 196-197.
40 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 315.
41 Там же.
42 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 316.
43 Там же.
44 Указ. соч. С. 317.
45 Указ. соч. С. 317.
46 Указ. соч. С. 300.
47 Сталин И.В. Соч., т. 13. М., 1951. С. 112.
48 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 302.
49 Указ. соч. С. 303.
50 Указ. соч. С. 305.
51 Указ. соч. С. 305.
52 Указ. соч. С. 298-299.
53 Указ соч. С. 299.
54 Указ. соч. С. 299.
55 Указ. соч. С. 299.
56 Указ. соч. С. 49.
57 Там же.
58 Указ. соч. С. 53.
59 Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2001. С. 88-92.
60 Достоевский Ф. Указ. соч. С. 52.
61 Указ. соч. С. 54.
62 Указ. соч. С. 301.
63 Указ. соч. С. 318.
64 Указ. соч. С. 318.
65 Указ. соч. С. 319.
66 Франс А. Указ. соч. С. 41.
67 РГА СПИ, ф. 558. оп. 11, ед. хр. 22, л. 57.
68 Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001. С. 93-94.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ,
или О воскрешении Григория Отрепьева
в личине Генерального секретаря
В истории России лишь однажды случилось так, что на царском троне оказался
человек, причастный к духовному сословию. Даже властный митрополит Филарет
Романов вынужден был оставить мечту о светской власти и благословить на царство
своего сына Михаила. Даже гордыня патриарха Никона, возмечтавшего диктовать свою
волю государственной власти, была с легкостью усмирена царем Алексеем
Михайловичем "Тишайшим". Но однажды это все же произошло. Выходцем из церковного
сословия был Григорий Отрепьев, он же царевич Дмитрий, он же Лжедмитрий I.
Сталин очень возмутился, когда в одном из первых проектов нового школьного
учебника истории авторы, как бы сами сомневаясь в подлинном происхождении
царевича, окрестили Лжедмитрия "Дмитрием Названным"1. Неважно - были ли он
рожден Иваном Грозным или нет, важнее другое - Отрепьев действительно был беглым
монахом. "Рано осиротев, - пишет академик С.Ф. Платонов, - он постригся в монахи
и бродил по монастырям, пока не добрался до Москвы. Там он был принят в Чудов
монастырь в Кремле и познакомился с московской жизнью". Бежав из Москвы в
Польшу, он расстригся, объявил себя царевичем. Затем с помощью бояр, поляков и
при поддержке московского люда занял престол. На троне вопреки распространенному
мнению, идущему от пушкинского "Бориса Годунова", он не вел себя как ставленник
поляков; не принял сам и не навязывал москвичам католицизма, а напротив, вел
себя вполне патриотично и по-христиански, держал поляков-католиков на расстоянии
и готовил поход на магометанский Крым. Любопытно и то, что, будучи воспитан
монахами и сам до зрелых годов пребывавший в этом сане, он, как пишет Платонов,
не любил обрядовую сторону жизни царского двора. В то же время современники
рассказывали, "что царь отличался необыкновенным умом и деловитостью, чем будто
бы удивлял бояр"2. Отрепьев вскоре был убит, причем теми же, кто призывал его в
Москве на царство.
Никакой связи между Григорием Отрепьевым и Иосифом Джугашвили нет. Между ними
вообще нет ничего общего, разве что и тот и другой были воспитанниками церкви, и
тот и другой отреклись от нее, оба волею случайных обстоятельств и личных
качеств достигли высшей государственной власти. А дальше их жизненные линии
резко расходятся: прах Отрепьева развеян пушечным выстрелом над Красной
площадью, а душа предана анафеме. Прах Сталина покоится с миром и почетом на той
же площади у древних стен Кремля. И в другом, еще более важном их судьбы
расходятся. Несмотря на то что Отрепьев был монахом, он даже не мечтал о том,
чтобы сосредоточить в своих руках духовную и светскую власть одновременно. А вот
Сталину это удалось вполне. Так что известное определение Маркса о "привычке"
истории повторять всемирно-исторические события дважды, сначала в виде трагедии,
а затем в виде фарса, в данном случае верно, но если его перевернуть наоборот.
Фарсом выглядит мимолетное царствование расстриги Григория Отрепьева, а
многолетней трагедией - правление бывшего ученика православной духовной
семинарии Иосифа Сталина.
Если и было в Сталине что-то подлинное, свое, то это только то, что он получил в
детстве от родителей, а главное - от семинарского, фактически монашеского образа
жизни и воспитания. Хотим того или нет, но мы ничего не поймем ни в поворотах
его политической биографии, ни тем более в сталинском и даже в постсталинском
периоде истории страны, если не будем учитывать всегда скрыто присутствовавшего
"православного" фактора. В его мышлении легко сочетались стереотипы грузинской
народной культуры, поэзии, национальной литературы и истории с догмами
православной церкви, с марксистскими конструкциями, с тюремной и подпольной
политической романтикой, с великодержавством русской имперской истории и т.д. Но
наиболее мощный, базовый пласт его душевно-интеллектуального содержания был все
же заложен русской православной церковью. Точнее, он был заложен ее
провинциальными учителями, официальными учебниками, столетними стереотипами,
фобиями, обрядовостью и историческими традициями. Они заложили наиболее
устойчивые структуры мышления, системы оценок и предпочтений. Стереотипы
мышления наиболее достоверно выявляются в лексике. Сталинская же лексика, даже
тщательно приглаженная и вычищенная в собрании сочинений, насыщена аллюзиями и
прямыми цитатами из Священного Писания. Вот их небольшой перечень: "Раза два
споткнешься, а там и привыкнешь самостоятельно шагать, как "Христос по воде", "А
вы сами разве не кричали: распни, распни большевика?", "Окружили мя тельцы мнози
тучны", "Отделить овец от козлищ", "Нужно, чтобы дух интернационализма витал
всегда над комсомолом" и т.д. и т.п.3. Все его статьи, публичные речи,
спонтанные высказывания в узком кругу буквально пересыпаны подобными парафразами
и прямыми цитатами из Священного Писания. И даже ностальгическая любовь к
церковному пению, которая преследовала его всю жизнь, была оттуда, из
семинарской молодости. Молотов вспоминал: "Мы все трое были певчими в церкви. И
Сталин, и Ворошилов, и я. В разных местах, конечно. Зато потом, уже в Политбюро,
все мы трое пели: "Да исправится молитва Твоя..." - и так далее. Очень хорошая
музыка - пение церковное"4. И все же, даже находясь в органичном для себя образе
новоявленного "Учителя народов", он не имел ничего от подлинного, "Доброго
Пастыря". Автор послесловия к одной из книг К. Маркса процитировал в тридцатых
годах эмоциональные строчки малоизвестного в России немецкого поэта ХIХ века:
Мы достаточно долго любили,
Мы хотим, наконец, ненавидеть.
Рервег
Сталин обвел их карандашом. "Русский инок", тщательно отмечавший в произведениях
Толстого и Достоевского мысли о христианской деятельной любви к людям, включая
врагов, в то же самое время, в те же самые годы и, может быть, в одни и те же
часы и даже мгновения пылал самой темной злобой и ненавистью ко всем, даже к
самым близким. Помните его: "Мягко забитый, злобно зацелованный"! Ведь и это
написано в те же тридцатые годы. Есть и совсем прямые высказывания о подлинном
чувстве, доминировавшем в его огосударствленной душе: "Вы, г-н Уэллс, - заявил
он писателю, - исходите, как видно, из предпосылки, что все люди добры. А я не
забываю, что имеется много злых людей". Здесь-то он как раз не одинок. А вот как
понять и как объяснить, каким образом в нем совмещалось чувство ненависти с
пристальным интересом ко все покоряющей любви? Кого и когда он так долго любил,
чтобы теперь так ласково ненавидеть?
Может быть, после долгих десятилетий сначала светлой христианской, а затем
жертвенной подпольно-революционной любви к людям, и только Гражданская война и
особенно борьба за власть раздули в его душе темный огнь ненависти? А до того он
был волне обычным, даже сострадательным человеком? Ничего подобного!
Я уже писал, что в сталинской библиотеке и архиве сейчас нет ничего такого, что
послужило бы основанием для достоверного суждения о круге чтения молодого Кобы и
его духовном и интеллектуальном уровне. Но есть одно исключение. Речь шла об
отдельных номерах легального марксистского журнала "Просвещение" за 1911-1914
годы. В те годы скорее всего именно этот журнал, где несколько раз он печатался
сам, был одновременно главным источником его политического и культурного
образования. С десяток тонких книжечек журнала, которые Коба сохранил со времен
своих ссылок, испещрены его замечаниями. Одна из статей Григория Зиновьева, с
пометами Сталина, опубликованная в мартовском номере "Просвещения" за 1913 год,
в очередной раз навела меня на мысль о парадоксе совместимости несовместимого,
об органическом слиянии неслиянного. То "слияние льда и пламени", что невозможно
в природе, на что она ставит непреодолимые запреты, вполне совокупно в
человеческой душе и разуме. Как может священник и поэт, пусть и несостоявшийся
ни в том, ни в другом качестве, но прекрасно чувствующий звучание "божественного
глагола", как он может одновременно пылать злобой и возжигать ею людские сердца?
Зиновьев написал небольшую заметку (точнее, рецензию на книгу Фр. Меринга,
издавшего переписку Маркса) о сложных взаимоотношениях Карла Маркса и поэта
Фердинанда Фрейлиграта. Сталин скорее всего читал этот номер журнала в Курейке в
своей каморке, прикорнув у керосиновой лампы или при свете летнего приполярного
солнца, сидя на бревне, валявшемся пред домом Перепрыгиных. И как всегда с
карандашом в руке:
"В течение почти целых двух десятилетий, - писал Зиновьев, - великий
основоположник научного социализма* связан был узами самой тесной дружбы с
великим поэтом, певцом революции - Фердинандом Фрейлигратом"5. Далее Зиновьев
рассказывает о полемике, которая разгорелась между друзьями Маркса - Рервегом и
Фрейлигратом о месте поэта в социальном движении. Фрейлиграт в отличие от Маркса
и Рервега настаивал на свободе поэта от партийных догм. По словам Зиновьева,
Рервег отвечал на это:
"Поэт не может стоять по ту сторону добра и зла, в предстоящей революции он
должен быть по сю или по ту сторону баррикады, он должен иметь определенное
знамя. Выберите другое знамя, чем мое, это я пойму. Но - только выберете,
станьте определенно с нами или против нас", - таков был смысл ответа Гервега*,
который заканчивался нарочитым подчеркиванием того, что "мои лавры, это - лавры
партии"6. Сталин рядом с этим текстом поставил знак "нотабене".
Зиновьев отметил, что Маркс имел в виду не организацию, а "разумел партию в
великом историческом смысле слова", т.е. движение как таковое. Сталин выделил
слова Зиновьева о том, что следует различать революционера "по чувству" и
революционера "по разуму":
"Фрейлиграт после того, как примкнул к Марксу, остался революционером чувства,
меж тем, как Маркс явил миру исполинскую фигуру человека знания, человека науки,
человека, который соединил в себе пламенную страсть революционного борца, с
несокрушимой убежденностью прокладывающего новые пути реформатора ученого"7.
Зиновьев, пишет, что Маркс понял причину отступничества Фрейлиграта в том, что
поэт почувствовал на себе ненависть врагов социализма, тогда как ожидал по
отношению к себе, поэту и революционеру, всеобщую любовь и обожание. Маркс
внушал поэту: "И тем не менее, всякий поэт, чем бы он ни был, как человек,
нуждается в аплодисментах, в admiration (восхищении)"8.
Сам же Маркс в таком восхищении как будто не нуждался, так как привык к нападкам
врагов. Один из них, продолжает Зиновьев, некто Бетта, "...усиленно старался
облить грязью Маркса, изображая его "виртуозом ненависти"... Маркс обыкновенно с
презрением проходил мимо этого лая литературных шавок"9.
В следующих словах Маркса Сталин явно почувствовал перекличку с собственными
мыслями и поэтому отчеркнул их на полях:
"...Что до меня, то я привык отвечать за свою партию и видеть, как мое имя
забрасывают грязью за нее. Я привык постоянно видеть, как мои частные интересы
всегда страдают из-за интересов партии"10.
"Поэт остается верен своей старой точке зрения. Социалист чувства, он продолжает
считать определенность - узостью, практическую обстановку борьбы в данных
тяжелых условиях - жалкой прозой и грязью, о которую не стоит рук марать, партию
- "клеткой"11.
И все же главная причина ухода поэта из движения была та, что он в отличие от
Маркса и Рервега не хотел пылать ответной страстной ненавистью к врагам. Да, по
убеждениям он был революционером и коммунистом, но не рассудочным, как Рервег
или Сталин:
"Фрейлиграт был революционером из поэтической интуиции, революционером лишь
чувства, Маркс же - революционером из глубочайшего проникновения в историческое
развитие общества и государства. Их свела революция и взаимное уважение к
отваге, и твердость характера каждого из них. Когда же по всей линии победила
контрреволюция, - мало-помалу наступило отчуждение и вступило сильнее то, что их
всегда разъединяло. То, что постиг Маркс своим гениальным умом, того не мог
постичь Фрейлиграт своей поэтической фантазией..."12 Здесь Зиновьев
процитировал, а Сталин отметил итог, который подвел Меринг о соотношении чувства
и разума на примере взаимоотношений революционера-поэта и революционератеоретика,
так и не ставшего "практиком". Для нашего же героя, для Сталина, и
для меня поучителен сам факт - в начале двадцатого века крупнейшие политические
деятели революционного социалистического движения рассуждают о том, как
соотносятся "чувства" и "знания" (т.е. разум), а главное, какое место занимает в
нем "ненависть". Сталин явно уловил, что здесь, во взаимоотношениях поэта и
мыслителя, лежит нечто более глубокое, чем об этом сказано у Зиновьева. Недаром
он так упорно фиксируется на "чувстве", причем в особенности на чувстве
ненависти. В чем же тут дело?
Может быть, нам поможет это понять то, что немецкий христианский философ начала
ХХ века Макс Шелер, почитатель Ницше и Достоевского, назвал диковинным
французским словом "ресентимент"? Оно означает состояние души, противоположное
тому, которое передается французским же словом "сентимент", т.е. - чувствам
любви, душевного тепла, благородства, высокого порыва. "Ресентимент" - это
постоянное, но не осознаваемое воспроизведение в человеческой душе затаенных
чувств и эмоций злобы и ненависти. Как утверждает Шелер, ресентимент, "не
заключая в себе никаких конкретных враждебных намерений, питает своей кровью
всевозможные намерения такого рода"13. В ряду тех, кого Шелер считал особо
подверженным ресентименту, чуть ли не первыми стоят "социально ориентированные
священники". Он пишет, что их любовь к "сирым", "к нищим духом", к беднякам, к
угнетенным на самом деле "не что иное, как замаскированная ненависть,
вытесненная зависть, злоба и т.д. по отношению к противоположным явлениям -
"богатству", "силе", "жизненной энергии", "полноте счастья и бытия"14.
В связи с этим уместно напомнить, с каким сарказмом Сталин реагировал на идеи
Толстого и Достоевского о желательности встречного материального и духовного
движения богатого и бедного. И одновременно мы наблюдаем, как тщательно Сталин
фиксирует замечания Достоевского о ненависти и брезгливости к себе, о спонтанной
вражде к людям вообще, о зависти, о почти маниакальной способности распалять в
себе реальные и воображаемые обиды. Но это не значит, что человек
ресентиментного типа лишен понимания положительных ценностей. Совсем нет. Они,
эти подлинные, положительные ценности, как бы постоянно просвечивают сквозь
ресентимент. Так, по крайней мере, утверждает Макс Шелер. Как видим, Сталин
действительно не утратил способность умственно, в качестве интеллектуальной
физкультуры рассуждать о добре и зле, о любви, о душевных муках и т.д. Модель
Шелера не плохо подошла к подлинной душевной оболочке как Сталина-поэта, так и
Сталина-семинариста. Но это-то и настораживает. Разве не отыщется в душе каждого
человека темный уголок, где втайне цветет плесень ресентимента? Другое дело,
когда она захватывает не часть, а почти все пространство омертвевшей души, питая
своим гнилым ядом самый разум.
Здесь не место вдаваться в подробности того, все ли большевистские лидеры были
подвержены ресентименту, т.е. действовали из чувства ненависти, зависти и мести
к власть имущим, богатым и сильным мира сего, или же - из подлинного чувства
сострадания к угнетенным? Но то, что в Сталине, который воспитывался с юности
как будущий христианский священник, но переориентировался затем на мирские,
социальные проблемы революционера, чувство ресентимента было определяющим, не
вызывает никакого сомнения. Именно из него, из этого чувства можно безошибочно
вывести ту, с годами всевозрастающую ненависть, которая для своего
удовлетворения требовала все большее количество жертв. Обратим внимание и на то,
что самые страшные годы "сталинщины" падают на зрелые годы его жизни, когда ему
уже переваливает за пятьдесят. Обычно чувства человека к этим годам становятся
все более сбалансированными и сглаженными. Не то с человеком ресентиментного
типа. Поэтому-то на последние два десятилетия жизни приходится всевозрастающее
пламя его ненависти. Именно в эти годы он и становится тем "государственным
убийцей", каким его видел наяву Хрущев. У меня нет никаких сомнений, что в конце
жизни он не только предполагал планово, т.е. не спеша, "окончательно решить"
еврейский вопрос (а попутно и другие "национальные" проблемы), но и так же
планомерно, холодно и расчетливо вел дело к мировой ядерной войне, чтобы
окончательно решить вопрос с капитализмом и стать мировым владыкой. Ожидания
скорого всемирного финала "старого", капиталистического мира, неизбежность новой
и "последней" войны всеми способами поддерживались в народе. Светлана Аллилуева
вспоминала реплику близкого товарища ее братьев, которую он произнес в последний
год жизни отца: "Эх, сейчас бы самое время начать, чтобы отвоеваться, - пока жив
твой отец. Сейчас мы непобедимы!" Об этом жутко было подумать всерьез, - пишет
она, - но очевидно, такие настроения были и в правительстве"15. Во всех этих
замыслах Сталина не было ни грана безумия, во всяком случае, с медицинской,
клинической точки зрения. Из вполне обычного чувства зависти к богатым, впервые
зародившегося в его еще детской душе, из ущемленного национального достоинства,
в благоприятных условиях разгорелось пламя адской ненависти, пожравшее миллионы
людей. Не меньшее опустошение произвело заражение этой ненавистью не только
окружавших его соратников, но и нескольких поколений советских людей, страстно
занимавшихся взаимным уничтожением. Но все это совсем не мешало ему думать о
себе, как о новом спасителе человечества, во имя его возлагающем на невидимый
алтарь свою душу, разум и терзаемое болезнями тело. "Спаситель" - так на весь
мир кощунственно назвал его в своей книге Анри Барбюс. К концу жизни "Спаситель"
вряд ли уже помнил, что сам
...Закладка в соц.сетях
