Жанр: История
Тайная жизнь сталина. портрет на фоне его библиотеки и архива
...мое мыслителем и бывшим каторжником направление: не судите и не
осуждайте не потому, что истину знает только Бог, а потому, что "всяк перед
всеми виноват". Правда и то, что Христос выразил эту мысль иначе, совсем не как
формулу духовной круговой поруки. Запретив побивать камнями неверную жену и
посоветовав каждому поискать бревно в глазу своем, он поставил всех перед Богом
(а не перед людьми!) в равные условия. Сталин же перевел весь этот пассаж в
"мушкетерское": "Один за всех..." Здесь он демонстрирует достаточно примитивный,
прямо скажем - узкий умственный кругозор. Не помогло и почти законченное
церковное образование.
Зосима дал еще два практических совета остающемуся на земле иноку. С одним из
них Сталин был давно знаком, а с появлением в Кремле следовал ему постоянно. Тем
не менее Сталину, видимо, было приятно услышать такое поощрение из уст старца:
"Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: "я не исполнил что надо
было", то немедленно восстань и исполни"44. Конечно, старец имел в виду совсем
не ту деятельность, которой занимался вождь, любивший ночную жизнь. Он говорил о
терпении и терпимости, о готовности пострадать самому даже от врага и за врага.
Нет ничего удивительного в том, что кульминацией христианской проповеди в романе
стала мысль о запрете мщения врагам. И эту великую христианскую заповедь отметит
карандашом человек, уже тогда прославившийся необыкновенной мстительностью,
завистливостью и злопамятностью. Пусть он эту заповедь никогда не принимал
практически, но ведь отметил же:
"Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою,
даже до желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего чувства; тотчас
же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей"45.
Многое, очень многое понимал товарищ Сталин, занимаясь душевными разминками и
такими же гигиеническими процедурами поздно ночью на даче в Зубалове или
Кунцеве. В каждом человеке множество параллельных миров, которым никогда не
суждено пересечься.
"и) О аде и адском огне, "рассуждение мистическое".
Мы вместе с Достоевским и Сталиным подошли к кульминации проповеди монаха. О
каких редчайших для современного человека вещах, рассуждает в романе праведник
Зосима! Сталин буквально вцепился в этот текст, правда, чуть скорректировав
название. Слова "рассуждение мистическое" он карандашом взял в скобки. Любые
формы "мистики" и "поповщины" терпеть не мог Ленин, а за ним и все мыслившие
большевики. И для Сталина "мистика", "идеализм" были синонимами досужей и
вредной болтовни. Но то, что читал у Достоевского человек, всерьез готовившийся
до зрелого, двадцатилетнего возраста стать священником, т.е. попом, "болтовней"
назвать не мог. Отсюда кавычки, т.е. писатель, мол, выразился фигурально, а на
самом деле - рассуждение философское и вполне практическое. И здесь Сталин был
прав. Нет ничего мистического в том, что ад и рай были размещены писателем в
одной и той же бесконечной точке - в человеческой душе. Еще читая первые разделы
романа, Сталин уже там отметил рассуждения писателя об этих предметах.
Вспоминая об одном из поворотных эпизодов своей молодости, Зосима рассказал о
неком "таинственном посетителе", который признался ему в совершении давнего
убийства. Он убил из чувства мести женщину, которую любил, но которая отвергла
его. Эпизод "преступления и самонаказания" для Достоевского навязчивый, кочующий
из одного его великого произведения в другое. И признание в преступлении
происходит почти в одних и тех же словесных и ситуационных формах. Зосима
вспоминал:
"А он именно на головную боль жаловался.
Я... знаете ли вы... я... человека убил"46. (Отчеркнуто синим карандашом.)
Говорят, до войны Сталин много раз посещал оперу Мусоргского "Борис Годунов", а
после войны настоял, чтобы ее возобновили. Его якобы очень волновал эпизод
признания царя Бориса в убийстве царевича Дмитрия. Действительно ли его
возбуждала сцена видений "кровавых мальчиков", утверждать теперь невозможно. Еще
меньше есть прямых доказательств того, что Сталин лично, сам кого-то убил в
революционной молодости или в зрелые годы. Правда, есть одна любопытная
психологическая "зацепка". Все тот же дотошный немецкий журналист Эмиль Людвиг
задал Сталину витиеватый вопрос: "Прошу Вас извинить меня, если я Вам задам
вопрос, могущий Вам показаться странным. В Вашей биографии имеются моменты, так
сказать, "разбойных" выступлений. Интересовались ли Вы личностью Степана Разина?
Каково ваше отношение к нему, как "идейному разбойнику"?47 Сталин ушел от
прямого ответа, предпочитая порассуждать о Степане Разине. Но Людвиг наверняка
читал в эмигрантской литературе воспоминания кавказских земляков вождя о его
"подвигах" в революционном подполье. Однако прямых доказательств нет. Но то, что
Сталин при чтении вновь и вновь фиксируется на сценах признания в убийстве, на
сценах покаяния и душевных мук, факт, как видите, бесспорный. Еще любопытней его
фиксация на том эпизоде романа, где рассказчик дает оценку характера убийцы:
"...и, будучи характера сильного, почти забывал происшедшее; когда же вспоминал,
то старался не думать о нем вовсе"48.
Иначе говоря, по Достоевскому, человек с сильным характером способен волевым
актом, на время вытеснять из своего сознания, т.е. памяти, тяжкие эпизоды
собственной биографии. Иметь сильный характер - это значит уметь не думать о
них, даже если они навязчиво, т.е. непроизвольно, всплывают в памяти. Это не
совсем то, о чем говорит Фрейд, утверждающий, что забвение - это полное
вытеснение в подсознание травмирующих психику воспоминаний. На самом же деле,
как утверждает вся великая мировая художественная литература, ни один из
жизненных эпизодов не покидает навсегда сознание человеческой души, явно или
втайне поддерживая или подтачивая своими страстями разум и тело. На это,
собственно, и рассчитана теория покаяния, как способа жизненного очищения и
оздоровления, а для верующего - как единственного способа восхождения в "Царство
Божие". Если же психическая травма надежно вытеснена в подсознание, то
добровольное покаяние, т.е. осознание вины, невозможно. Тогда нужна помощь со
стороны - колдуна, священника, политработника, психолога, а чаще просто
душевного и родного человека. Другое дело, что, зная и помня о своей вине, мало
кто способен искренне раскаяться даже наедине с собой, а тем более публично.
Публичное покаяние есть глубоко травмирующий, опасный для личности акт,
напоминающий рискованную хирургическую операцию. Он всегда затрагивает не только
личностную, но и социальную сферы жизни, т.е. многих и многое не только в тебе,
но и вне тебя. Сталин это отлично знал из своей семинарской практики и потому,
как инквизитор, принуждал врагов публично каяться, что приводило к
саморазрушению. Недаром "таинственный посетитель" отца Зосимы признается:
"- Решимость моя три года рождалась, - отвечает мне, - а случай ваш дал ей
только толчок"49. (Синий карандаш.)
Его мучили вполне понятные сомнения в необходимости именно публичного покаяния.
То есть вопрос о том - так ли уж необходимо свою личную, внутридушевную,
психическую проблему выносить в социальную сферу. Если мучения совести уже есть
наказание, и даже, как утверждается, более серьезное, чем наказание по суду, то
чего же еще требовать?
"- Да нужно ли? - воскликнул ("таинственный посетитель". - Б.И.), - да надо ли?
Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от
болезни помер. А за кровь пролитую я мучениями был наказан. Да и не поверят мне
вовсе, никаким доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли?"50 В
ответ на вопрос Сталина: "да надо ли?", Зосима указует на Евангелие от Иоанна,
глава ХII, стих 24:
"Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то
останется одно, а если умрет, то принесет много плода"51. Сталин отметил и этот
стих.
Публично покаявшись, "таинственный посетитель" вскоре так же таинственно, но
закономерно с точки зрения Зосимы, и с облегченной душой, умирает. Его признания
таинственным образом никто не принимает всерьез, а потому он спасает свое
"доброе" имя и детей от позора. Таковы плоды всенародного покаяния
"таинственного посетителя".
Проблема "преступления и покаяния" все же каким-то боком касалась сталинской
души. В связи с этим вспоминается одно из постоянных требований публичного
раскаяния, которое он предъявлял "жестоковыйным" оппозиционерам. Он требовал их
"идейного разоружения" перед народом, партией, ЦК, перед вождем. Даже в этом он
как бы воспроизводил формы церковной жизни. Ему явно доставляло огромное
удовольствие, когда знаменитые партийно-государственные бонзы на судилищах
каялись в грехах, выворачивая из своего затравленного душевного нутра дикие
смеси из правды и небылиц. Вспоминается и иное: когда послевоенный Сталин
просмотрел вторую серию кинофильма Сергея Эйзенштейна "Иван Грозный", он
приказал ее уничтожить. Одной из главных претензий к режиссеру стала сцена
покаяния царя, с которым вождь, без сомнения, себя ассоциировал. По его
тогдашнему мнению, грозный царь не мог себя вести как интеллигент-неврастеник.
Но все это говорит об огромном грузе вины, с которым жил и умер нераскаявшийся
вождь.
Рай
Посетитель Зосимы интересен все же не тем, что он искренне раскаивается в
преступлении, а тем, как он фиксирует состояние своей души в пространстве
двуполюсного мира. Того самого, уже знакомого нам мира, где есть "плюс" (Бог,
добро, рай) и "минус" (Дьявол, зло, ад).
"Слушаю я это и думаю про себя (рассказывает Зосима. - Б.И.): "Это он наверно
хочет мне нечто открыть". "Рай, говорит, в каждом из нас затаен, вот он теперь и
во мне кроется, и хочу - завтра же настанет он для меня в самом деле и уже на
всю мою жизнь"52. (Подчеркнуто синим карандашом.)
Возможность достижения рая незаметно переносится Достоевским из мистической,
потусторонней, в практическую, земную область. Ведь если напрячься, а главное -
захотеть, то уже сейчас можно достичь рая личным самоусовершенствованием и тем
самым создать рай здесь, на земле. А далее рецепт прост: братолюбивая гармония,
общечеловеческая солидарность, коллективизм, равенство, советский лозунг:
"человек человеку друг, товарищ и брат". И этот рецепт "реакционного" писателя
Сталин берет на заметку, поскольку он мало чем отличается от декларируемых
рецептов якобинцев, народовольцев, социал-демократов, большевиков-коммунистов:
"Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернули на
другую дорогу"53. На верхнем поле листа по поводу всех этих замечательных мыслей
о земном рае Сталиным написано: "Самоусовершенствование?" Здесь в пору
задуматься каждому: у всех ли душа от рождения так тонко настроена, что сама,
без ошибок и тренировок, без испытания крайних чувств и страстей, а значит
проступков, с легкостью определяет, где плюс, а где минус? Пожалуй, и впрямь
предполагается абсолютная свобода в познании добра и зла, а с ней-то и
возможность самоусовершенствования. Но все ли свободно, т.е. по своей воле,
способны пойти этим путем, да и пойдут ли вообще? А если не пойдут? Зосима точно
знает, что многие, очень многие не пойдут по пути самоусовершенствования и
братолюбивого единения, а напротив, каждый постарается отъединиться один от
другого. Гордыня индивидуализма, которым особенно страдают богатые и
образованные безбожники, это путь к самоубийству. А для души, согласно
христианской доктрине, самоубийство предполагает безвозвратную дорогу в ад.
Предостерегающе звучит голос Зосимы:
"...а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное
самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в
совершенное уединение". Сбоку справа на полях Сталин прокомментировал: "Миллион
одиночек?"54. (Или "одиночеств?", окончание написано неразборчиво.)
Авторитет гениального писателя таинственным образом начинал работать в пользу
советского социализма, идеологии коллективизма и даже - сталинской
коллективизации сельского хозяйства. Сталину оставалось только согласно отмечать
те места в книге, которые пророчески предвещали коллективистский дух новой
социалистической эпохи:
"Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо непонимать, что истинное
обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей
целостности. Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному
уединению, и поймут все разом, как естественно отделились один от другого"55.
"Верующие бабы", или Спасенные
из ада
В философии Достоевского женская душа имеет бoльшую самостоятельность и
ценность, чем в этике Толстого. Женская душа лишь один из способов осуществления
человеческой души как таковой. Но в отличие от мужских душ, женская душа, даже
самая падшая и ущербная, находит у Достоевского большее сочувствие и
сострадание. Легче впадая в грех, она легче очищается от него. Даже если женщина
совершает у Достоевского смертный грех человекоубийства, он мотивирован не
низменными страстями и гордыней, а притеснениями со стороны убитого и
действительными страданиями женщины, вынужденной убить. Зосиме, как духовному
санитару и лекарю, легче исцелить больную женскую душу, поскольку она более
открыта и не склонна к тем осложнениям, которым подвержена душа мужская. Чудо
прилюдного душевного и физического исцеления, и даже исцеления разума,
демонстрирует старец в толпе "верующих баб". А мы помним, что греховная, т.е.
больная душа, затягивающая с собой в болезнь и тело, и разум - это душа
человека, при жизни погружающаяся в ад. Поэтому Зосима выступает не только в
роли наставника, лекаря и Учителя народа, но в чем-то и в роли Спасителя. Иисус
исцелял бесноватых; ту же способность демонстрирует Зосима. Пусть монах не
воскрешает мертвых, но и он как Иисус с легкостью избавляет от мук душу матери,
потерявшей ребенка. Как Спаситель, он отпускает смертные грехи кающейся убийце и
благословляет младенческую чистоту девочки Лизаветы. Этот фрагмент романа также
несет на себе следы сталинских размышлений.
Из толпы народа, собравшейся у крыльца кельи, выводят кликушу, т.е.
отечественную разновидность обуянной бесом женщины. Достоевский от своего лица
рассказывает о впечатлениях детства, когда ему часто приходилось видеть и
слышать таких кликуш. Он вспоминал о том, что существует мнение о притворстве
этих женщин или о сговоре между ними и корыстными церковниками.
"Но впоследствии я с удивлением узнал от специалистов-медиков, - замечает
Достоевский, - что тут никакого нет притворства, что это страшная женская
болезнь и, кажется, по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой
судьбе нашей сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ
слишком вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи
родов; кроме того, от безвыходного горя, от побоев и пр., чего иные женские
натуры выносить по общему примеру все-таки не могут"56.
Сталин на полях слева отчеркнул этот текст. Может быть, Сталину пришлось
наблюдать таких кликуш у себя в Гори или в Тифлисе в храме во время
богослужений? Хотя на Кавказе это явление встречается реже. Может быть, он
вспомнил, как уже не раз испытал на себе свирепость женской экзальтации, когда
его приветствовали народные массы? Кинохроники ХХ века сохранили многочисленные
кадры бьющихся в конвульсиях женских фигур, истеричных женских лиц, молодых и не
очень юных, приветствующих Гитлера, Муссолини, Сталина, Мао, "битлов",
проповедников разных мастей и других массовых символов мужественности. Но в
России кликушество не было всего лишь обычной формой временного массового
психоза женской части народа. Оно было, как справедливо поясняет Достоевский,
следствием тяжелейшего положения женщины в народной крестьянской среде. По сути,
это было своего рода бегство от действительности, т.е. подлинное помешательство,
приостановить которое, пусть на время, была способна вера в чудо.
"А потому и всегда происходило (и должно было происходить) в нервной и конечно
тоже психически больной женщине непременное как бы сотрясение всего организма ее
в момент преклонения пред дарами, сотрясение, вызванное ожиданием непременного
чуда исцеления и самою полною верой в то, что оно совершится. И оно свершалось
хотя бы только на одну минуту"57. Достоевский описывает, как после чуда
минутного исцеления окружающая толпа женщин впадает в буйный восторг уже по
отношению к целителю-чудотворцу.
Исцеление бесноватой - лишь начальная стадия спасения опущенных в ад душ.
Прозорливец тут же, походя, спасает от соблазна душегубства одну из матерей,
пожелавшую возвратить себе сына, долго не подававшего вестей, путем
кощунственного акта - выставив в храме свечку за упокой его души. Здесь же он
отпускает грех раскаивающейся убийце садиста-мужа и тем отворяет дверь из
темницы ада очередной больной женской душе. На эпизоде о кающейся убийце и
мотиве прощения Сталин опять задержался более внимательно:
"Она глядела молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться.
- Ты с чем, родненькая?
- Разреши мою душу, родимый, - тихо и не спеша промолвила она, стала на колени и
поклонилась ему в ноги.
- Согрешила, отец родной, греха боюсь"58.
В русском языке много слов и интонаций, передающих особо близкую степень сочувствования.
Из всех них слова "родненький", "родненькая" выражают наивысшую
степень близости, сочувствия и сострадания. Эти слова мне ни разу не встретились
ни в опубликованных произведениях Сталина, ни в его письмах, ни в архивных
документах, не вспоминают о них и мемуаристы. Может быть, мне не повезло, и
более внимательные исследователи со временем обнаружат их в лексике вождя. На
сегодняшний день широко известны такие наиболее человечные его слова: "братья и
сестры", "друзья мои". С ними он обратился в начале войны ко всему советскому
народу. Эмоционально потрясшие страну, они тоже были из того же, церковного
лексикона. Исследуя сталинское публицистическое наследие, Михаил Вайскопф
проследил контекст, в котором встречается обращение "братья и сестры" начиная с
двадцатых годов. Он пришел к выводу, что Сталин употреблял это "патристическое"
обращение, как правило, к тем, кто ниже всех стоял по рангу после: "товарищей",
"граждан" и т.д.59. Циник не тот, кто демонстративно и часто со страстью
переступает через моральные ценности и запреты, а тот, кто холодно и расчетливо
использует их в качестве подручных средств.
Помимо непосильной для многих борьбы с собственной неискренностью и брезгливой
ненавистью к самому себе, да и к другим, старец в соответствии с христианской
проповедью призывал особенно любить раскаивавшихся грешников. И эту заповедь
стареющий Иосиф, видимо соскучившийся по евангельскому слогу, подчеркнул в
книге. Три года женщина-убийца просит прощения у Бога, а страх посмертного
наказания все так же гложет ее: "- Ничего не бойся, никогда не бойся и не
тоскуй", - увещевает ее Зосима. "Только бы покаяние не оскудевало в тебе - и все
бог простит. Да и греха такого нет в мире и не может быть на всей земле,
которого бы не простил господь воистину кающемуся. Да и совершить не может,
совсем, такого греха великого человек, который бы истощил бесконечную божью
любовь. Али может быть такой грех, чтобы превысил божью любовь? О покаянии лишь
заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. Веруй, что бог тебя любит так,
как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем любит. А
об одном кающемся больше радости на небе, чем о десяти праведных, сказано
давно... Покойнику в сердце все прости, чем тебя оскорбил; примирись с ним
воистину. Коли каешься, так и любишь"60. Следует ли напоминать, что ни одному
публично или закулисно раскаявшемуся "врагу народа" Сталин не даровал ни
свободы, ни жизни, ни прощения. Сотни тысяч расстрелянных "врагов" до сих пор
"стоят" в фантастической очереди на публичную реабилитацию, т.е. посмертное
прощение по-нашенски, по-отечески. Но может быть, это он лично для себя не
исключал раскаяния в душе, пред лицом Бога? Может быть, читая Достоевского,
Толстого, евангельские тексты, он хотя бы в своем воображении иногда
"проигрывал" такой сценарий? На этот вопрос у меня нет пока ответа.
Проведя сеанс спасения грешниц, Зосима, по воле Достоевского, на миг расслабился
душой, пообщавшись с бескорыстной женщиной из народа, пришедшей взглянуть на
старца и передать через него лепту - шестьдесят жертвенных копеек: "- Спасибо,
милая, спасибо, добрая. Люблю тебя. Непременно исполню. Девочка на руках-то?
- Девочка, свет, Лизавета.
- Благослови господь вас обеих, и тебя и младенца Лизавету. Развеселила ты мое
сердце, мать. Прощайте, милые, прощайте, дорогие, любезные"61, - отметил Сталин
красным карандашом.
Ад
Местоположения ада, как и рая, там же - в душе человеческой. "Таинственный
посетитель" понял это еще в тот момент, когда расчетливо отводил от себя
подозрения в убийстве.
"Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг:
не побрезговал взять ее кошелек..."62 Сталин чуть заметно, походя, отметил этот
текст.
Мысль, что ад, как и рай, есть всего лишь крайние состояния души, Зосиме
очевидна. Наивысшее адское страдание, которое способна испытать живая душа, это
нелюбовь, точнее - невозможность любви. В том разделе проповеди, которую Зосима
озаглавил "ад и рай", он эту мысль обстоятельно разъяснил:
"Отцы и учители, мыслю: "что есть ад?" Рассуждаю так: "Страдание о том, что
нельзя уже более любить"63. Рукой Сталина, слева на полях: "т.е. разочарование,
неверие". Ну, здесь уж совсем упрощает "великий" философ и теоретик! Хотя в то
же время это зависит от того, как на его комментарий взглянуть. Может быть, он
хотел сказать - если он сам разочаровался и не верит больше в Бога, значит, и
его душа должна страдать и уже при жизни находиться как бы в аду? Ничего из
того, что мы знаем сейчас о Сталине, не говорит о жестоких душевных муках
совести, якобы поражавших его. Да и в романе Достоевского все намного глубже и
многозначительней. Зосима речет о том, что только раз дается человеку жизнь,
чтобы заявить: "я есмь и я люблю". Но если человек не поверил в бесценный дар
"деятельной любви", если его существо "взглянуло насмешливо и осталось
бесчувственным", то и отошедший от земли попадет в ад, но не в ад физический, а
духовный.
"Говорят о пламени адском материальном: не исследую тайне сию и страшусь, но
мыслю, что если б и был пламень материальный, то воистину обрадовались бы ему,
ибо, мечтаю так, в мучении материальном хоть на миг позабылось бы ими
страшнейшая сего мука духовная. Да и отнять у них эту муку духовную невозможно,
ибо мучение сие не внешнее, а внутри. А если б и возможно было отнять, то мыслю,
стали бы от того еще горше несчастными"64.
Отмечено на полях справа.
Сама по себе идея такого рода "виртуального" ада Сталину понятна, поскольку она
мало чем отличается от тех мук совести, которыми так или иначе, пусть мимолетно,
как прививкой от кори, но приходится переболеть любому на земле. Поэтому, пройдя
воспитание у праведников в духе "деятельной любви", и самые черствые души
обретут, наконец, рай, но в отраженном, неполноценном виде. А вот для гордых и
свирепых, "приобщившихся сатане и гордому духу его всецело", ад приготовлен на
веки вечные, не потому, что их на это осуждает милосердный Бог, а потому, что
они сами себя к аду приговаривают. Вот какими словами об этом говорит Зосима:
"Для этих ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо
сами прокляли себя, прокляв бога и жизнь. Злобою гордостью своею питаются, как
если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела
начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, бога, зовущего их,
проклинают. Бога живого без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не
было бога жизни, чтобы уничтожил себя бог, и все создание свое. И будут гореть в
огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти..."65
Вот такого-то как раз ада Сталин не боялся. Не только не страшился, а даже
предпочитал его, как одну из возможных форм существования. Намного больше
адского существования он боялся полного небытия, абсолютного ничто. Напомню, что
в книге Франса он именно эту мысль отметил:
"Есть люди, которые больше боятся небытия, чем ада"66.
Загубивший столько невинных душ, ставший причиной стольких смертей, он больше
всего боялся банальной смерти и согласен был на любые муки ада, лишь бы быть
вечно.
На этом рассуждения иеросхимонаха Зосимы заканчиваются. Заканчивается и роман,
действие которого прошло в городе "Скотопригоньевске" и его окрестностях, о чем
автор сообщил в первых частях своего повествования. Сталин запомнил эту
географическую ремарку и в самом конце аккуратно приписал: "город
Скотопригоньевск".
ВОЖДЬ ПРОТИВ ПИСАТЕЛЯ
С годами отношение Сталина к Достоевскому менялось. В разрозненных бумагах
Сталина, собранных с его стола во время заседаний Политбюро ЦК, есть любопытная
запись, сделанная его рукой зеленым карандашом:
"Памятники:
1) Чехову
2) Толстому
3) Достоевскому
Памятник
М. Горькому"67.
Даты нет, но перечень находится среди бумаг, относящихся к первой половине
двадцатых годов. Скорее всего, он сам проявлял инициативу и предлагал соорудить
в Москве памятники своим любимым писателям. Как известно, памятник Достоевскому
при жизни Сталина так и не был поставлен. Я думаю, что главной причиной была
сначала "сомнительная" репутация писателя, использовавшего православную лексику
и страдавшего откровенно демонстрируемыми грехами антисемитизма и
антисоциализма. Но и тогда книги Достоевского не входили в индекс запрещенных.
Думаю, что здесь значительную роль сыграла позиция Горького. До революции он был
одним из самых ярых публичных критиков творчества и политических пристрастий
Достоевского. Но после революции, особенно в начале тридцатых годов, он активно
выступал против замалчивания и запрещения творчества писателя. В
...Закладка в соц.сетях
