Жанр: История
Ричард львиное сердце
...ой обет. Целый день, целую ночь темная лесная чаща
была оживлена его веселой песней: он пел почти все время, не переставая, с неиссякаемой
бодростью. А Жанна провела часть этого времени в часовне, скрестив руки на своей
прекрасной груди. Бог в ее сердце боролся с Богом на алтаре. Она не произносила молитв,
но, покидая часовню, отправила гонца за Жилем Герденом - за тем тупоносым рыцаремнормандцем,
который так глубоко ее любил, что ничего не говорил об этом.
Этот самый Герден, рыская по лесу, наткнулся на Гастона Беарнца, нарядного, как
цветущее дерево, и распевающего, словно какой-нибудь вдохновенный инструмент.
Заметив это удивительное видение, он потянул поводья и нахмурился. Такова
обыкновенная встреча нормандца. Гастон принял его как бы за часть общего вида этой
местности, мрачной, располагающей к унылым напевам.
- Добрый день, прекрасный господин! - произнес Жиль, а Гастон махнул рукой и
продолжал идти, распевая во все горло. Тогда Жиль, который спешил, попытался
проехать мимо, а Гастон сложил руки и промолвил:
- Ах ты, бык! Тут нет пропуска никому, кроме смельчаков.
- Прочь, попугай! - воскликнул Жиль и углубился в лес.
Только благодаря тому, что Гастон дал клятву, не было тогда пролито ни капли
крови, но он надеялся, что пустит ее в свое время. Оттого-то он заметил:
"Вон поехал покойник!" - и снова принялся за свои песни.
А Жанна, заслыша конский топот, выбежала навстречу всаднику. Лицо ее
вспыхнуло.
- Войдите, войдите! - сказала она и взяла его за руку.
Он последовал за ней с бьющимся сердцем, не смея и не зная, как вымолвить слово.
Жанна повела его в маленькую темную часовню.
- Жиль! Жиль! - воскликнула она, задыхаясь. - Жиль, любите ли вы меня?
Он как-то вдруг охрип в едва мог выговорить от схваток в горле.
- О Боже! - прошептал он задыхающимся голосом. - Боже, как я люблю вас,
Жанна!
И он двинулся вперед, заметив какое-то волнение в ее глазах. Но Жанна протянула
обе руки, отстраняя его.
- Нет, Жиль, нет еще! - грустно зазвучал ее голос. Сначала выслушайте меня. Я не
люблю вас, но мне страшно... Сюда придет... Вы должны быть подле меня, чтобы мне
помочь... Я отдаюсь вам, я буду вам принадлежать... Так надо... Другого нет исхода!
Она остановилась. И можно было расслышать, как бьется его сердце.
- Так отдавайся! - сказал хриплым голосом Жиль и схватил ее.
Она почувствовала, будто погрузилась в море огня, но стиснула зубы и терпела это
смертельное пламя. Бедный парень поцеловал ее только разок-другой, и не так крепко, как
анжуец. Но сладость зависит от степени возможности: Жиль все-таки делал первый шаг к
обладанию и удовлетворился этим. Затем рука об руку, оба, обладатель и обладаемая,
дрожа, стали перед мерцающей лампадой, озарявшей лик Сына Божия и начали ждать, что
случится дальше.
С полчаса спустя Жанна услышала долгие, ровные шаги, которые были ей хорошо
знакомы, и глубоко вздохнула. Вслед за тем и Жиль что-то услышал.
- Кто-то идет. Кто это? - прошептал он.
- Ричард Анжуйский. Теперь мне нужна ваша помощь.
- Вам нужно было меня, чтобы...
Жиль в простоте своего сердца думал, что его позвали убить графа. Но она скоро его
разубедила в этом.
- Убить Ричарда?.. Нет, Жиль: тебе не под стать убивать его.
Жанна отрывисто засмеялась, и это не особенно понравилось любящему ее человеку.
Жиль все-таки схватился за меч. Граф Пуату появился на пороге и увидел их рядом друг с
другом.
Только этого не доставало, чтобы разжечь тлевший в нем огонь. В нем проснулась
ярость тигра, прилив ревности, какой-то не совсем чистой гордости. Как вихрь, рванулся
он вперед, подхватил девушку на руки, поднял ее на воздух и заглушил ее вопль криком:
- Моя Жанна! Моя Жанна! Кто смеет?..
Жиль дотронулся до его плеча. Как молния обернулся к нему Ричард, крепко
обнимая Жанну. Быстро, отрывисто дышал он носом. Жиль подумал, что настал для него
смертный час, но попытался вполне воспользоваться им.
- Тебе чего, пес? - проворчал сухощавый Ричард.
- Пустите ее, сударь мой! - ответил тучный Жиль. - Она просватана мне.
- Сердце Господа! Это еще что такое?
Ричард откинул голову и посмотрел на соперника, как змея, выбирающая место,
куда ужалить.
- Это правда, девушка?
Жанна подняла голову с его плеча, где скрывалось ее лицо. Говорить она была не в
силах, а только кивнула головой.
- Так это правда? Ты помолвлена?
- Да, я помолвлена, господин мой. Пустите меня!
Он сразу выпустил ее из рук и поставил на ноги между собой и Герденом. Тот
двинулся вперед, чтоб взять ее снова за руку, но, взглянув на Ричарда, остановился. Граф
продолжал свои расспросы. Судя по наружности, он был спокоен, как снежное поле.
- От чьего имени ты просватана за этого рыцаря, Жанна? От имени твоего брата?
- Нет, сударь. Я сама дала обещание.
- Значит, я для тебя ничто?
Жанна зарыдала.
- О! О! - застонала она. - Вы для меня все, все на свете!
Он отвернулся от нее и, глубоко задумавшись, стоял перед алтарем, скрестив руки.
Жиль был настолько умен, что молчал. Жанна задыхалась. В сущности, Ричард был
тронут до глубины души и способен на всякую жертву, которая могла бы равняться ее
жертве. Ведь он должен был всегда и во всем быть впереди всех, даже в великодушии. Но
в ту минуту им управляло чувство лучшее, нежели тщеславие. Когда он повернул свое
спокойное, чистое лицо снова к Жанне, в нем не осталось ни тени анжуйца: все словно
вдруг спалилось в огне.
- Как имя этого рыцаря? - спросил он.
- Жиль де Герден, - отвечала Жанна.
- Ну, поди же сюда, де Герден! - воскликнул он. Жиль преклонил колени пред
сыном своего властелина. Жанна тоже была готова пасть перед ним на колени, но он
крепко держал ее за руку и не позволил бы этого.
- Ну, Жиль, слушай, что я тебе скажу! - начал Ричард. - Нет на свете ни дамы,
более благородной, чем эта, ни мужчины, который был бы более предан ей, чем я.
Сегодня я исполню ее волю, но как можно скорей, чтоб не поддаться дьяволу. Верный ли
ты человек, Жиль?
- Господин мой, стараюсь быть таким, - ответил Герден. - Отец ваш посвятил
меня в рыцари. Я же любил эту даму с той поры, как ей было еще только двенадцать лет.
- А состоятельный ты человек, друг мой?
- У нас хороший лен, сударь: мой отец держит его от Руанской церкви, а также от
церкви герцога. Я несу военную службу со своей сотней копьеносцев где случится, даже в
качестве дорожного стражника, если не представляется ничего лучшего.
- Если я отдам тебе Жанну, что ты дашь мне взамен?
- Мою признательность, мой добрый господин, мою преданность и долговечную
службу.
- Встань, Жиль! - произнес Ричард.
Жиль поцеловал его в колено и встал на ноги, а Ричард вложил в его руку ручку
Жанны и сам удержал их вместе в своей руке.
- Боже, помоги мне так, как я помогу тебе, Жиль, если из этого выйдет что-нибудь
дурное! - проговорил он резко.
Его слова как бы просвистели в воздухе, а Жиль посмотрел прямо ему в лицо.
Ричард смерил его взглядом и убедился, что Жиль - честный малый. Затем он поцеловал
Жанну в лоб и вышел, не оглядываясь назад. На опушке леса он нашел Гастона Беарнца,
который сосал свои пальцы.
- Проходил тут какой-то черный рыцарь с лицом, словно сырое мясо, и с такой
постылой хмуростью, какой я еще никогда не видел, - заметил юный весельчак. -
Полагаю, его уже нет в живых?
- Я дал ему нечто такое, что должно вылечить его от хмурости и послужить к
оправданию цвета его лица, - ответил граф. - Мало того, я дал ему возможность
обрести жизнь вечную.. О, Гастон! - вдруг воскликнул он. - Едем на юг! Там солнышко
светлыми пятнами ложится на дорогу, там благоухают апельсины... Едем на юг, дружище!
Мне чудится, что я сейчас беседовал с ангелом небесным. И теперь-то, когда я дал ей
крылья и она отлетела от меня, я начинаю познавать, как горячо я ее люблю! Скорей,
Гастон! Мы уедем на юг и там увидим Бертрана, и сложим еще много песен про добрых
женщин и про бедных мужчин.
- Черт побери! - воскликнул Гастон. - Я еду с вами, Ричард, потому что я тоже
бедный: два дня у меня во рту не было ни крошки.
Так выехали они из леса Сен-Поль-ля-Марш. Ричард принялся распевать про Жанну
Чудный Пояс. Никогда не любил он ее так, как теперь, потеряв возможность любить...
Глава V
КАК СОСТЯЗАЛИСЬ В ПЕНИИ БЕРТРАН ДЕ БОРН И ГРАФ РИЧАРД
И днем и ночью пел Ричард о Жанне. Он был вне себя от волнения, его поэтическое
настроение достигло высшей степени возбуждения. Вся местность принимала в его глазах
ее окраску, ее облик, ее прекрасный, благородный вид. Выпуклые холмы Вексена
напоминали ее перси; леса, облитые пылающим золотом, походили на ее рыжеватые
волосы; в тихих зеленоватых водах он читал тайну ее прекрасных глаз; в молочных
волнах октябрьского тумана виднелись ее спокойные брови. Ровный свет Босы, такой
благодетельный и вместе с тем строгий, был изображением ее души. Чудным поясом
охватывали Турень реки Вьенна и Луара: чудно опоясывалась Жанна, с ее девственной
лентой на пояснице, со щитом синего льда на сердце. Все дальше по дороге на юг, до
самого Тура, не прекращались хвалебные песни: Ричард был неутомим в своей погоне за
сравнениями. Но вот Пуатье, его родина, страна более знакомая! И по мере того, как
Ричард взбирался по серым вершинам Монтагрье и уже виднелась цель странствия, он
превращался в ученого толкователя старины: он изъяснял свои былые восторги.
- Гастон! Не вздумай уверять меня, что моя Жанна была мне неверна, - объявил
он. - Никогда она не принадлежала мне так всецело, как в ту минуту, когда отдалась
другому, никогда не любила меня горячее! Такова сила, дарованная женщинам, что они
управляют вселенной. Это - сила Сына Божия, который Сам принес Себя на заклание и
сделал нас Своими палачами из любви к нам. Я исполню свою долю: обвенчаюсь с этой
французской девицей, и среди пыла страсти она не угадает никогда, что, в сущности, в
моих объятиях будет Жанна. - Глаза его наполнились слезами. - Мы с ней будем
венчаны на небесах, - прибавил он, вздыхая.
- Deus! - воскликнул тут Гастон. - Но, Ричард, такие браки могут прийтись по
вкусу скорее небесам, чем людям. Человек - животное чувственное.
- Но в нем есть и душа, - возразил Ричард. - Только она так глубоко запрятана,
что до нее могут добраться лишь тонкие девичьи пальцы. И, чувствуя это прикосновение,
человек сознает, что в нем душа еще жива. Оставьте меня наедине с самим собой: я не
весь еще погряз, не весь предан дьяволу! Я исполню свою обязанность, женюсь на этой
французской девице, а любить буду, пока жив, мою золотую Жанну!
- В вас говорят зараз и король и поэт, - заметил Гастон. И он верил этому.
Уже смеркалось, когда они прибыли в Отафор, скалистый замок на границах
Перигора, принадлежавший Бертрану де Борну.
По наружному своему виду, да и на самом деле, это был разбойничий вертеп, хотя
расположился в нем поэт. Его стены были просто продолжением обрывов, над которыми
стоял замок, а его башни уходили в небо, как горные вершины, только поострее. Здание
возвышалось над двумя водопадами. Доступ к нему был липа с одной стороны, и то
только по скале. Оттуда далеко, на много лье, виднелись дороги через долины и усеянные
утесами покатости холмов. Задолго перед тем, как Ричард появился у ворот, владельца
Отафора предупредили о его приближении, и он уже успел поглядеть украдкой со своих
высот на своего сюзерена, подымавшегося в гору.
- Вороны попробуют Ричарда прежде, чем он успеет заклевать меня, - проговорил
Бертран де Борн и приказал поднять мост и опустить решетки. И замок Отафор предстал
перед вновь прибывшими во всей своей наготе.
Гастон засмеялся.
- Вот аквитанское гостеприимство - гостеприимство твоего герцогства, Ричард!
- Клянусь головой! - воскликнул граф. - Если я вообще сегодня буду спать в
подзвездном мире, то просплю эту ночь в замке Отафор. Но, послушай, как я приворожу
этого крамольника.
И Ричард крикнул во все горло:
- Эй, Бертран! Сойди-ка вниз, человече!
Окрестные холмы вторили его крику. Галки кругом вились под башенками. Вдруг
появился человек и заглянул в решетку. Ричард узнал его.
- Это ты, наконец, Бертран? - крикнул он. Ответа не было, но слышно было, как
соглядатай тяжело дышал у своей дыры.
- Вылезай из своего подземелья, рыжая лиса! - заворчал на него Ричард. -
Покажи холмам свою печальную морду, посопи тут, под открытым небом. Я отогнал
бичом всех собак: отца моего здесь нет! Неужели ты захочешь уморить с голоду своего
сюзерена?
В ответ отодвинулись засовы, с громом спустился подъемный мост, и вышел
Бертран де Борн. То был человек красивый, сильный, беспокойный, с возмущенным
красным лицом, с сердитым взглядом, с обстриженными волосами и бородой, слишком
тучный для своего платья, человек-огонь, порыв, ярость. При виде этого неугомонного
ругателя, этого извивающегося хитреца, Ричард откинул назад голову и рассмеялся
долгим громким смехом.
- О, ты, творец твоих собственных тревог и удушливых сновидений! Скажи, какое
зло могу я причинить тебе? Ни десятой доли твоей пустыни! Иди же прямо сюда, мастер
Бертран, и прими то, что я тебе дам.
- Клянусь Богом, господин мой Ричард! - начал тот, страшно оробев. Но так как
господин ждал, то он вышел, наконец, бочком, а Ричард соскочил с коня, взял хозяина
дома за плечи, потряс его хорошенько и поцеловал в обе щеки.
- О, ты, злокозненный, красный разбойник, певец мыслей Господних! Клянусь, я
люблю тебя, несмотря на все это, хоть, собственно, я поступил бы лучше, если б свернул
тебе шею. Ну, а пока дай нам поесть, попить и поспать в чистой постели, потому что без
всех этих удобств Гастон - погибший человек! Потом мы с тобой примемся распевать
песни.
- Войдите, войдите, Ричард! - отозвался Бертран де Борн.
День или два Ричард блаженствовал в золотом спокойствии и носился со своей
любимой мечтой, поглощенный думами о Жанне, он ужасался только, что ему придется
делить ее с другим. Впоследствии он частенько вспоминал про это время: оно занимало в
душе его такое место, вызывало такое настроение, которого не могли превзойти даже
минуты самой дикой страсти. Горный воздух, тихий, но животворно обвевающий;
высокие горы, дремлющие на солнце; птицы, порхающие в небе, - все вливало в его
душу тот мир, которого он надеялся достигнуть теперь, когда ему удалось совладать со
своими низшими страстями. "Теперь, - думалось ему, - я смогу постигнуть ту силу,
которую любовь заимствует у Бога и разделяет его с посланцами, ангелами, - это вечное
пламя, острое, крепкое".
И вот, однажды, был ясный-ясный день, невероятный для северянина. Воздух был
так мягок, нежно лучист, полон истомы и тих, как летний полдень. После обеда Ричард
сидел на дворе с Бертраном под лимонными деревьями, близ источника. Над ними
вздымались древние белые стены, по которым важно расхаживали голуби, а еще выше
виднелся кусочек лазури. Граф принялся говорить о своих делах, о том, что он уже сделал
и что собирался сделать.
Бертран был завистливая душа. Вы скоро услышите, что говорит о нем аббат Мило,
который больше всех имеет право на это. Он завидовал Ричарду во всем - завидовал его
красоте, его стройной изящной фигуре, его острому, как меч, уму, его прошлым подвигам
и настоящему довольству. Бертран, собственно, не знал, чем именно был так доволен
Ричард, хотя письмо Сен-Поля отчасти его предупредило, но он был уверен, что найдется,
чем расстроить Ричарда.
"Фу ты! Он точно сочный апельсин, - рассуждал Бертран сам с собой. - Но я
сумею выжать его досуха".
Если Бертран лелеял в себе одну мысль, то Ричард, в свою очередь, лелеял другую и
каждую ночь уносил ее с собой, на сон грядущий. Поэтому теперь, когда Ричард говорил с
Бертраном о Жанне, тот не сказал ни слова, выжидая удобной минуты. Но как только он
дошел до мадам Элоизы и до своего долга (эта мысль, собственно, придавала всему
окраску), Бертран сделал гримасу.
- Ах ты, плут! - проговорил Ричард, напуская на себя грубость. - Чего ты
делаешь мне рожи?
Бертран завертелся, как крышка на кипящем котелке, и вдруг послал мальчика за
своей скрипкой. Он вырвал ее из рук посланца и принялся перебирать струны, все время
злобно осклабляясь.
- Ну-ка затянем тенцон* [Стихотворение, написанное на заданную тему для
состязания.], мой прекрасный государь! - воскликнул он. - Устроим тенцон между
нами!
- Ладно, ладно. Будь по-твоему, - ответил Ричард. - Я спою о тихом дне, о
прелести истинной любви.
- Согласен, - отозвался тот. - А я воспою горечь обманчивой любви. Берите лад:
вы ведь принц крови.
Ричард взялся за скрипку и, не зная еще, о чем петь, коснулся нескольких струн.
Великая нежность объяла его сердце. Он увидел, как Долг и он сам идут рука об руку по
длинному пути ночной порой. Две яркие звезды освещают дорогу: это - очи Жанны...
Один или два часовых тихонько пробрались в верхнюю галерею, наклонилися над
перилами и прислушивались: соперники были оба сильные певцы.
Ричард запел про зеленоокую Жанну с чудным золотистым поясом, с волосами
червонного золота. Он пел романс: "Li dons consire, quern don'Amors soven..." По нашему
это будет так:
"Нежные мысли, что внушает порой любовь, словно сотканы из шелка и золота:
такова и моя песня. В ней есть красный глухой стон: это - от сердца. Есть тонкий,
голубой: этот - от всего девственного в моей душе. Есть золотой, долгий, королевский
стон. Есть тут и стон чистый, как хрусталь, холодный, как лунный свет: это - стон
Жанны".
Весь дрожа, Бертран выхватил у него из рук скрипку:
- Мой черед петь, Ричард! Мой черед!.. О, не люби меня больше! Cantar d'Amors
non voilh, - начал он.
"Твои струны скоробились: уж не звучать им стройно! Ведь и любовь скоробит
любую песню. Чернеет от нее сердце человека, гложет она душу его. В четырнадцать лет
девушка начинает ходить вразвалку, и, глядь, уж короли хрюкают, как кабанье! Цап!
Любовь, это - оковы из раскаленного железа, и моя песнь будет жгуча, как это железо,
как веленье Жанны. Скажи же, петь ли мне? Ведь крик любви, это - стон человека,
который тащится по своему пути с прободенным боком, цвет его - сухо-красный, как
запекшаяся кровь. Услышат его люди - и заноет у них все нутро: так он трепещет и
пронизывает насквозь! Ведь он вещает только одно - горе да позор".
Бертран не понимал своего противника: он воображал одурманить его таким чадом.
Но Ричард опять взялся за скрипку:
- Бертран! Ясно: ты задет за живое, у тебя прободенный бок. Но спроси у своих
зудящих пальцев, кто ранил тебя? Сух ты, Бертран, ибо корыто твое сухо, мякина дерет
твой рот, но нет тебе другой еды. Конечно, это коробит уши твоих слушателей: ведь стон,
человече, идет из твоего пустого желудка! А я вот опять запою и расскажу тебе про даму с
чудным поясом из чистого золота. Под этим поясом бьется пламенеющее сердце, а дух ее
- словно сизый дымок, который вылетает, правда, из огня, но взвивается вверх, к
небесам. Согретый этим пламенем, я устремляюсь к небесам, как этот дымок, и там,
посреди звезд, почиваю с Жанной.
Челюсть Бертрана проворно задвигалась, словно он пережевывал свой язык.
- А, так вот ты как, Ричард? Погоди ж, вот я тебя дойму!
И скрипка его завизжала:
"Что, если я стану вить веревку наоборот и дам тебе такой толчок, что ты
заковыляешь у меня на пути скорби? Что, если в обмен за мой больной желудок, я дам
тебе больное сердце? Если мои пальцы прободают мне бок, то у тебя найдутся когти еще
пораздирательнее. Остерегайся, Ричард, когтей льва: они рвут на части не тело, а честь, и
причиняют боль сильнее всякого ножа. Боль? Да, пред тобой царь болестей! Побори его
- и тогда смело смотри в лицо горю и позору!"
Очевидно, он знал больше, чем говорил. Его странное волнение, его напряжение,
вызвавшее пот, заставили Ричарда нахмурить брови. Он медленно протянул руку за
скрипкой; и его холодный взгляд не отрывался от Бертрана все время, пока пел он ему,
своему врагу, и судил его своей песнью. Он изменил лад.
"Лев - царь зверей, а я - сын его! В Анжу мы не задираем друг друга, пока не
показывается с юга Шакал, который, рыча, суется между нами. Как только мы завидим это
нечистое животное, один из нас говорит: "Фи, неужели это твой друг?" А другой: "Как ты
смеешь так говорить!" Вот и польется кровь, и Шакалу пожива. Но теперь не пора лизать
кровь: нынче ставка в борьбе - Белая Лань, вскормленная французскими лилиями.
Теперь она в тихой пристани: она разделит ложе Леопарда, а Лев мирно будет властвовать
над лесами, ибо вокруг него царствует мир. А над нами будет сиять звездой Жанна,
словно осенняя луна над безлиственным лесом".* [Здесь Лев означает французского
короля. Шакал - южных мятежных вассалов, а Белая Лань - дочь французского короля.]
- Слушай, Ричард! Я скажу еще яснее, - процедил Бертран, стискивая зубы.
Завладев скрипкой, он взял на ней только одну ноту, но так резко, что струна
лопнула. Он швырнул скрипку прочь и продолжал без нее, облокотившись на колени и
вытянув голову вперед, словно ему хотелось удобнее выплевывать слова.
Вот в чем жало песни: Белая Лань - клятвопреступница. Пристань? Лань слишком
долго там оставалась: она искалечена, она растерзана. Не прикасайся к добыче льва,
леопард! Ты слишком поздно вышел на охоту: тут ничего тебе, кроме горя и позора!
Больше не протянулась за скрипкой рука Ричарда. Его рот раскрылся, румянец
сбежал с его лица. Словно окаменев, прямо, неподвижно сидел он, уставившись глазами в
певца, а Бертран все осклаблялся, закусывая губу, и, весь передергиваясь, наблюдал за
ним.
- Ну, скажи мне всю правду! - крикнул Ричард глухим, старческим голосом.
- Это правда, как Бог свят, - ответил Бертран де Борн.
Граф поднял голову вверх, как собака, когда она лает на луну. Раздался хохот - не
веселый, даже не скрывающий печаль, а самый злой, насмешливый, душу раздирающий
хохот. Один из часовых толкнул товарища локтем, но тот отмахнулся. Ричард протянул
свои длинные, сжатые в кулаки руки к безмолвному небу.
- Преклонял ли я колена пред успехом? - закричал он. - Склонял ли я когда
голову? О, милосердный Повелитель! О, Судия Израилев! О, Отец царствующих! Услышь
же притчу о блудном сыне! Отец, я согрешил перед Небом и Тобой, я не достоин больше
называться Твоим сыном! О, обжора! О, блудливый пес!
- Клянусь светом Евангелия, граф Ричард, то, что я пел, чистая правда! - сказал
Бертран, все же осклабляясь и тоже кусая себе ногти.
Его голос остановил Ричарда. Он обернулся, сверкнув на него глазами.
- Эх ты, школьный рифмоплет! В этом единственная твоя заслуга, да и та не вполне
тебе принадлежит. Твои шутки - вздор, твой трагизм - кошачье мяуканье, но твои
новости, приятель, - слишком богатый материал для твоего горла, этого стока нечистот!
Трагизм?! Нет, похуже: комизм!.. О, небо! Ну, слушай же теперь!..
И, в горьком сознании позора, он начал изображать пальцами:
- Вот тут двое: отец - по воле самого Господа Бога - и сын - по воле своего
отца. И молвит отец:
"Сынок! Ты - потомок королей. Возьми себе в жены эту женщину, она - тоже
царской крови. Возьми, ибо я в ней больше не нуждаюсь". И вот тихонько вылезает
изнутри шатра белая тряпица; заметь, откуда она появилась! Сын преклоняет перед ней
колени. - "Согласна ли ты взять в мужья моего сына?" - говорит отец. - "Да, душа
моя!" - отвечает она. - "Смотри, он все равно что мой портрет", - говорит отец. -
"Все же лучше, чем ничего", - говорит она... Милостивый отец, коленопреклоненный
сын, сговорчивая дама! Соглашение состоялось и - конец делу!
И Ричард снова захохотал, закинув голову и глядя в сизо-серое лицо неба. Затем он
вдруг, как молния, сорвался с места и схватил Бертрана за горло. Тот повалился навзничь
с подавленным криком, а Ричард пришпилил его к земле.
- Бертран! Лающий пес! - проскрипел он, - Паршивая собака в моей своре! Если
твое рычанье - правда, ты оказал мне и всем моим такую услугу, какой и не
подозреваешь. А мне нетрудно сделаться первым богачом во всем христианском мире. Ну,
ленивый трус, ты ведь дал мне свободу! И Ричард вскинул вверх ликующими глазами,
бросая свою работу над горлом собеседника.
- Да нет же, нет, Бертран, это неправда! - кричал он, тряся его, как крысу. - Но
если это неправда, я вернусь, Бертран! Вернусь - и вырву твою лживую горловину из ее
помещения, а твоим гнилым сердцем накормлю перигорское воронье!
На губах у Бертрана показалась пена, но Ричард не давал ему пощады.
- Да, коли так, - продолжал он, скрежеща зубами, - я намерен покончить с
тобой! Если б только мне не нужно было еще кой-чего от тебя добиться, мне кажется, я
тут же и прикончил бы тебя. Но скажи: откуда у тебя эти новости? Говори сейчас: не то
мигом очутишься в аду!
Ричарду пришлось дать Бертрану немного приподняться, чтобы добиться ответа, что
эти сведения он получил от графа де Сен-Поля. Нужды нет, что это была неправда: при
упоминании этого имени в голове у Ричарда помутилось. Весьма смахивало на то, что это
было дело Сен-Поля: ему был прямой расчет.
Но на том же основании Сен-Поль мог оказаться и лжецом. Ричард видел ясно, что,
во всяком случае, ему необходимо разыскать Сен-Поля сейчас же.
- На коня! На коня, Гастон! - закричал он на весь двор.
На поднятый им гвалт, который одинаково мог предвещать и убийство, и пожар, и
разбой или же грех против святого Духа, сбежалась целая толпа челядинцев.
- На коня, Беарнец, на коня! Где, черт его подери, может быть этот Гастон?
В тот день в Отафоре бес анжуйский, очевидно, сорвался с цепи.
Гастон осторожно явился после всех, поглаживая рукой свою бороду, и увидел, что
Бертран де Борн лежит беспомощно под лимонным кустом, у самой стены. Ричард, вне
себя, принялся распространяться о случившемся, это его отрезвило. Между тем как Гастон
выводил свои заключения, Ричард, вместо того, чтобы его слушать, тоже сам про себя
делал выводы.
- Дорогой господин мой, Ричард! - рассудительно говорил Гастон. - И странно и
жалости достойно, что вы до сих пор еще не знаете Бертрана: это показывает, что у вас не
хватает смекалки. По-видимому, его назначение - быть колючим шипом в анжуйском
ложе из роз. Ну что он делает с тех пор,
...Закладка в соц.сетях
