Жанр: История
Дворянские поросята
...я,
как точно из-под земли появляются одиночки и даже небольшие группы монгол, которые
держатся на безопасном для них расстоянии и смотрят на вас молча. Они, оставаясь
невидимыми, наблюдают за всем, что совершается на их земле, и с такой же быстротой
эта весть о случившемся передается от юрты до юрты, от поселения до поселения, от
уртона до уртона... И вы можете быть уверены, что не зависимо от того, где будет ваша
следующая остановка, там вас тоже встретят зрители-монголы. Мы, русские, называли это
- монгольский телеграф. Очевидно, он работал вовсю теперь, во время нашего движения.
Насколько хватал глаз, с обеих сторон дороги, от самого горизонта были видны
скачущие наперерез нашему автомобилю монголы. Те, которые успевали опередить нас,
бросались на землю и лежали распростертыми, пока Хутухта не проносился мимо. Один
из этих скачущих пилигримов пытался даже состязаться в скорости с нами. Чтобы
подбодрить его, я сбавил скорость. Скосив глаза, я видел вначале небольшую с раздутыми
докрасна ноздрями голову лошади и изумительно быстрые выбрасывания ее передних ног.
Я еще замедлил ход, она продвинулась вперед; мохнатая, казалось она вся вытянулась в
беге, бросая комки земли из-под копыт и неся на себе довольно крупного, в красном
халате, с непокрытой стриженой головой ламу. Он стоял на стременах вполоборота,
лицом в сторону мчавшегося автомобиля.
Дав ему возможность взглянуть на Гегена, я увеличил скорость и под довольно
оживленные победоносные восклицания - "Бохко арат, бохко!" моих пассажиров, мы
оставили ламу в облаке пыли далеко позади.
На ночь мы остановились среди гор в долине. Вдоль реки были видны белые юрты.
Одна из них была на деревянном помосте и украшена разноцветными лентами. К ней-то я
и подкатил своего божественного пассажира - Хутухту.
В центре юрты, отведенной мне, уже горел костер, на котором в котле варилось мясо.
Лама и молодой послушник накормили меня ужином, состоявшим из баранины с рисом.
Тут же был высушенный на солнце овечий и козий сыр. Все это я запивал зеленым чаем с
молоком яка и закончил урюком и убенами.
После моей голодовки на крыше, этот обильный ужин просто "распростер" меня на
войлочной подстилке. Я закрыл усталые глаза. Пахло войлоком, лошадиным потом и чемто
копченым, но поверх этих запахов - и побеждая их - через открытый полог юрты
плыл ночной, слегка дурманящий аромат полевых цветов и трав... Это последнее меня и
усыпило...
Я проснулся с восходом солнца, вышел из юрты и... остолбенел. Вся долина была покрыта
юртами и монголами.
Мне представилось словно я очутился в стане древнего Чингиз-хана, с той только
разницей, что здесь не было ни воинов, ни оружия, ни диких криков и насилия.
Я шел точно во сне, среди белоснежных юрт, которые, как круглые шапки гигантских
грибов, усеяли зелень долины, и среди них колоритные группы мирных, дружественных и
набожных монгол. Они, спешившись, сидели на корточках, сняв свои остроконечные
шапки, курили свои длинные трубки и внимательно слушали наставления ламы. Он,
увидев меня, понес навстречу мне свои, вытянутые вперед ладонями кверху, руки на
которые я положил свои. Затем мы обменялись табакерками и, сделав вид, что "понюшка
табака" - свершилась, вернули их друг другу. Этот же лама указал мне на другую сторону
реки, говоря, что там скоро начнутся скачки на верблюдах.
Я никогда еще не видел этого увлекательного зрелища и кстати хотел проверить такой
малоизвестный и маловероятный слух о том, что скачущий верблюд выбрасывает свои
длинные ноги во все стороны, только не вперед.
Поэтому я решил непременно отправиться через реку, как только заправлю автомобиль
для обратной поездки в Ургу.
Проходя через небольшую лужайку у самой рощи, я наткнулся на - "цветник" - на
группу монгольских, с подрумяненными лицами, женщин, в ярких, разноцветных,
шелковых дели-халатах, с серебряными украшениями в их тяжелых косах, в цветных
гутулах с острыми, кверху задранными носками. Все они были настолько красочны, что я,
глядя на них, залюбовался ими.
Очутившись в фокусе стольких женских глаз, я даже почувствовал какую-то легкую волну
приятного смущения. Но все же не спускал с них глаз, стоял и... улыбался.
Они же в свою очередь уже, очевидно, зная мою роль водителя "мохортырга", который
привез их лучезарного Хутухту, кричали мне хором и вразбивку: "Сай-хут байна!". И
потом, почти что тем же хором, смеясь, убеждали в чем-то молодую смуглолицую
монголку. Из-под ее круглой, малинового цвета, шапочки выбивалась и лежала на ее лбу
серебряная челка: серебряными галунами была расшита голубая грудь ее дели, закрытая
рядами многоцветных бус. Она шла ко мне, улыбаясь всем своим широким, смуглым, в
румянце, лицом и, как маленькая радуга, приблизилась и протянула мне свои руки в
длинных, красного шелка, рукавах, на которые я с поклоном возложил свои... и вдруг я
вздрогнул. Она больно ущипнула у локтя мою руку и, сверкая озорными глазами, звонко
рассмеялась. Возбужденный, смеялся тоже и я... И не мог отнять своих рук, - края
рукавов моей куртки были зажаты в ее смуглых кулачках, а она продолжала смеяться
возбужденно, отрывистым серебряным смехом, который звучал в моих ушах, как щелканье
соловья.
Мои восторженные, а потом - и вдруг - "размякшие" глаза дали ей знать о ее силе и
власти надо мной.
Она стала серьезной, ее щелки-глаза вдруг округлились и в потемневших зрачках прочел я
вызов...
Я опешил. В ответ на этот зов - остаться? А как же? Я перевел глаза на ту сторону реки.
Там я увидел уже скачущих монгол-подростков на молодых верблюдах. В досаде на этот
момент, требовавший внезапного решения, я, презирая себя за свою виноватую улыбку,
ушел... ушел, пообещав вернуться.
Расспрашивая про скачки и про место переправы на другую сторону реки, я немного
задержался. Когда я вошел в мою юрту, в углу, на войлочной подстилке, на которой я спал
прошедшую ночь, сидела улыбающаяся монголка. Возле нее лежала малиновая шапочка с
серебряной челкой. Я не пошел на скачки.
Перед отъездом я снова прошел по стану. У плотно завешенного входа юрты Хутухты двое
пожилых лам в желтых шелковых полу-кафтанах, принимали "хатуки" - подношения от
коленопреклонных богомольцев.
Стопка из этих голубых шелковых платков уже доходила до пояса ламы, а он взамен
касался лба пилигрима красной кистью шелкового каната, конец которого скрывался в
юрте и, как предполагалось, был в руке самого живого бога - Гегена.
Солнце было уже высоко. Словно падающие серебряные бусы, доносились трели
жаворонков из поднебесья. Я почувствовал радостный душевный подъем, точно я попал в
какую-то удивительную волну, - она захватила и несет, передавая мне от этих
восторженно-набожных, преисполненных благоговением почти до религиозного экстаза,
монгол желание "весь мир заключить в мои объятия".
Это все было, как чудный сон. И вдруг... мрачная мысль взметнулась в голове.
Что-то ожидает меня в Урге? И я вспомнил, как хорунжий Бур-ий предостерегал:
"Никто", - он грозил пальцем в воздухе, - "никто не смеет отменить наказание, данное
дедушкой, кроме... кроме него самого".
В мрачном настроении я возвращался в Ургу; я не знал, нужно ли будет мне сесть снова на
крышу и ждать личного распоряжения барона о моем освобождении из-под ареста? Или, я
снова поступлю в полное подчинение Джембулвану и, под его защитой, останусь на
свободе?
Со мной ехал стриженный, сухенький, обвешанный четками, в красном халате, лама. Я
обещал довезти его до монастыря, расположенного в 10-15 верстах к западу от Урги.
Сначала он сидел молча, перебирая четки, но монотонно жужжащий автомобильный
мотор, очевидно, вызвал в нем желание к песнопению. Его приятный, хрипловатый голос
изредка, переходил в высокие ноты фальцета и пение его напоминало "йодлинг" альпийских
пастухов...
Это действовало успокоительно на меня и я переключился от подавленного настроения к
бодрому, уверяя себя, что, несмотря на все временные несчастья, выпавшие на мою долю,
впереди у меня еще много лет "ковать свою фортуну".
С последних холмов, окружающих долину реки Тола, показалась широко раскинувшаяся
Урга. Среди низких построек, выделялся двухэтажный, темно-красного цвета дом
Русского Консульства. В нем, как на малом острове, среди бушующего океана, за все
время упорных боев за Ургу, укрывалась группа русских, титулованных беженцев.
Причиной их безопасности послужило то, что здание было в версте от города, по дороге к
китайскому пригороду Маймачен и то, что в нем все еще жил русский консул.
Абсолютное невмешательство этой группы в дело нашего освобождения из тюрьмы,
очевидно, послужило доказательством их лояльности к китайским властям и их не
трогали...
Я ехал не торопясь, навстречу моему, такому неизвестному и, возможно, к такому
грустному будущему. В моих мыслях, неотступно, был барон. Кто он был? Он не был
сумасшедшим. Там, где приходилось проявить нормальные человеческие чувства - они у
него были! желание внимания, влюбчивость, ревность. После взятия Урги, в Консульстве
был парадный обед, на котором присутствовал барон. Как мне передавали, он сидел
рядом с женой бывшего вице-губернатора города О.
Нетерпевший, по его собственным словам "баб", он молчал и вел себя конфузливой
букой, пока умница, черноокая аристократка, не приручила его своими разговорами о
буддизме, его легендах, ритуалах и популярных сказаниях.
Барон оживился, повеселел и, в свою очередь, говорил о переселении душ, о том, как
он прислушивался к шуму ветра в лесу и в траве, о том, как он наблюдал полет птиц и
вслушивался в их крики и все это, вошло в его мышление для самосовершенствования
наряду с христианством.
Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов - сорвиголова, весельчак и
обладатель приятного и мощного баса. Когда-то регент Иркутского архиерейского хора
уверял, что только отсутствие сценической внешности препятствует Кучутову заменить
Шаляпина. У певца-бурята было торсо циркового атлета, длинные, до колен руки и
короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из бывшего молодого
Иркутского дантиста он превратился в лихого наездника-казака. Он, вместе с Тубановым,
во время атаки на Ургу, ворвались во дворец и вынесли на руках Хутухту и, поддерживая
своими могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали его на
священную гору Богдо-ул...
За этот подвиг, Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по арабскому коню из
своих конюшен.
По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под мастерски
подобранный и также мастерски сыгранный, аккомпанемент на рояле вицегубернаторши,
спел застольную. Унгерн был заметно очарован хозяйкой, а она, в свою
очередь, своими гостями, в частности, бароном и певцом, Димой.
Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму, баронессе А., а тот,
передавая поклоны, очевидно, не забывал себя, напевая любовные мотивы и...
"переиграл".
Однажды вечером, Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у Консульского
дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он усмотрел буланого, арабского
коня, который, переступив повод передней ногой, запутался в нем так, что себя стреножил
и стоял с своей мордой низко притянутой к своей передней ноге.
А из окон второго этажа, Димин сладкий голос, под аккомпанемент рояля, слал в душную
Монгольскую ночь призыв: "О милая, доверьтесь мне...".
Взревновавший барон послал наверх, сопровождавшего его, дежурного офицера по
гарнизону с приказанием - есаулу Кучутову, за небрежность к казенному имуществу
(коню), немедленно сесть на крышу.
Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в табунах и что
запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он переночевал на крыше...
Как только я въехал в Ургу, какая-то перемена привлекла мое внимание: обыкновенно
занятые скамейки, свободными от нарядов, солдатами перед Комендантским
Управлением, были пусты; самого Коменданта, полковника Сипайлова, дом, рядом, был
заперт и оконные шторы спущены; беговая двуколка, на которой этот стареющий,
полковник-щеголь, в синем, мехом опушенном кафтане, пускал, полной рысью, чистокровного
жеребца по улицам города, была прислонена, оглоблями кверху, у конюшни...
Многие китайские лавки были закрыты... Редкие прохожие смотрели на мой автомобиль и
на меня с какими-то настороженно-вопросительными взорами, точно спрашивая: "Кто ты
и откуда?".
Переехав Ургу, я ссадил ламу, в верстах 10-ти к западу, у его монастыря. Там же я
встретился с санитарным обозом.
На передней телеге, с лицом белым как мел, лежал с забинтованной ногой, доктор К. Ко
мне подошел фельдшер, сопровождавший этот обоз с ранеными и попросил меня довезти,
страдающего от тряски в телеге, доктора и его самого в Ургу. Я знал фельдшера Струкова,
он сидел вместе со мной в тюрьме, и, конечно, согласился.
Я ехал медленно назад в город, чтобы дать себе возможность выслушать все то, что мне
говорил, сидящий со мной на переднем сидении, фельдшер:
"Унгерн рассчитывал на дополнительную мобилизацию среди русского населения на
пути его дивизии к Кяхте. Каково же было его изумление, когда первые две русские
деревни, к которым он подошел, оказались пустыми.
Разгневанный барон приказал сжечь всю, оставленную населением, деревню. Из крайней
избы, спасаясь от дыма и огня, вылез, кланяющийся в пояс, седобородый старик. Унгерн
приказал подарить ему лучшую избу - в следующей деревне; она оказалась тоже пустой,
но ее не жгли, только для того, чтобы дать старику хороший выбор.
Красные, давно поджидавшие наступление барона, выставили 50-ти тысячную армию для
его встречи. Хотя Унгерн и знал о таком численном превосходстве красных, но он, все же,
решил прорваться в Троицкосавск и Кяхту, где, по донесениям, было сильное белое
"подполье".
В первом же бою, артиллерия красных, собранная со всего Иркутского Военного Округа и
Забайкалья, картечью расстреляла значительную часть конницы барона, отбив его
дерзкую атаку. Сам барон был ранен в ягодицу.
- Дура, пуля - нашла же место, - ругался он, сидя боком в седле.
Дивизия, под давлением красных, отступила в гольцы к востоку, открыв дорогу на Ургу
для большевиков.
Эта крупная неудача имела большие последствия. Обходя ночью бивуак, Унгерн увидел
раненых, лежащих рядами на траве, в то время как, врач спал в палатке. Взбешенный
барон вбежал в палатку и одним ударом ташура сломал ногу спящему...", - Струков
кивнул головой назад на полулежащего на заднем сиденьи доктора К.
- После этого, барон спохватился и вдруг пообещал больше не пороть своих "трусливых
овец - офицеров". Но было поздно... "Трусливые овцы" набрались храбрости и, в одну
темную ночь, открыли пулеметный огонь по палатке, правой руки барона, Генерала
Резухина. Генерал был ранен и, в то время как, его адьютант перевязывал его рану, один
из офицеров, бывшей Оренбургской армии, не могший простить Резухину расстрел
полковника Дроздова, (См. "В Монгольской тюрьме".) выстрелом в затылок, убил его
наповал.
- В двадцати верстах к востоку, где стояла другая полудивизия, заговорщики
употребили тот же прием "ликвидации" барона. Из-за темноты, пулеметный огонь,
ошибочно, изрешетил палатку вестовых.
- Барон выбежал, вскочил на своего коня и поскакал под защиту тургутской сотни.., за
ним гнался сотник М. и, по его словам, стреляя по Унгерну кричал: - Остановись, дурак,
трус...
Тургуты сочувствовали заговору; они, молча, навалились на барона и, связав его,
уготовили самую страшную для Унгерна меру наказания - оставили его связанным на
дороге, где он и был подобран разведкой, наступающих красных.
Барона возили по улицам г. Иркутска в клетке на телеге - напоказ жителям.
На суде над ним в Ново-Николаевске, Унгерн держался вызывающе и, если не молчал, то
ругал своих судей, пытавшихся допрашивать его о его "преступных планах".
Там же он и был расстрелян...".
МОИ БЕСЕДЫ С А. Ф. КЕРЕНСКИМ В 1966 г.
О ТРАГЕДИИ НА ЛЕНЕ
Мы, гимназисты Черниговской гимназии, газет не читали. Не было нужды и
привычки. Чтение газет не запрещалось, но сенсационный язык репортеров не одобрялся
как засоряющий речь юношей, для сохранения чистоты которой, рекомендовалось читать
классиков.
- Что касается политики, то этим будете заниматься будучи студентами, к этому
времени молодежь созревает для противоречий и бунтов, - как-то сказал с горечью наш
Инспектор классов, сын которого, студент, отбывал ссылку где-то за Уралом.
Но, когда я был в седьмом классе и в то же время воспитанником старшего отделения
Дворянского Пансиона, я читал местную газету, довольно тщательно в продолжение
целого месяца, в апреле 1912 года.
Однажды мой воспитатель позвал меня к себе в кабинет и, усадив рядом с собой на диван,
спросил:
- Когда Вы получили последнее письмо от отца?
- Три недели тому назад, - ответил я, немного удивленный его вопросу.
- Тогда Вы, наверно, не знаете о тревожных новостях, уже объявленных в газетах. - И
он, сделав небольшую паузу, с какой-то настороженностью в глазах, протянул мне
страницу местной газеты в которой я прочел:
"Сто сорок пять из бастующих шахтеров Ленского Золотопромышленного Товарищества,
около г. Бодайбо, были расстреляны солдатами местного гарнизона"...
Дальше были подробности этой трагедии:
..."После зажигательных речей ораторов на долгом митинге, состоявшемся на
Феодосиевском прииске, возбужденная толпа, в четыре тысячи рабочих, направилась к
Главной Конторе Ленского Товарищества, находящейся на Надеждинском прииске, с
требованиями об увеличении заработной платы и улучшения жилищных условий.
Жандармский ротмистр Трещенков, назначенный Министром Юстиции Щегловитовым
представителем Государственной Охраны и Безопасности, не надеявшийся на миролюбие
толпы, заранее вызвал полуроту солдат под командой штабс-капитана Санжаренко, из
Бодайбо; она была уже выстроена развернутым фронтом, вдоль насыпи железной дороги,
(Узкоколейная железная дорога на протяжении 60-ти верст соединявшая прииски с
городом Бодайбо.) преграждая дорогу идущим рабочим. Напрасно посредники, посланные
Главноуправляющим Компании и представителями местной администрации, просили
толпу остановиться и послать их представителей", чтобы обсудить их требования.
Как последнее средство, чтобы остановить надвигающуюся массу шахтеров,
Правительственный Окружной Инженер Тульчинский отправился к бастующим с той же
настойчивой просьбой - разойтись, предварительно выбрав своих представителей для
переговоров с Управляющим Главной Конторы.
Его увещевания были напрасны... Толпа была в 5-стах шагах от группы административных
лиц скучившихся за солдатами.
Кроме Мирового Судьи E. M. Хитуна, Товарища Прокурора Иркутского Окружного Суда
Н. И. Преображенского, Заместителя Главноуправляющего горного инженера Теппан,
двух-трех горных инженеров заведующих отдельными приисками, в этой кучке были
жандармский ротмистр, исправник и офицер Санжаренко.
Все они были не только встревожены грозным видом надвигающейся многотысячной
толпы, но и напуганы. В их памяти все еще сохранились жестокие расправы восставших
крестьян над помещиками, экспроприации и убийства должностных лиц революционерами.
Эта волна прокатилась по всей России в 1905-м году... Под чьим-то давлением, а
может быть и по собственной инициативе, ротмистр Трещенков дал знак штабс-капитану
Санжаренко и тот скомандовал полуроте дать залп по толпе.
После первого залпа из 150-ти винтовок, забастовщики легли, среди них лежал и их
увещеватель Окружной Инженер Тульчинский. Когда стрельба стихла, толпа бежала,
оставив на месте сто сорок пять человек убитых и раненых.
Так трагически закончилась забастовка шахтеров и надземных рабочих на приисках
Ленского Золотопромышленного Товарищества около г. Бодайбо - в апреле 1912-го
года".
В течение нескольких недель, я читал в местной газете г. Чернигова подробности о
Ленских событиях: доклады, обсуждения, горячие прения и обвинения в Государственной
Думе. Левые вызвали на словесную дуэль правых следующей резолюцией:
"Контракт, по которому шахтеры и рабочие были наняты Ленским
Золотопромышленным Товариществом, эксплуатировал их до предела полурабства.
Рабочие были поселены в бараках; им выдали кредитные книжки для покупки продуктов в
магазинах Ленского Товарищества потому, что частновладельческие лавки были только в
городе Бодайбо - 30-40 верстах от приисков.
Да, заработная плата была вдвое больше, чем в Европейской России, но контракт
покрывает шести-семимесячный период сезонной работы, так что в среднем годовой
заработок рабочего низок. Цены на продукты в магазинах Компании высоки и качество
товаров плохое. Во время забастовки все подземные и надземные работы были
приостановлены. Главное Управление "Лензолото" обратилось к Мировому Судье
("Золотому Судье") (Должность по назначению Министра Юстиции. Исполнение
обязанностей - Мирового Судьи, Следователя и Нотариуса в одном лице с жалованьем
размера жалованья Товарища Министра. Только три таких "Золотых Судей" было в
необычно-обширных трех золотопромышленных районах: на Урале, Алтае и на Лене.) с
просьбой о выселении рабочих из занимаемых ими бараков предоставленных им
Товариществом бесплатно постолько-посколько они выполняют работу согласно
заключенному контракту.
Судья Хитун, согласно закону, подписал акт о выселении рабочих, но где же было его
"гуманитарное эго"? Что же могли поделать тысячи рабочих выселенные из их квартир?
Не все хотели эвакуироваться в другие области на баржах предлагаемых Ленским
Товариществом; не все хотели покидать насиженные и, если счастье улыбнется, доходные
места... (3а выработанные самородки Компания платила особо. Был найден золотой
самородок весом в 17 фунтов; рабочий, на наградные деньги откупил у старателей, (самозолотоискатели)
золотой прииск и разбогател баснословно. Найденный им самородок был
помещен в Музей Горного Института в С-Петербурге.).
В действительности забастовщики никакого насилия, ни ущерба никому и ничему не
принесли, когда была открыта стрельба по ним. Было ясно, что смертельно напуганная
группа администраторов оказала давление на жандармского ротмистра и тот приказал
штабс-капитану Санжаренко стрелять в толпу...".
После бурных обсуждений была вынесена резолюция: "Назначить молодого присяжного
поверенного, социалиста А. Ф. Керенского произвести строгое расследование на месте,
привлечь к ответственности виновных в ненужном массовом кровопролитии и наказать
их высшей мерой наказания".
Мнение правых в Думе о расстреле рабочих на Ленских приисках, резко разнилось от
заключения левых:
"Забастовка шахтеров была политического характера, а не экономического. Часть Сибири
к северу от Иркутска полна политическими ссыльными, которые насаждали,
поддерживали и распространяли антиправительственные идеи среди населения, которое
было в большинстве случаев, бывшими уголовными преступниками на поселении.
Как только стрельба прекратилась, толпа разбежалась, оставив на поле кирпичи, камни,
цепи, железные прутья, колья... Еще так недавние сумасбродные, жестокие расправы и
самосуды восставших масс над чиновниками Государства, помещиками в 905-м году, подсказывали
кучке представителей закона и власти, принять меры к собственной
безопасности и сохранению порядка.
Забастовщики были многократно предупреждены не идти всей своей многотысячной
толпой, а выслать своих выборных для переговоров.
Заработная плата, условия жизни в бараках были во много раз лучше, чем их русский
собрат имел когда-либо. Жалоба на то, что в одном из бараков в котле с супом была
найдена задняя нога собаки - это просто провокационная ложь".
Лидер большинства правого крыла Думы, Марков Второй заявил что: "Россия не должна
была предоставить концессию на разработку золота на Лене группе английских евреев -
банкиров, которые способствуют "утечке" золота из страны; к тому же благодаря их излишней
экономии и практичности, создается недовольство среди рабочих.
Неудивительно, что Судья Хитун играл в их руку, подписав акт о выселении рабочих из
бараков Лензолота: он сам - крещеный жид"... (Потомственное Дворянство было
даровано роду Хитунов Екатериной Второй "Со внесением в Часть Третию Дворянской
Родословной Книги". Этот факт опровергает слова Маркова о вероисповедании Судьи
Хитуна.). Поэтому-то он и послал жандармского ротмистра Трещенкова, заметьте, - Керенский
сделал некоторую паузу, - не Терещенкова, а
Т-р-е-щ-е-н-к-о-в-а, (у нас в семье знали на память эту разницу) он отчеканил, - чтобы
ротмистр подавил забастовку.
В течение нескольких недель, мы выясняли причины забастовки. Условия жизни рабочих
были ужасны. Капитан Санжаренко, повинуясь беспрекословно ротмистру Трещенкову,
приказал своей полуроте повторить залп даже после того, как толпа легла на землю.
Среди 250-ти убитых (-а? С. X.) были женщины и дети, (-а? С. X.)... все это, - он
продолжал, - было своевременно описано в книге составленной моим помощником
Никитиным.
На мой вопрос о названии этой книги, Александр Федорович тер свой лоб, но вспомнить
не мог...
There are always two sides of the story... and the facts Мой отец говорил мне, что всего
за несколько минут до расстрела шахтеров к их группе, в волнении ожидавшей грозного
приближения четырехтысячной массы, прискакал на взмыленной лошади пристав с
тревожной вестью о том, что с Алдана спускается хорошо вооруженный отряд, около ста
человек, сформированный из ссыльных на подмогу восставшим рабочим. Эта весть
сыграла большую роль в решении Трещенкова немедленно открыть огонь по толпе.
На мой вопрос Керенскому об этом факте, он ответил довольно строго:
- Ничего не слышал об этом мифе!
- Мой отец своевременно донес об этом в Иркутскую Судебную Палату, на что был
ответ: "Об этом, как возможном, но не проверенном, говорить в данное время не
следует".
- Н-ну, - Александр Федорович приподнял свои плечи, - теперь уж совсем
невозможно это проверить. Он был явно недоволен мною, усомнившемуся в полноте его
отчета о Ленских событиях.
Кто-то сказал: "Забыть, дать прошедшему зарасти бурьяном путаницы, недомолвок,
неправды
Закладка в соц.сетях
