Жанр: История
Ричард львиное сердце
...авдан, ибо дело-то это славное. Я беру его на себя, о мой Господь! И не буду медлить с
исполнением его, не буду колебаться. Довольно: не слов требуешь Ты от меня! Дозволь
же мне идти и начать свое служение!
После того весьма благоговейно преклонив колена, подал знак епископу Турскому,
что сидел на престоле святилища, чтобы тот прикрепил крест ему на плечо. Владыка и
сделал. А после Ричарда он надел крест и на большинство присутствующих - на короля
Филиппа, на герцога Бургундского, Генриха, графа Шампанского, Бертрана, графа
Руссильона и Раймонда Тулузского, на многих епископов, а также на Джемса д'Авен,
Гальома де Бар и Евстахия, графа Сен-Поля, брата графини Жанны. Но граф Джон не
принял знака креста, также как не принял его Джеффри, побочный сын анжуйца. Мне
кажется, впоследствии они оба довели французского короля до ярости, указывая на то, что
Ричард присвоил-де себе первенствующее место в этом чудесном деле. И герцог
Бургундский тоже был не совсем-то доволен. Но все прочие знали, что именно ему,
королю Ричарду, кивнуло святое Распятие; и он сам это знал: и события подтвердили это.
В тот вечер, после ужина, король Ричард и король Филипп облобызались и перед
всеми пэрами поклялись в побратимстве на крестообразных рукоятях мечей своих. Не
стану отрицать великодушного порыва в этой политике властителей: таков он был, и
именно вызванный благородством короля Ричарда. В нем все еще горел восторг
избранного Богом борца; он был страшно возбужден; очи его пылали лихорадочным
огнем.
- Что, Филипп? - посмеивался он. - Теперь уж придется нам с тобой ехать по
морю, а ты ведь плохой моряк.
- Что ж, Ричард, это правда! - согласился король Филипп с довольно глупым
видом.
Король Ричард потрепал его по плечу.
- Возвышенность твоего желудка, мой Филипп, служит залогом мужества, -
заметил он. - Это поможет нам и в Палестине.
Тут-то и случилось, что король Филипп поцеловал короля Ричарда, а тот - его.
В тот день Ричард испытывал великий подъем духа, охваченный по горло
надеждами и жаждой приключений. Хотелось бы мне видеть мужчину или женщину,
которые могли бы отказать ему тогда хоть в чем-нибудь! В такие минуты он не стеснялся
в своих любовных порывах (не стану скрывать этого). Non omria possumus omnes - не
всякий все сможет. Кто думает, что Ричард должен был быть Галахадом Бескровным
Рыцарем, ибо Распятие отметило его, тот плохо знает, до чего крайняя отвага способна
распалить горячую кровь. То не был Ланселот, любивший направо и налево, а скорей
Тристан-однолюб. Надежда, гордость, сознание своей силы - все это кипело в нем. Быть
может, Жанна была тогда для него краше всех женщин в мире; быть может, в его налитых
кровью глазах она была румяной. Этим вечером он, среди полной залы, сжал ее в своих
объятиях так, что она порядочно-таки покраснела. Не то чтобы она отвергала его: кто бы
она была, если б так поступала? Но он тут же, осыпая ее десятками поцелуев, нежно
вопрошал:
- Жанночка! Хочешь ехать со мной в Англию? Или я должен оставить тебя сохнуть
здесь одну, о моя графиня Анжуйская?
У нее был бы на это всегда готовый ответ, если бы прорицание прокаженного не
подсказывало ей совсем другое. Тихим, убедительным голосом отвечала она:
- О, милый мой господин! Теперь я уж никогда не должна покидать тебя!
А сама как бы спрашивала: "Да разве это нужно?" Он все говорил, говорил ей
докучные любовные речи, чтоб только посмотреть, что на это скажет она. А она все время
стояла, прижавшись близко-близко к нему; он же держал ее лицо обеими руками так
тесно, как вино держится в чаше. И что бы, как бы он ни говорил ей, ласково ли
поглаживая ее, как любимое дитя, или сурово (в шутку, как говорят с любимой собачкой),
- на все сна отвечала кротко, упорно глядя на него и все соглашаясь с ним: "Да, Ричард!"
или "Нет, Ричард!" Он заметил это и проговорил:
- Люди зовут меня Да-Нет, дорогая моя девочка; и ты этому от них научилась. Но
предупреждаю тебя, Жанночка: этим вечером я в настроении "Да"; а посему да не будет
мне ни в чем отказа!
- Господин мой, никогда не отрекусь я от тебя! - ответила Жанна, алея, как роза.
И недаром: я впоследствии припомнил эти слова. В то время, как она произносила
их, она, наверно, молила Бога помочь ей солгать как можно лучше, подобно святому
Петру.
Признаюсь, хорошие дела, нечего сказать! Но если такому человеку, царю над
людьми, не дозволить поиграть со своей молодой женой, то уж и не знаю, кому еще? Вот
мой ответ королю Филиппу-Августу, который вертелся на стуле и злился на это невинное
представление. Что же касается Сен-Поля, который скрежетал зубами, для него у меня
нашелся бы ответ иного рода".
Я дал Мило полную волю, но мне надобно сказать вам еще кое-что такое, про что он
не знал ровно ничего. Ричард, несмотря на всю свою необузданность в этот вечер, уже
тогда был как бы другой человек; и Жанна не замедлила это заметить. Она, пожалуй, даже
слишком скоро подметила это своим умом, обостренным встревоженной совестью. Но в
тот вечер она видела, или ей показалось, что с Ричардом что-то творится.
До той минуты, когда на него кивнуло Распятие, у нею не было другой цели, как
только воздать ей должное, но с той минуты у него явилась иная цель. На следующий
день, когда он на заре оставил ее и до самого обеда просидел в совете, она окончательно в
этом убедилась.
После обеда, к которому он почти не прикоснулся, Ричард встал из-за стола и
посетил короля Филиппа. С ним вместе прошли туда легат и архиепископы; и он
оставался там до поздней ночи. День за днем проводил он все так же. Король
французский, герцог и их свиты вернулись в Париж. Затем явился на подмогу Гюй
Люзиньян, король (и в то же время не король) Иерусалимский. Ричард обещал ему
доставить утраченное, но не потому, чтобы тот был ему более по душе, чем маркиз
(который выдворил его), а потому, что его титул казался ему правильным. В сущности,
Ричард был рассудителен и уравновешен, как чашки весов; и в ту пору он правил
должность настоящего короля - воплощенного правосудия.
Во все это время великих деяний Жанна сидела, трепеща, у себя дома и как-то
странно чувствовала себя посреди своих женщин: графиня - и, собственно, не графиня,
королева по естественному своему положению, но страшащаяся быть королевой по
закону. А больше всего мучило ее одно страшное дело - быть женой убитого и его
убийцы! Да что ж ей делать? Она не смела продолжать разыгрывать роль супруги
избранника небес, а между тем, не смела его бросить, чтоб не попасть в руки его убийцы.
На который из этих двух рогов насадится ее бедное сердце? Она пыталась вызвать в нем
молитвы, пыталась орошать наболевшие глаза росой слез. Медленно, с отчаянными
усилиями, подставляла она грудь свою под нож.
Однажды ночью, когда он к ней пришел, она заставила себя заговорить. Он подошел
к ней, но она его отстранила с воплем:
- Ричард! О, Ричард, не тронь меня!
- Спаситель на Кресте! Это еще что такое?
- Не трогай, больше никогда меня не трогай! Но и не бросай меня никогда!
- О, моя бледная роза! О, Чудный Пояс!.. Она стояла перед ним вся белая, как ее
платье, преображенная, омраченная.
- Я больше не жена тебе, Ричард, и не жена ни для кого другого. Нет!.. Но я - твоя
рабыня, привязанная к тебе проклятием, отторгнутая от тебя твоим высоким призванием.
Ричард, я никогда не посмею тебя бросить, но и не смею быть к тебе близка, чтоб не
навлечь беды.
Нахмурившись, слушал ее Ричард. Он был сильно растроган, но все-таки обдумывал,
что она говорит.
- Беда? Какая беда, Жанна?
- Погибель предприятия, о мой Божий рыцарь! О, ты - избранник, помазанник
Божий, товарищ. Распятия, собеседник Иисуса Христа, посвященный герцог!
Она сверкала пламенем по мере того, как в душе ее пробуждались великие мысли.
- О, мой христианский король! Ведь я так мало прошу у тебя - только отступиться
от меня! Что могу я значить для тебя? Твоя невеста - девственная столица, святое место.
Что такое Жанна - жалкая вещь, которая переходит из рук в руки, чтобы досаждать
Небесам, служить помехой на пути ко Кресту? Брось меня, Ричард, отпусти меня!
Покончи со мной, о возлюбленный мой господин! - Она быстро подбежала к нему и
припала к его коленам. - Только не требуй, чтобы я отступилась от тебя... Нет, никогда я
не решусь на это!..
Свободно лились теперь ее слезы. С воплем поднял ее Ричард и прижал к себе; и,
рыдая, лежала она у него на груди, как покинутое дитя.
Он положил ее на постель, изнеможенную вынесенной борьбой. У нее не хватило
сил открыть глаза, но губы ее шевелились благодарностью за его заботы. Сначала она
металась головой по подушке, ища прохладного местечка, затем впала в тяжелый,
мучительный сон. Ричард сидел, не спуская с нее глаз, пока не рассвело, бодрствуя над ее
бессознательным лицом. Полагаю, не королевские думы одолевали его в эти минуты: но
еще раз он излил их на молодую женскую грудь, и вместе с ее трепетанием отдавался он
их приливам и отливам.
При приливе, поднятом ее великой мыслью, он видел ее полную вдохновения: она
стояла с пылающим факелом, освещая и указывая ему путь-дорогу. Терновый путь вел ко
Кресту: даже короли, помазанники Божий, раздирали себе на нем ноги. Если только он,
Ричард, понимал себя, насколько должен был понимать в такие минуты обнаженной
души, он должен был видеть, чему отдавалось его сердце. Ему одному предстояло вести
полки всего христианского мира, ибо никто другой не мог этого сделать. Было ли у него
какое другое чистое и упорное желание, кроме этого? Никакого! Добыть обратно Гроб
Господень, снова водрузить святой Крест, посадить короля-христианина на трон у
Голгофы, сдержать слово, данное самому Господу, кивавшему на него с высоты Распятия,
отплатить язычникам мечом за меч, наконец, держать в своей руке весь ратный мир, как
одно гигантское копье, и потрясать им, как он умел потрясать - о, всемогущий Боже! Да
разве все это не стоит жертвы его сердца? Да, его сердца, но и сердца Жанны...
Ее грудь то подымалась, то опускалась: и в нем замерли все чувства, кроме жалости.
Он видел, что она гибнет, как увядший, потоптанный, выброшенный цветок.
Это - разбой! Это он похитил ее насильно... Обеими руками обхватил он свое
колено и закачался из стороны в сторону. Вор, проклятый тать! Вознаградил ли ты се хоть
чем-нибудь? Нет еще! И Ричард застонал. Разве не должно ее короновать? Она умоляет,
чтоб не делали этого. Да, она этого не хочет: когда она молила об этом, вся ее душа
изливалась в рыданиях. Он не мог отказать ей в такой просьбе. Если Жанна не желает
взойти на престол - пусть будет так: на то он и король. Но та, другая ее просьба? "Не
тронь меня!" - говорила она... Ричард посмотрел на спящую. Грудь ее колыхалась и
подымала ее руку... О, Бог не помилует его самого, если он откажет ей в этой милости.
- Так и желание моей души Ты не исполни. Боже, если я не исполню ее желания!
- прошептал он, встал и поцеловал ее в лоб. Жанна открыла глаза и, не совсем еще
проснувшись, слабо улыбнулась.
Повторяю, не таков был человек Ричард, чтобы поддаваться женским прелестям.
Мило был прав: он был Тристан, а не Галахад или Ланселот. Желания его были холодны:
у него голова брала верх над сердцем; его редко что трогало и то лишь до известной
глубины. Насколько он мог любить женщину вообще, он любил Жанну; он смотрел на нее
очень нежно, любил в ней ее гордый, неприступный дух, ее благородство и трезвость. Он
видел также ее телесные совершенства, видел ее роскошную фигуру, ее дивный цвет лица.
Но, восторгаясь, гордясь всеми ее совершенствами, он все-таки словно ждал, чтобы к его
добыче протянул руку другой - и тогда-то в нем загоралась страсть владеть ею. В
политических видах, для целей, которые казались ему хороши, он мог бы жить с Жанной,
как брат с сестрой, но под одним условием - чтоб ни один мужчина не касался ее.
В настоящую минуту эта политика была настоятельна, эту цель одобрил Сам
Господь. Жанна со слезами умоляла. Христос взывал со Креста - и вот король Ричард
стал перед нею на колени и поцеловал женщину в лоб.
В то же утро, уходя от нее, он пошел к аббату Мило и покаялся ему в своих грехах.
Поисповедовавшись, он поднялся, чтобы привести в исполнение все, что ему еще
оставалось сделать на Западе, прежде чем состоится его венчание в Руане и в
Вестминстере.
Глава XV
ПОСЛЕДНИЙ ТЕНЦОН БЕРТРАНА ДЕ БОРНА
Мне хочется покончить с этой изворотливой лисой, с Бертраном де Борном, но такая
гончая, как я, должна сначала отбежать назад по старым следам, если хочет поразить зверя
в открытом поле. Поэтому попрошу читателя припомнить, что, когда Ричард бросил его,
полузадушеиного, на дворе его замка, и когда он настолько очнулся, что в нем желчь
опять зашевелилась, он тотчас же стал готовиться к долгому путешествию на юг. Ему
казалось, что в этой позорной истории с Элоизой французской достаточно оснований для
того, чтобы погубить графа Ричарда вернее, чем тот чуть не погубил его. Бертран
надеялся поднять против него восстание на юге и направился туда, жужжа сам, как муха
над навозом, который он сам же разметал. Прежде всего отправился он через Пиренеи в
Пампелуну. Было бы безумием рыться в мыслях человека, страдающего злобой: лучше уж
прямо относиться к нему, как к мусорной яме, которую следует жечь известью (или уж
пусть Бог потрудится) и с верой ожидать этого события.
Бертран ненавидел Ричарда анжуйца больше всего на свете не за то, что тот обидел
его, а за то, что он слишком пренебрегал им. Задетый Бертраном, Ричард попросту
отодрал его за уши и послал к черту со всеми его штуками; очевидно, он не считал его
достойным более важного наказания. Он считал его порочным негодяем, чудным поэтом,
невыгодным вассалом, дармоедом в государстве своего отца. Ричард знал, что Бертран
причинил ему безграничный вред, но не мог питать ненависти к такой поганой затычке.
Бертран же доходил до белого каления от мысли, что его презирает такой великий
человек. Наконец, ему показалось, что он может нанести ему значительный вред. Он мог
поссорить его с двумя королями, французским и английским, и побудить третьего
тревожить его с юга. Вот он и перебрался за горы и явился в Наварру.
Над ее кремнистыми кряжами и бесплодными полями властвовал король дон Санхо,
седьмой по счету; а двор его пребывал в Пампелуне. Он славился как мудрейший из
государей своего времени. Да таким и нужно было ему быть ввиду таких соседей, как
Сант-Яго на запале и Кастилия на юге. Их неугомонные короли, сидя, так сказать, на
одной скамье с доном Санхо, порядочно расшатывали его сиденье. Не успевал он нагреть
себе местечко, как его уже сталкивали на другое, более прохладное. Впереди он видел, на
самом солнцепеке, короля Филиппа французского, который был также точно ущемлен
между Англией и Бургундией. Филипп жаждал протянуть руки, так как не мог раздаться в
боках. Дон Санхо не имел поползновения любить Францию, но Англии он побаивался, и
еще как! Ох уж этот старый косматый лев, а особенно это отродье льва и парда - РичардЛеопард,
который слагал больше песен и мечом кончал больше споров, чем кто-либо
другой из государей во всем христианском мире!
Все это задавало немало загадок логике дона Санхо. По наружности это был
бледный раздражительный человек с тревожным взглядом и жиденькой бородкой,
которую он пощипывал в беспокойстве, насколько позволяли ее редкие волосенки.
Больше всего, после своих бесплодных земель, любил он менестрелей и врачей.
Аверроэс*. [Знаменитый арабский философ (1126-1193).] бывал у него при дворе так же
часто, как Гильом Кабестен* [Трубадур из Русильона, живший в описываемое время.] и
Пейр Видал* [Пейр Видал (1175-1215) - одни из замечательнейших провансальских
трубадуров.] Он знал Бертрана де Борна и даже любил его. Может быть, он был не
особенно ревностный, но зато уж, конечно, голодный христианин; а о королях ведь мир
судит не по их достоинствам, а по степени их нужд. Сказанного, надеюсь, довольно для
дона Санхо Премудрого.
В ту пору, когда граф Ричард повернулся спиной к Отафору, а Сен-Поль сломал себе
спину в Type, Бертран де Борн явился в Пампслуну с просьбой, чтоб его принял король
Наваррский.
Дон Санхо был рад его видеть.
- Ну, Бертран! - сказал он. - Ты мне расскажешь новости про поэтов и угостишь
пищей поэтов. Ведь здесь у нас только и разговору, что о тяжких долгах.
- Но, государь, что я вам могу сказать? - возразил Бертран. - Вся земля в огне;
лица у женщин исцарапаны; во все концы война мечет полымем.
- Мне грустно это слышать! - проговорил король Санхо. - Но, надеюсь, ты не
принес полымя с собой?
Бертран отрицательно покачал головой. Его утомляли перерывы: он жил, как в чаду
безумия; у него в ушах словно вечно барабанили.
- Государь! - промолвил он. - Началась новая ссора между графом Пуату,
Ричардом Да-Нет, и королем французским, и вот по какому поводу: граф отрекается от
мадам Элоизы.
- Чего же ради отрекается он от нее, Бертран? - вскричал дон Санхо, широко
раскрыв глаза.
- А того ради, государь, что он утверждает, будто старик-король, его отец, нанес
ему бесчестье. Граф говорит: мадам Элоиза годилась бы, мол, мне в мачехи, но отнюдь не
в жены.
- Deus! - воскликнул король. - Бертран, да разве это правда?
Бертран был подготовлен к этому вопросу. Его всегда предлагали ему, и он всегда
давал один и тот же ответ.
- Как правда то, что я христианин, государь. Евангелие не правдивей.
- Я верю весьма благочестиво в святое Евангелие, - отвечал дон Санхо, - что бы
ни говорили против этого какие-нибудь арабы. Но скажи, пожалуйста, неужели ж из-за
этого ты собираешься возжечь пламя войны в Наварре?
- О, я не зажигаю ничего, государь мой! - сказал Бертран, почесывая рукой за
кафтаном. - Но я советовал бы это сделать вам.
- Фью! - воскликнул король Санхо и всплеснул руками. - Но кого ради, кого
ради, Бертран? Бертран с яростью возразил:
- Ради поруганной Элоизы; ради ее брата, короля Филиппа, обманутого в своих
надеждах; ради короля английского, обиженного таким странным обвинением; ради его
сына, Джона, принца, полного надежд, Вениамина этого второго Израиля; ради королевы
Элеоноры английской, которой ваша милость приходится сродни.
- Deus! Ай, Deus! - вскричал Санхо, весь бледный от удивления. - Неужели все
эти престолы взялись за оружие и разожгли пламя войны против графа Ричарда?
- Так оно и есть, - сказал Бертран, а король Санхо нахмурился и заметил:
- Судите как хотите, а в этом мало рыцарского достоинства!
Затем он осведомился, где находится граф Пуату. Бертран приготовился и к этому
вопросу.
- Он мечется по своим землям, государь, как леопард, посаженный в клетку. Порой
он бросается в поход, нагоняет короля Франции или графа Анжу - и назад.
- А его отец, король, где он теперь? Надеюсь, далеко?
- А он, - сказал Бертран, - он в Нормандии со своим войском в погоне за головой
сына своего Ричарда.
- Такой великий человек как он! - воскликнул дон Санхо.
Бертран уж не мог сдержаться.
Велик он или нет, а расплачиваться и ему придется! Этого шельму, старого оленя,
гложет лихорадка.
Полагаю, недаром дон Санхо прозван был Премудрым. Во всяком случае, он
посидел несколько времени задумавшись, разглядывая человека, который стоял перед
ним, а затем спросил:
- А где король Филипп?
- Государь! - отвечал Бертран. - Он в граде Париже утешает даму Элоизу и
собирает свою казну, чтобы помочь графу Ричарду.
- А принц Джон?
- О, государь! У него есть друзья. Он выжидает. И вы ожидайте его вскорости.
Король Санхо нахмурил лоб до глубоких морщин и разрешил себе вырвать из
бороды один или два волоска.
- Мы подумаем, Бертран, - произнес он наконец. - Да, мы все обдумаем на наш
лад. Бог с тобой, Бертран. Пожалуйста, пойди и освежись!
С этими словами он отпустил Бертрана. Оставшись один, король зашагал,
нахмурившись, лишь изредка похлопывая себе по зубам гребеночкой. Он знал, что
Бертран недаром явился в Пампелуну. Ему необходимо было доискаться, на чей счет он
врет и на каком камушке правды (если таковой был) зиждется вся его сплетня. Ненавидит
ли поэт отца или сына? Не служит ли он принцу Джону? Но пока оставим все это в покое.
А эта история с Элоизой? Санхо думал, что, выдумана она или нет, но только не сам
Бертран ее сочинил. Как бы то ни было, король Филипп будет вести войну с королем
Генрихом, а не с его сыном: ведь, коли понадобится лес, дерево рубят у корня, а не по
ветвям. Насколько он мог поверить Бертрану, граф Пуату находится в своих владениях, а
король Генрих с ратью - в своих. Война между графом Пуату и королем Филиппом -
первая нелепость, а мир между графом и королем Генрихом - вторая. Дон Санхо верил
(ведь он верил в Бога), что король Генрих на краю гроба. Но больше всего он видел, что
если позорная история верна, то явится на сцену принц-жених. На всех сих основаниях,
Санхо порешил послать частное письмо к своей родственнице, королеве Элеоноре
английской. Он так и сделал, но написал ей совсем в другом духе, чем воображал себе
Бертран. Вот его письмо:
"Мадам (Сестра и Тетка)! Сегодняшний день принес мне частным образом
известие, которое отчасти печалит меня вместе с вами, отчасти же и радует, как
мудрого врача, который, прослышав про одного излюбленника смерти, знает, что у него
обретаются и ум и средства для его исцеления. Мадам! Положа руку на сердце, могу вас
удостоверить, что кровь моя кипит по важным и страшным причинам, которые привели
к распре между вашим высокопоставленным повелителем и дражайшим супругом во
Христе Иисусе, а моим господином, королем Генрихом английским (спаси его Бог!), и его
августейшим соседом, королем Франции. Но, мадам (сестра и тетка), мне, тем не менее,
отрадно сообщить Вам, что состояние вашего высокорожденного сына внушает мне не
меньшую тревогу. Как, мадам! Ужели такой горячий и необузданный юноша лишится
своего многообещающего брачного ложа? Ужели, лицом подобный Парису, своей судьбой
он уподобится Менелаю? Нежные совершенства царя Давида (праотца трубадуров) - и
позор мужа Вирсавии!* [Вирсавия - прекрасная супруга Хетита Урии. Она удостоилась
внимания царя-певца Давида. Она была матерью Соломона.] Вы видите, красноречие
пожирает меня. Да, мадам (сестра и тетка), горящий уголь ярости вашего сына
коснулся моих уст - и я, наконец, заговорил СВОИМ языком. Я вопрошаю сам себя, о
мадам моя! Почему девственницы всего христианства не восстанут и не предложат
обвить их непорочный стан его благородными руками? Сестра и тетка! Есть, по
крайней мере у нас, в Наварре, одна такая девица, которая восстанет. Я предлагаю вам
дочь мою Беранжеру, прозванную трубадурами Студеное Сердце (по причинам ее
целомудренного одиночества), дабы она растаяла под солнцем вашего сына. Сверх того я
предлагаю мои обширные владения Ольокастро, Цинговилас, Монте-Негро и Сьерру
Альбу до самой Агреды, а также в приданое шестьдесят тысяч марок византийского
золота, имеющих быть отсчитанными тремя епископами - двое по вашему назначению,
а третий по выбору нашего владыки и духовного отца папы. Сверх того, мадам (сестра и
тетка), я предлагаю Вам в дар преданность как брата и племянника, правую руку
согласия и поцелуй мира. Ежедневно молю Бога, дабы Он сохранил ваше высочество. -
При дворе нашем в Пампелуне и т. д. Припечатано частной печатью самого короля:
Sanchius Navarrensium Rex, Sapiens, Pater Patriae, Pius, Catholicus".
Покончив с этим делом и приняв меры к надежной отправке письма, король послал
за девицей, о которой шла речь, и, обняв ее одной рукой, прижал ее к своим коленам.
- Дитя мое! - проговорил он. - Тебе предстоит идти под венец с величайшим из
государей нынешнего света. Он - образец для всего рыцарства, зеркало мужской
красоты, наследник великого престола. Что ты на это скажешь?
Девушка опустила глаза, и только слабая тень румянца выступила у нее на щеках.
- Государь, я в руках твоих! - промолвила она, а дон Санхо крепко ее обнял.
- Нет, ты в объятиях моих, дорогое дитя мое! - уверял он дочь. - Твоим
повелителем будет король английский, герцог Нормандский и Аквитанский, граф
Анжуйский, граф Мэна и Пуату, владелец еще какого-то там острова в западном море, не
помню, как он называется. Вдобавок, Ричарду было предсказание (арабы мастера на это),
что он будет управлять такой обширной монархией, какой не видывал и Александр
Македонский, какая не снилась и могучему Карлу. Хорошо, дитя мое, приятно?
- О, какой великий властелин! - заметила Беранжера. - И будет великим
королем. Надеюсь послужить ему верой и правдой.
- Клянусь святым Яковом, послужишь! - вскричал счастливый Санхо. - Ступай,
дитя, читай свои молитвы. Наконец-то будет у тебя о чем молиться!
Беранжера была любимое единственное дитя, оставшееся в живых. То было дробное
созданье, слишком увешанное нарядами, чтобы двигаться свободно, холодное, как лед,
набожное, как девица-заключенница. Черты ее лица были мелки и правильны, как у
царевны сказок. Ум у нее был узкий, душа слабая для перенесения житейских
треволнений, которых, казалось, она не могла никогда знать. Иной раз, в своем парадном
одеянии, вся увешанная драгоценными камнями, с короной на голове, в прическе, в
кольцах, она казалась прямо-таки неподвижной богиней-куколкой над алтарем под
стеклянным колпаком. В таком виде она была красивее всего, особенно когда стояла с
неподвижно устремленным взглядом, с застывшей улыбкой, сияя над придворным
штатом, как недоступная яркая звезда на ясном ночном небе, подающая людям надежду
на безмятежность в небесах. Такою-то видел ее Бертран де Борн, когда его горячее
грешное сердце как-то присмирело, и он мог взглянуть на земное создание без желания
запятнать его. Частью любя, частью в насмешку, он тогда и назвал ее Студеное Сердце.
Несколько позднее (помните?) он дал Жанне прозвище Прелестный Вид. В те времена он
по всей Европе раздавал прозвища.
Такой, или почти такой, увидел он ее и теперь, в ту минуту, когда она шла от отца,
немного зарумянившаяся, но в общем она самая, великая мадамочка, Беранжера
Наваррская.
- Солн
...Закладка в соц.сетях
