Жанр: История
Дворянские поросята
...ких
через Китай были бесценны. Будучи посредником в переговорах ген. Бакича с
губернатором Синьцзяна об условиях интернирования, консул, несмотря на свою
занятость, все же не избегал разрешать мелкие конфликты, которые неизбежно возникали
между русскими и туземцами.
Я даже был свидетелем одного такого случая.
На базаре-толкучке, казак увидел у китайского торговца, у которого все его товары были
разложены на куске брезента на земле, машинку для стрижки волос - необходимая вещь
для обросших волосами станичников. Как только он взял ее в руки, она тут же распалась
на все свои составные части.
Как казак ни пыхтел, но собрать машинку не мог. Китаец требовал уплаты за якобы
испорченную вещь. Казак отказывался. Собралась толпа. На счастье кто-то из русских
говорил по-китайски. Упиравшегося китайца-продавца уговорили отправиться к "судье".
Конечно, отлично говоривший по-китайски, русский консул не только оправдал казака,
но и пригрозил китайцу, что его лишат права занимать место на базаре, если подобная
жалоба на его жульничество повторится.
Через два месяца после, перехода китайской границы Бакич издал приказ о
демобилизации. Стали образовываться группы с тем или иным маршрутом. Интендантство
выдавало выбывавшим муку и сахар, а также лошадь из армейских табунов,
которые были на подножном корму в степях.
Первая группа демобилизованных собиралась двинуться в Индию, через Кульджу, Кашгар
и Пешавер; вторая, наиболее многочисленная, стремилась назад, в Россию, через Зайсан.
Но получив сведения, что около ста офицеров расстреляны большевиками в Сергиополе,
она распалась. Третья группа наметила маршрут Шара Сумэ, Кобдо, Улясутай и Урга с
тем, чтобы после отдыха в столице Монголии, Урге, продолжать путь в полосу
отчуждения Китайско-Восточной железной дороги куда большевики войти не могли. К
этой группе я и присоединился.
Оставив своего осла в армейском табуне, я получил лошадь и отдал ее полковнику Д. и его
племяннику за право быть их спутником. Итак их парная повозка получила пристяжную.
До Шара Сумэ ехать было отлично. Отдохнувшие в течение двух месяцев лошади шли
бодро. На ночь мы их спутывали и пускали пастись, но утром находили их в нескольких
шагах от тех мест, где мы их оставили - так густа и высока была сочная, нетронутая
трава.
По ночам караулили лошадей по очереди. Так как у всех часы были проданы, то вторая
смена дежурных являлась когда "ручка кастрюльки" (Большой Медведицы) была книзу.
В Шара Сумэ мы обнаружили, что китайские деньги, ходившие в Чугучаке, здесь
населением не принимаются; нам пришлось расплачиваться плитками зеленого
прессованного чая, носильным бельем или царскими деньгами.
Недалеко от Кобдо, на берегу Иртыша, мы встретили американского миссионера.
Обступив американца, мы глазели на его палатку вроде зонтика, на раскладную постель,
плиты для приготовления пищи, чемоданы из красивой желтой кожи и прочую
экипировку.
Разговор велся, как ни странно, по-китайски. Из нас никто не знал английского языка, а
хорунжий П. родился в Харбине и бегло говорил по-китайски. Он-то и переводил нам все
ответы американца на наши вопросы.
Мы узнали, что в Кобдо был небольшой русский гарнизон, что комендант его, полковник
Л., недавно уехал в Ургу, и что установившаяся китайская власть прочная и суровая.
Доказательством этого служат многие головы, насаженные на острия частокола, окружающего
"ямынь" (управление).
В этом мы убедились сами, Большая часть голов высохла, но были и недавние; под каждой
головой была вывеска с описанием совершенного казненным преступления.
Вскоре наши лошади начали сдавать. Приходилось делать более частые остановки.
Подходила осень. Чтобы ускорить продвижение, мы решили пересесть на верблюдов. В
Улясутае, отдав наших лошадей с упряжками и повозками, мы получили сорок верблюдов
и двух проводников-монголов, которые обязались доставить весь караван в Ургу.
Наше первое знакомство с верблюдами было скорее неприятное. Каждый из нас выбирал
себе верблюда из стада, пригнанного на площадь перед большим домом, где мы жили в
ожидании дальнейшего путешествия.
Конечно, животные, окруженные людьми, к виду которых они не привыкли, были
неспокойны. Русские тпрукали, нукали и резко дергали за поводок, который вел к
чувствительной ноздре верблюда, а тот протестуя, пятился, задирал кверху голову, с ревом
разевал пасть. Кто не успевал ловко увернуться, тот получал зеленый плевок.
Монгол-проводник показывал, как управлять верблюдом. Очень нежно дергая поводок
книзу и повторяя "Чох-чох", он заставлял верблюда опуститься, сначала подогнув колени
передних ног, после чего складываются его длинные задние ноги. Новичок-всадник
усаживался между горбов, что являлось сигналом верблюду вставать. Поднимается
верблюд в порядке обратном тому, как он опускается: задние ноги как бы отпрыгивают от
земли. Новичок, получив резкий подброс под "мадам Сижу", закапывает редьку, т. е. летит
через голову животного прямо в песок.
Монголы-проводники были очень снисходительны к нашим невольным ошибкам в
управлении верблюдами. Они требовали только строго соблюдать правило: никогда не
привязывать узлом поводок вашего верблюда к седлу впереди идущего. Конец повода должен
быть только закинут или зацеплен, но отнюдь не завязан, потому что если верблюд,
испугавшись чего-нибудь, бросится в сторону, то привязанный наглухо к переднему
верблюду повод вырвет палочку и часть ноздри животного. Тогда верблюд перестанет
быть звеном каравана и его придется отправить в табун - на поправку.
Из Сибири, через Урянхайский край, бежали в Монголию и присоединились к нам трое
молодых парней и фабрикант. Последний, чтобы избежать ареста большевиками, скрылся
из дому, не успев переодеться. Так в парадном сюртуке он и восседал на своем великанедромадере.
Из-за длинной ли бороды или из-за атласных лацканов сюртука, но гиды-монголы
выделяли его своим вниманием среди всех нас, не исключая пяти женщин, наших
спутниц. Мальчик и девочка ехали в корзинках, привешенных к бокам верблюда, а их
мать, вдова-казачка, посредине на горбе верблюда.
Загорелые, здоровые, беззаботные и веселые, мы покачивались на своих, ставших
ручными, верблюдах, двигаясь через степи и луга Монголии, направляясь к сердцу Азии
- Урге.
Молодые офицеры, в большинстве хорошие гимнасты, не преминули показать свою
ловкость перед дамами и пожилыми членами каравана, изобретя что-то вроде джигитовки
на верблюдах. Простой способ укладывания верблюда с просительным "Чох-чох-чох" был
не по душе удальцам. Поэтому они придумали следующее: "джигит" притягивает морду
животного к земле и правой ногой наступает на поводок у самой морды. Затем быстро
заносит левую ногу и садится на шею верблюда. Поводок освобождается, верблюд
метнувшейся вверх шеей забрасывает молодца на свои горбы.
Один из молодых парней научил монгола-проводника русским словам: "Поедем,
красотка, кататься". Монгол, не зная значения этих слов, повторял: "Пояем расотка
катана" к концу каждого дня, как бы желая нам спокойной ночи. После оба проводника
начинали распевать свои молитвы. Мы же, окруженные лежащими, мирно жующими
жвачку верблюдами, сидели у костров, пели песни под гитару или делились планами о
будущей мирной, удобной жизни где-то вне России. Было уделено место и поэзии. Кто-то
сочинил под Пушкина:
Мы, как цыгане, малою толпой
По Монголии кочуем,
Сегодня и всегда, в своих изодранных палатках,
Мы на берегу реки ночуем...
Нескладно, но точно.
В сентябре мы были в ста верстах от Урги. Дни стали короче и холоднее. Запасы муки
почти иссякли. Но конец пути был недалек.
Какой-то путешествующий монгольский князь подъехал к нашему привалу; он нам
рассказал, что только что был в Урге, где несколько дней тому назад было крупное
сражение между солдатами китайского гарнизона и какими-то русскими, пришедшими с
севера. Русские потерпели поражение и отступили в горы. В результате местные русские
колонисты подверглись преследованию. Князь видел, как русских, скованных цепью, шея
к шее, вели в тюрьму...
Он добавил, что белое восстание в России и в Сибири было подавлено красными и что
адмирал Колчак расстрелян в Иркутске.
Все эти сведения мало нас тревожили. Мы не чувствовали себя ответственными за
действия тех пришедших с севера воинственных русских. Мы ведь сможем доказать, что
наш длинный путь вел на восток с запада, а не с севера.
В двух верстах от Урги наш караван был окружен эскадроном китайской кавалерии,
который внезапно появился из рощи на берегу реки Тола.
Обыскивая нас, солдаты отняли у нас все наши оставшиеся деньги.
Я видел, как дернулась кверху голова хорунжего И. от сильного удара в рот, нанесенного
китайским солдатом, когда русский отказался отдать свое обручальное кольцо.
Можно было подумать, что мы находились в руках хунхузов в военной форме, но
оказалось, что это был отряд Ургинского гарнизона.
Взяв нас под стражу, солдаты просто погнали нас к городу. Верблюды с нашими
скромными пожитками были конфискованы и остались позади. Наш верный друг -
монгол-проводник "напутствовал" нас в последний раз своим: "Пояем расотка катаца".
Это прозвучало насмешливо и трагично...
Мы шли посредине улицы, подгоняемые криками китайских солдат, которые победоносно
гарцевали по сторонам.
Пестрая толпа китайцев, монголов и тибетцев стояла молча, глядя на нас, пожалуй больше
с удивлением, нежели со злобой: очевидно наша группа с женщинами и двумя детьми не
производила на них впечатления опасных разбойников. И вдруг несколько китайцев,
точно ужаленные, почти завизжали, указывая... на меня и на мои китайские полуботинки.
Толпа заволновалась, зашумела и, мне показалось, шатнулась в моем направлении.
Ясно донеслись слова: "хунхуза, хунхуза". Я стиснул зубы и весь похолодел в ожидании
самосуда. Но это было уже у ворот тюрьмы.
Во внутреннем дворе тюрьмы, за деревянным частоколом футов двадцати высотой,
китайский чиновник каждому из нас задал те же вопросы: "Как зовес-си (имя)? Куда
ходишь? Дяньги есси?".
Разделив на две группы, нас повели в тюрьму.
В том же дворе мы все обратили внимание на несколько длинных, деревянных ящиков,
похожих на удлиненные собачьи будки, наглухо закрытые, за исключением круглых
отверстий; из одного из них высунулась по шею взлохмаченная голова монголки и спокойно
провожала нас глазами.
Нас, двадцать два человека, замкнули в пустой камере размером 10 на 12 футов; мы
опустились на холодный пол, потрясенные и изнеможенные. Но все-таки, несмотря на
крайнюю усталость, холод, голод и возмущение, мы себя уверяли, что "все выяснится",
"не может быть иначе", "мы ни в чем не виновны", "нужно дать знать об этом кому-то".
Вдруг легкий стук в стену из соседней камеры заставил всех нас сразу вскочить. Мы
услышали слегка приглушенные русские слова:
- Меня зовут Федор...
Затаив дыхание, мы вслушивались. То было довольно длинное повествование.
- ..Я был в числе шестнадцати человек, посланных Сибирским правительством,
точнее - Центро-Союзом в Монголию для закупки скота.
Мы пустились в путешествие на верблюдах, большая часть которых была навьючена
серебром и мануфактурой для уплаты за скот.
Мы направились к Урге. В нескольких верстах от города нам повстречался русский
колонист, который рассказал нам, что какой-то русский генерал со своей "дикой
дивизией" наступал на столицу Монголии - Ургу. Его план был - захватить город и
основать "Среднеазиатскую империю" и повести наступление против большевиков в
Сибири... Китайские власти в Урге очень встревожились, гарнизонные солдаты окружили
город окопами и проволочными заграждениями и много русских жителей были брошены
в тюрьму только потому, что они были одной национальности с честолюбивым
генералом.
Но мы продолжали наш путь нисколько не беспокоясь. Наша группа была мирной
делегацией, явившейся в эту сторону по приглашению монгольских торговых фирм для
товарообмена. Уж мы-то ни в коем случае не могли быть ответственны за планы и
действия наступающей на город "дикой дивизии".
При въезде в город нас остановил китайский конный патруль и сразу же, без всяких
вопросов, не заглянув в наши письменные полномочия, отнял у нас не только все мешки с
серебром, но и наши личные вещи.
Нас вели глухими улицами через город, чтобы не привлечь внимания населения. В
версте от китайского поселка Маймачен, нас всех замкнули в каменном бараке.
К концу дня нам удалось подкупить стражу и послать одну из наших спутниц, Фаню, в
город купить какой-нибудь еды, а главным образом связаться с русским консулом. Поздно
ночью, когда мы спали, целая банда вооруженных китайцев, освещая себе дорогу керосиновыми
лампами и свечами, ворвалась к нам в барак. С дикими, непонятными для
нас возгласами, они согнали нас в один угол и стали связывать нам руки веревками.
Вытолкнув нас в темный двор они сразу же стали расстреливать в упор. Я слышал (голос
Федора дрожал) трескотню выстрелов, крики ужаса, стоны раненых".
Федор замолчал, молчали и мы... Молчали, поняв, что наши надежды на свободу погибли.
- Во время расстрела, - снова начал Федор, - я метнулся в темноту и побежал к кустам
на берегу реки, где, освободив руки от веревки, бросился в ледяную воду, переплыл реку и
снова бежал к горе, покрытой лесом. Я полз на четвереньках через густые заросли,
карабкался все выше на крутую гору, пока не выбился из сил и лег. И тут я слышал, как
ясно доносились пушечные выстрелы с восточной стороны Урги. Я понял, что русский
генерал повел наступление на город. Может быть канонада и заставила китайцев прекратить
погоню за мной.
Утро застало меня на верхушке горы. Отсюда я видел всю картину упорного, жестокого
сражения между китайцами и русскими.
На следующее утро длинная линия повозок потянулась с запада в город; это были,
временно эвакуированные, китайские обозы возвращавшиеся в Ургу, а русские отступили
в горы...
Четыре дня я бродил по этой, как я потом узнал, священной горе - Богдоул, где было
много дичи, но без оружия я не мог раздобыть себе пропитания. Голод и холод мучили
меня. Глубокие царапины и порезы на руках, ногах и теле кровоточили. Налетевший
снежный шторм сделал мои страдания совсем невыносимыми. Я решил спуститься и
сдаться на милость китайских властей.
Китайский патруль привел меня в ямынь. Там я рассказал китайским чиновникам все, как
было. Они были сконфужены. Я судил об этом по их деланным улыбкам в мою сторону,
переглядываниям и перешептываниям. Но все же, по окончании моей исповеди, меня
отправили в эту тюрьму. Я здесь уже три недели. Они могут расстрелять меня в любой
день, потому что я остался единственным свидетелем истребления ни в чем неповинных
людей китайскими солдатами и преступной небрежности китайских властей".
- Вас же, - продолжал Федор, - арестовали по подозрению, что вы - остатки дивизии
того генерала. Китайцы решили, что он послал вас в качестве шпионов, а женщины и дети
- это, чтоб придать вашей группе вид мирных беженцев.
Один из тюремного персонала, монгол, горячий патриот и ненавистник китайцев,
помогает мне держать связь с Фаней. Она все еще в Урге и старается помочь мне и, я
уверен, также теперь и вам.
В эту ночь из нас никто не спал.
Весь следующий день мы пробыли без пищи и питья. Исповедь Федора окончательно
убила все наши надежды. Преобладало молчание, изредка прерываемое малозначащими
словами.
Бушевавшая снаружи метель усугубляла мрачное настроение заключенных, чувствовавших
свою обреченность.
Второй день утром в коридоре раздался шум и и громкие голоса; это вывело нас из
оцепенения.
Мы все молча сгрудились к двери. Кто-то из стариков молился.
- "Хорин хайир" (двадцать два), - прокричал тюремщик и, отомкнув нашу дверь внес
деревянное ведро горячей воды и небольшой мешок муки. Каждый из нас получил по
чашке горячей воды и по горсти поджаренной муки (толкан). Если смешать горячую воду
с мукой, получится жидкая кашица. Она и была нашей ежедневной пищей.
Вечером давали только ведро горячей воды. На третий день тюремщик вызвал из нашей
камеры "четверку" - сибирского фабриканта и его трех молодых спутников. Вне себя от
радости, они пытались запомнить все мольбы и просьбы остающихся.
Прошел час, и мы, возбужденные этим радостным событием, все еще продолжали
обсуждать его возможные последствия.
Как вдруг, под звон и лязг цепей, наша "четверка" была втолкнута обратно в камеру.
Каждый из них был скован по рукам и по ногам.
Их лица были искажены от внутренних страданий, их трясло, как в лихорадке, они
всхлипывали и стонали.
Пораженные их горем, мы как окаменели...
Первым пришел в себя сибирский миллионер-фабрикант. Дрожащим голосом и
прерываясь, он нам рассказал, что пока их заковывали в кандалы, китайский чиновник
грозил кулаком перед носом у каждого из них, выкрикивая: "Урянхай русский человек"
(он брал себя за горло) "китайский человек". Это значило, что русские душили китайцев.
Сразу же обратясь к сибирскому интеллигенту - Федору, мы получили объяснение.
В 1912 году в Урянхае русские поселенцы, в большинстве своем уголовные преступники,
отбывшие тюремное наказание, во время спора о границах полей с китайскими
колонистами, поголовно их вырезали.
Китайцы это, конечно, не забыли и восемь лет спустя отомстили на нашей несчастной
"четверке".
Дни шли за днями. Мы получали порцию муки по утрам, глотали липкую кашицу, не
замечая ни вида ее, ни вкуса. Затем следовало обязательное и довольно долгое занятие -
истребление вшей.
Бесполезные жалобы и ворчание сменялись мечтами и надеждами. Часть нас сидела на
полу, часть стояла, прислонившись к стенам, жалуясь друг другу на холод, грязь тюрьмы,
на несправедливость китайцев.
Кто-нибудь из нас вспоминал, с глубоким вздохом, те вечера, когда мы еще свободные,
счастливые, сидя у костра, ели такие вкусные, поджаренные лепешки, янтарный суп из
молодого барашка и запивали чаем, по-монгольски, с молоком яка.
Это было сигналом к тому, чтобы воображение узников начало изощряться в самом
подробном описании любимых, лучших аппетитных кушаний, их вида, запаха и вкуса.
Исхудавшие и ослабевшие от голода и жажды, мы холодные, грязные, лохматые, с
горящими глазами обсуждали воображаемые сытные обеды, которые были перед нашими
глазами так же близко, как и мираж в песках пустыни.
А в пять часов вечера опять раздавалось "Хорин хайир" и тюремщик вносил ведро с
горячей водой.
С наступлением темноты, страдающие от жажды, негромко просили у монгола за окном:
"Угочь, угочь!", и он бросал в камеру снежки. Кто сосал этот снег, а кто им умывался.
Зимние дни коротки. Темнота в камере наступала как только солнце спускалось за
двадцатифутовый частокол, окружавший тюрьму.
Была выработана система укладки спать: ноги одного лежат на ногах его соседа и только
до полуночи, затем положение меняется и остается таким до утра.
Закованные в цепи, фабрикант и его спутники, занимали много места, потому что никто
не мог выносить неудобства и тяжести их цепей на своих ногах, к тому же, они,
обремененные этим грузом, ворочались и метались во сне.
Чтобы сэкономить место, "параша" подвешивалась на ночь к решетке окна и закрывала
единственный доступ свежего воздуха.
По истечении трех недель, Федор обрадовал нас, сообщив, что Фаня уговорила местных
русских колонистов посылать нам в тюрьму продовольственную передачу. Разрешение от
китайских властей обещано, но пока не дано.
Прошел месяц. Однажды вечером наш друг-монгол внезапно появился в окне и, бросив в
камеру буханку хлеба, исчез в темноте.
Завесив окно тряпками, мы зажгли единственный огарок свечи и, возбужденные, ждали
дележа.
Когда полковник Ф. разрезал хлеб, то внутри нашел записку:
"Нас, женщин и детей, освободили три недели назад благодаря настойчивым хлопотам
нашего дорогого друга-Фани; она упросила представителей иностранных торговых фирм
в Урге посетить вас в тюрьме, надеясь, что это повлияет на китайцев и заставит их, если
не освободить вас, то хоть улучшить условия вашего заключения".
Хлеб разделили; его медленно и долго жевали и, потом, подбодрившись, обсуждали
приятные новости.
Но дни шли за днями, не принося нам ни перемен, ни новостей. Один за другим,
одиннадцать из нас заболели. Распростертые на холодном полу, они бредили и метались,
и отняли у нас еще больше места. Нам пришлось спать сидя.
В некотором отношении мы им завидовали: человека с высокой температурой вши не
тревожат. К тому же больные в бреду наслаждались свиданиями с родными и вкусными
обедами и, конечно, не беспокоились о будущем.
Болезни, холод и мрак согнали бы нашу недолговечную бодрость навсегда, если бы не
пример выдержки и мужества полковника Дроздова; он был терпелив и спокоен как
всегда, несмотря на незаживающую рану в боку.
- Унывать нечего, пока у нас есть наш ангел-хранитель Фаня, - приговаривал он,
промокая полуодервеневшим шерстяным чулком гной из раны между выпиленных ребер.
Фаня сдержала свое обещание. Она убедила русских колонистов подкармливать своих
соотечественников в тюрьме.
Мы стали получать регулярно раз в неделю по одному фунту хлеба, лук и соль.
Больные в нашей камере все выздоровели, но не так благополучна была соседняя камера,
где умер бывший комендант города Кобдо, полковник Л. Уцелевший участник трех войн,
не уцелел в монгольской тюрьме; он погиб от гангрены отмороженных ног. Его тело было
вынесено на свалку, где его съели собаки. По местным верованиям, это означало, что
умерший был - хороший человек. Трупы людей, неугодных богам, псы оставляют
нетронутыми.
Смерть полковника вывела нас из пассивности и апатии. Ожидает ли такой же конец
каждого из нас? Не лучше ли, пока есть еще силы, попытаться вырваться отсюда? Но как?
Мы обсуждали различные планы, но все они казались такими невыполнимыми, пока
поручик Б. не признался нам, что у него в рукаве ватной куртки зашит, в разобранном
виде, маленький браунинг и одна обойма к нему...
Это было очень важное открытие. Предложения, как использовать это единственное
оружие при нашей попытке к бегству, нас оживили.
Большинство из нас, бывших военных в прошлом, не раз заглядывали в лицо смерти, а те,
кому это не приходилось, всецело поддались общему настроению.
План, предложенный владельцем браунинга, был принят.
Каждое утро нас вели через коридор на двор тюрьмы для переклички, где мы
выстраивались в одну линию. Мы ждали, пока двое из нас (строго по очереди) вынесут
парашу (несколько шагов в сторону), опорожнят и возвратятся в строй. Тогда чиновник, в
присутствии двух китайских часовых, начинал выкликать наши фамилии. Получалось у
него это крайне растянуто и неразборчиво. Поэтому, на выклик обыкновенно выходило
двое.
Чиновник, подозревая обман или насмешку, с перекошенным от злости лицом кричал
что-то солдату, тот замахивался прикладом и загонял обоих обратно в шеренгу.
Перекличка начиналась снова. Снова, пожимая плечами, нерешительно, выдвигались из
линии двое, а то и трое...
Наконец, почувствовав свою несостоятельность, чиновник стал попросту
пересчитывать нас.
Наш план побега был приурочен к утренней перекличке.
Бабин, вынося парашу с Аршиновым, как бы поскользнувшись, опрокидывает ее под ноги
китайцу-часовому. Воспользовавшись замешательством последнего, Бабин стреляет из
браунинга ему в голову. Тем временем капитан Аршинов хватает винтовку часового и
вместе с Бабиным нападает на второго часового. Вестовой Дроздова, Архип - борец и
гиревик взял на себя обязанность "позаботиться" о чиновнике. Мы все бросаемся в
караульное помещение, где, по словам нашего друга монгола, спят после ночного караула
двое других солдат.
Так как тюрьма находилась на пустыре между Ургой и Маймаченом, то пока весть о наше
побеге дойдет до властей, мы будем далеко.
Федор нас уверил, что как только мы очутимся за воротами тюрьмы, он нас проведет ему
известными путями на ту же, ему знакомую священную гору Бог-до-ул...
Как дикий зверь, загнанный в угол, бросается на охотника первым, чтобы только уйти, так
и мы решили броситься на наших тюремщиков первыми.
Где-то на краю рассудка все это рисовалось бредовой мечтой. Но эта мечта была такой
желанной, что скептиков не оказалось.
В одно ближайшее утро мы услышали нечто новое, необыкновенное: кто-то подметал
коридор - этого никогда не случалось раньше.
Не успели мы обсудить причины такого события, как послышался шум шагов и
иностранная речь.
Наша дверь широко распахнулась. Пришло трое... Бритые, чистые, в меховых шапках, в
дорогих шубах.
Они сразу же подались немного назад, когда мы все - двадцать два волосатых, бородатых
оборванца, вдавились в дверной проем.
Трудно было определить, кто кричал. Кричали мы все. Кричали люди без страны, без
защиты, взывая к закону, к справедливости, к людям своей расы.
Тут были возгласы на немецком и на французском языках, но всех покрывал высокий
тенор есаула И., который "строчил" по-русски:
- Харбин, Товарная 20, моя сестра, моя сестра-Харбин.
И только, когда краснощекий американец поднял ладонь кверху - все утихли.
Тогда полковник Франкман на французском языке пытался описать наше ужасное
положение.
Американцы кивали головами, но их глаза все еще выражали не то испуг, не то
непонимание.
Вдруг один из них "загорелся" и, глядя на меня, крикнул: "Америкэн?". Но сразу же и
погас, когда я отрицательно замотал головой. Я почувствовал, точно я кого-то обманул и
был уличен. На мне была куртка американского солдата, мне ее выдали из интендантства
взамен моей износившейся гимнастерки.
В ответ на слова Франкмана, полуседой американец, пересыпая ломаные
французские слова английскими, сказал, что они все в негодовании от ужасных условий
нашего содержания в тюрьме, о чем немедленно заявят местным властям и, что через дватри
дня они отправляются в Пекин, где, конечно, сообщат о нас русскому консулу.
Эти обещания иностранцев воскресили нас. Появились улыбки, новые планы,
начались новые обсуждения.
Мы терпеливо ожидали вестей о нашем освобождении. С большой щедростью мы
набавляли сроки поездки американцев - несколько дней на возможные починки мотора,
шин или задержка из-за плохой погоды.
Прошло три недел
...Закладка в соц.сетях
