Жанр: История
Тухачевский
...раны массы войск.
Каре видело, как человек в пенсне, с трясущейся шевелюрой, полез на крышу автомобиля.
С нее предреввоенсовета кричал не своим, сиплым, разрывающимся в ветру голосом не
совсем понятные речи. Понятно стало только, как кончил: "Вперед на врага! Удар за
ударом до полного разгрома, до полной победы! Настроение широких масс блестящее!
Никто из нас не сомневается в непреодолимости нашего натиска!"
Невдалеке Соллогуб и Баторский тихо переругивались грандиозности митинга и всей
словесной демонстрации предреввоенсовета. Были правы: уж в середине речи желчного
предреввоенсовета, жужжа и стеная в голубом небе, над колоссальным невиданным
митингом войск показались польские аэропланы. Закружились плавно, как коршуны,
вглядываясь в необычную военную картину. Командарм Соллогуб темнел, ругался
старорежимными матерными словами.
На аэроплан указали и садившемуся в запылившуюся машину Троцкому. Он взглянул
сквозь пенсне и тоже выругал окруживших его представителей политорганов армии,
которые, оказывает-ся, перестарались, собрав смотр-митинг для Троцкого на глазах у
врага. Но таков уж был трепет перед "Робеспьером". Никто не осмелился даже объяснить
ему, что 108 лет назад эту же самую Березину, о которой советская рекогносцировка
доносит, что место сие ничуть за 108 лет не изменилось,- Наполеон тоже переходил, но
и без речи, и без митинга.
В неудачной битве на Березине погибло несметное количество крестьян и рабочих, солдат
армии III интернационала. Сильная машина Троцкого металась по тылам, подымая дух; и
такая ж машина несла маршала Пилсудского из Коленковичей в Бельведер, в Варшаву.
В Бельведере - решающее заседание польского командования. Несмотря на пышность и
присутствие французских генералов, оно было взволнованно. Генералы Развадовский,
Сикорский, Шептицкий, Галлер, Скерский говорили о ненадежном моральном состоянии
польских войск, о громадном впечатлении в войсках от удара Тухачевского. "Под
влиянием этого удара,- говорил Пилсудский,- заколебались характер, размякли сердца
солдат, и начал за внешним фронтом образовываться фронт внутренний". Генерал
Шептицкий заговорил даже о возможности мирных предложений.
Но Пилсудский не раз в жизни лез в петлю головой; и уж если начата игра, то не о мире
должна быть речь; даже в трусости упрекнул генерала Шептицкого и, разгрузив, снял с
командо-вания 4-й армии, назначив вместо него отличившегося в майских боях
Скерского. Кто знает, может быть, и подняла бы непреклонность Пилсудского общее
настроение, но радио Бельведера приняло совершенно неожиданное и ошеломляющее
известие: покрытая легендами 1-я конная армия Буденного ударила от
Староконстантинова на Изъяславль, опрокинула, прорвала польский фронт, режет тылы,
грозя всему фронту страшной катастрофой.
"Для людей слабых духом,- писал польский военный обозреватель полковник Артишевский,-
уже самая фамилия "Буденный" была страшилищем. Старый казак, сросшийся с
конем, привыкший к разбоям и грабежу, войной и революцией развращенный до
последних переделов",
- Буденный парализовал все планы Пилсудского, вселив в генералитет нечто близкое к
панике.
При всесокрушающем таранном ударе по Европе Тухачевскому мало показалось
кавказского конного корпуса Гая, у Каменева требовал к себе в таран и знаменитую
конармию Буденного. И вот в 17 000 сабель, 48 орудий, 5 бронепоездов, 8
бронеавтомобилей и 12 самолетов пришла с Кавказа походным порядком долгожданная
конармия и сразу лихим азиатским ударом прорвала польский фронт в районе Сквира -
Самогородок.
- Даешь Европу! - ревели буденовцы. Лозунг, родившийся случайно, был страшен тем,
что подхватывался действительно широчайшими русскими солдатскими массами. Он
выражал сущность всего таранного удара Михаила Тухачевского, поведшего в 1920 году на
Европу русские войска.
Как ни грустно признать, этот лозунг, оброненный старым царским вахмистром
приморско-драгунского полка, крепким хозяином в своей коннице Семеном Буденным и
подхваченный армией, ведет свое начало из публичного дома. Там он звучал несколько
иначе: "Даешь б...ь!" Но когда, снявшись с Кавказа во главе легендарной, покрытой
неувядаемой славой шашечной рубки первой конной, Буденный молодо и молодцевато,
несмотря на "под пятьдесят", поднялся на седло и тронулся походным порядком по
степям взламывать "бастион капиталистической Европы", он подарил именно такое без
всяких прикрас звучное названье Европе. Российский Мюрат, как и все Мюраты, любит
красочность.
Громадной брешью в 80 километров разорвав польские армии, безоглядным маршмаршем
Буденный бросился в польский тыл, сметая на пути все, что попадалось. Это
вовсе не армия. Разношерстная, в штатских пальто, в шубах, в лаптях, в щегольских
шевровых сапогах, снятых с расстрелянных на Дону офицеров, в гусарских чикчирах,
папахах, шлемах, с драгоценными кавказскими шашками, в опорках, в английских
толстоподметных ботинках на босу ногу, добытых в южных боях, это - народ,
посаженный на коня, но и народ совершенно особый.
"Нищая рвань со всего Лангедока и Прованса под предводительством босяка-генерала" -
так писали современники о санкюлотской армии Наполеона. "Только беззаветная
храбрость и веселость армии равнялись ее бедности. Люди смеялись и пели весь день",-
вспоминал Стендаль.
Идущие на Европу войска Тухачевского были очень похожи на санкюлотские армии
Наполеона.
Головным отрядом конармии неслась кавбригада легендарного Котовского. В желтой
отороченной мехом куртке, в красной сияющей фуражке, правая рука в бок - вот он,
Григорий Котовский, никогда даже не бывший военным, лихой партизан, воскресивший
Дениса Давыдова.
Кто он? Дворянин, анархист, бретер, авантюрист, убийца помещиков, поджигатель
имений, каторжник, любитель музыки, герой бульварнейших романов, отчаянный русский
человек из Молдавии, о котором по югу России ходят легенды и песни, неуловимый
преступник, которого годами ловила царская полиция. С ним - кавалерист-солдат,
помощник комбрига хохол Криворучко, покрытый запорожскими шутками и анекдотами.
Рваны, грязны бойцы, народ, севший на коня, но что за кони в кавбригаде Григория
Ивановича Котовского!
Конь к коню на подбор! На вороном с синим отливом жеребце скачет Котовский,
плотный красивый силач, мускулистый, черный, с крепким затылком, крутым
подбородком, темными властными глазами. В этом красивом лице героя тысячи
уголовных авантюр и политических приключений есть, пожалуй, даже и грусть. Но не
попадайся Григорию Котовскому под руку; все одесские бандиты говорят, что Григория
Ивановича ни на мат, ни на бас не возьмешь.
Сам, скрепя сердце, собственноручно расстреливает своих бандитов Котовский, держит
банду в крепкой узде. Потому и радуются жители городков и местечек, когда въезжает
Котовский, не позволит разграбить дотла, как "случается" грабит красная конница.
Перед атакой приказывает банде, не верившей ни в черта, ни в дьявола, не нажираться.
- Дддураччье,- кричит заикаясь,- ррразве ж мможжно жжжрать? Ппппопаддет ппуля
в жжживот, и бббаста!
Из Бельведера летели приказы отступать с киевского направления. Но хорошо сказать
отступать, когда, прорвав фронт, маршем, гиком, свистом несется в тылу семнадцать
тысяч буденовских сабель.
С Буденным на вороном белоногом жеребце - Клим Ворошилов и бывший царский
генерал Клюев, но не рад даже этому взлому Буденный, жалуется генералу:
- Да чего тут сделаешь в 17 тысяч сабель, ну, бьем белополяков, так их растак, бьем! Вот
бы в мировую, когда конницы триста тысяч было, дали б мне эти сорок дивизий, да
поехал бы я с ними по глубоким тылам, черт бы взял меня тогда Людендорф! Дай мне,
Клим, триста тысяч бойцов, да я этот польский коридор копытами разомну!
Ворошилов скачет на белоногом жеребце, только посмеивается:
- Волынишь, Семен, дорвемся и до коридоров...
17 000 конницы смешали карты маршала в Бельведере. Французский советник генерал
Анри может только констатировать небывалость такой конной операции со времен
Наполеона и крах польской военной доктрины кордонной обороны, явившейся наследием
мировой войны.
С отчаянием отбиваясь в арьергардных боях, отходила 3-я польская армия генерала РидзаСмиглого.
А прямой провод гудел: пышноусый Сергей Сергеевич нетерпеливо
осведомляется, готов ли у Михаила Николаевича главнейший удар-таран по Европе. Да,
Тухачевский оправился уже от неудачи Соллогуба на Березине, и главный удар
Пилсудскому готов.
Из последних сил над Горынью, начиная от Изъяславля, пыталась остановить
ошарашиваю-щий напор разномастных буденовцев польская кавалерия генерала Ромера.
Но вдруг над польским фронтом разразился новый, да такой гром, что в Бельведере не
только у польских, но даже у видавших виды французских генералов дух захватило.
Прочитав в седле, на лету, Буденный только захохотал:
- Мишка Тухачевский, так растак его мать, наконец раскачался!
4 июля, оставляя в силе основную идею майского наступления, последовательно упираясь
правым флангом в Литву и Восточную Пруссию, Тухачевский ударил новым ударом,
рассчитывая утопить польские силы в болотах Полесья.
По-русски налетел Буденный, по-русски с ног сшибающе протаранил поляков и
Тухачевский кулаком в 100 000 красных штыков и сабель. Теперь уж двинул пять групп
войск - 4-я армия Сергеева на фронте Дрисса - озеро Большая Ельня - Жадо; левее 15я
армия Корка, 3-я Лазаревича, 16-я Соллогуба и Мозырская группа ставшего военным
саратовского парикмахера Хвесина.
Удар в лоб лучшей 1-й польской армии генерала Жигалдовича обрушился с страшной
силой; дрогнула группа генерала Ржондковского; у озера Долгое на реке Березине смялся
генерал Енджеевский, да так покатился на запад, что потерял даже связь с Ржондковским.
В 5 часов началось наступление, а к 7 утра, когда выплыло над болотами бледное солнце,
красные войска были уже в 15 километрах за линией фронта.
Все попытки польских контратак разбивались о сметающую лавину наступления. Красная
артиллерия била ураганом, словно от радости победы сошла с ума; артиллеристы
вылетали вперед цепей, не снимаясь с передков, били по полякам прямой наводкой.
Эскадрильи аэропланов гудели над катящимся фронтом. Тухачевскому таран удался.
Пилсудскому не оставалось ничего, как отдать приказ об отступлении. Маршал
приказывал только, загнув левый фланг фронта, оборонять во что бы то ни стало, не
отдавать Вильно.
Любитель Бетховена, мастер скрипки, эстет Михаил Тухачевский не знает ни дня ни
ночи. "Искусство войны это божественное искусство". Красиво маневрируя ударами на
севере и на юге, Тухачевский бросил в бой уже все свои армии, запустив с севера в
отчаянную рубку III конный корпус соперника славы Буденного Гая.
Поляки рухнули именно так, как полагал крушение Тухачевский. Даже, пожалуй, не
ожидал таких размеров. Уже далеко от Березины бегут по всему фронту поляки.
Тухачевский передвига-ется за фронтом; красные подходят к Минску, несутся
исступленные крики: "Даешь Минск!" Скачут за войсками в тачанках комиссары,
подогревают распоясавшуюся в ударе армию.
Ежечасно радиобашня Кремля принимает победы: пали Минск, Вильно, Слоним,
Волковыск, Оссовец. 60 километров в сутки идет армия Тухачевского, на севере с Гаем, на
юге с Буденным; стоит на полях гречихи и ржи один дикий, истошный вопль обезумевших
в военном успехе русской конницы и пехоты.
Уж форсирует красная конница Неман там, где форсировал его когда-то Наполеон, и
обтекает крепость Гродно со всех сторон. По прямому проводу течет нервный разговор
маршала Пилсудс-кого с генералом Сикорским: может ли продержаться на участке
Сикорского крепость Брест хотя бы дней 10 до прихода подкреплений. Генерал
Сикорский уверяет, что 20 дней продержится крепость, обломают об нее красные зубы.
И в тот же день три дивизии 16-й армии Соллогуба с размаху штурмом берут сильнейший
брестский форт Режицу, а ночью "одоленные души" за фронтом, польские коммунисты,
провели штурмующие красные войска в цитадель крепости, где работал штаб
командующего полесской группой.
В крепости паника, ворвавшиеся перебили штаб, убили квартирмейстера штаба, майора
Мерака. Стоит крик отчаянной радости - "Даешь Варшаву!".
Потрясенный польский стратег генерал Сикорский, узнав о падении Бреста, понял, что
желание маршала - наступать от Буга - неосуществимо; войска панически бегут, едут
на грузовиках к Висле.
А по русскому фронту гремит крик - "Даешь!.. Заседание коминтерна под
председательством Раковского ликует в Харькове, запросив фронт о положении дел - в
ответ пришла телеграмма: "Товарищи Тухачевский и Смилга выехали в Варшаву!"
Теперь понял мир, что красный штурм на Варшаву по 60 верст в день - это штурм на
старую Европу и русские штыки действительно выйдут на Рейне. В палате общин Ллойд
Джордж взволнованно поносит таланты Пилсудскогв: "Польша заслужила наказание!
Польская армия могла бы отразить врага, если б во главе ее стояли опытные и способные
люди!" Союзные министры Бонар Лоу и граф Сфорца называют поход Пилсудского
"печальной ошибкой".
А за армиями Тухачевского уже едет первое советское польское правительство -
негнущийся вождь ВЧК Феликс Дзержинский, каторжанин Феликс Кон и друг детства
Пилсудского Ю. Мархлевский. Может быть, Москва Тухачевского готовит и еще для когонибудь
по советскому правительству? Да, это штурм, колеблющий и сотрясающий мир,
именно о таком и думал в плену Михаил Тухачевский. В нем сплелись мечты Ленина о
мировой революции и мечты Тухачевского о мировом деспотизме.
По выражению французского генерала Фори, Тухачевский уже воюет с Версальским
догово-ром; он заслал в польский коридор конный корпус Гая, смять копытами параграф
Версаля. По коридору раздался топот русской конницы. Зашатались рабочая Германия и
Польша "одоленными душами". В Англии образовались рабочие "Советы действия", для
оказания сопротивления попыткам вооруженного вмешательства в советско-польскую
борьбу. В Германии и Чехии рабочие отказываются грузить и пропускать для Польши
военные грузы.
Войска Тухачевского текут красной лавой зажечь "пожар на горе всем буржуям!"
Тухачевский идет по указу Ленина разрушать всю международную систему и "перекроить
карту мира". Поэтому на взволнованные просьбы Пилсудского о помощи в бастион
Европы на востоке, из Парижа в Варшаву прибыл начальник штаба маршала Фоша, вицепрезидент
высшего военного совета генерал Вейган с штабом офицеров.
Малого, оказывается, хотел гвардии поручик Тухачевский: быть в 30 лет генералом. Не
достигнув 30, колебнул мир и вышел на историческую арену; он оценен по заслугам уже
не только польскими и французскими генералами, но и самим маршалом Франции
Фошем. Недаром генерал Вейган так торопится встречать его под Варшавой, а
радиобашня Кремля 12 июля услышала "голос" самого лорда Керзона, когда таран
Тухачевского грозил показаться на берегах Рейна.
Оплот победившей Европы, Англия слала Кремлю предложенье посредничества по
заключе-нию мира. Но Ленин был таким же русским человеком, как Тухачевский. Ему
возражали Дзержинский, Троцкий, Мархлевский, Зиновьев, Каменев, а Ленин хочет
прощупать штыком панскую Польшу - и баста! Нота блестящего английского лорда
отвергнута. Тухачевский прет на Варшаву, хоть вся санкюлотская армия тоже русская, и
ею уж трудно управлять: таран ожил и сам пошел. Да и российский Мюрат Буденный -
не француз: ему приказывает главком поворотить во что бы то ни стало к северу на
поддержку боя Тухачевского за Варшаву, а он плюет на приказы, вместе с Ворошиловым,
на страх и риск Сталина и Егорова, полным аллюром летит-несется во Львов.
- Эх, была не была, история раз в жизни делается, Мишка Тухачевский "барин" Варшаву
берет! - И Буденный сыплет на Львов. Сталин с Егоровым только отругиваются от
главкома, припускают Буденному рыси. Но еще со времени походов Богдана
Хмельницкого Львов был тем "гиблым местом", на котором "кажинный раз" спотыкались
русские армии.
Вся русскость войны со всей требухой вышла наружу. По прямым проводам идет крик и
брань: у Каменева с командюгозапом Егоровым, Сталиным: - Тухачевский не выдержит,
свертывайте Буденного с Львова на Варшаву! А югозапфронт только отругивается от
главкома. Без всякого удержу, без узды, Азией, наводнением несутся русские армии на
Европу. Вожжи главкома Сергея Сергеевича упали к земле, и где уж их там подбирать да
маневрировать. Фронт командзапа Тухачевского расхлебался, тонок, бьется командзап
над маневрами, перенес ставку в Минск, сюда же экстренно принес поезд Каменева.
Торопится схватить Варшаву под уздцы. Но русский пир, по обычаю, начался раньше, чем
успели сесть за стол.
Уже в двух переходах от столицы воскресшей Польши красные войска. В окруженном
автомобилями, конными ординарцами, мотоциклами Бельведере заседания военного
штаба без перерыва. Но с первого дня натянулись отношения генерала Вейгана и его
штаба с "паном Володыёвским"; предпочитают даже не разговаривать, а переписываться
"нотами".
Под Варшавой у Вислы слышны тяжкие вздохи артиллерии; это пошли бои в 25
километрах от города. Это исполнение последнего приказа Тухачевского, отданного в
Минске: "Противник по всему фронту продолжает отступление. Приказываю
окончательно разбить его и, форсировав Вислу, отбросить".
Куда? - За Варшаву!
Над Варшавой дымной градовой тучей азиатского хаоса нависли армии III
интернационала, они скоро ворвутся в столицу Польши. На варшавские позиции ездят
польские горячие юноши на трамвае 86, а в Бельведере полное расстройство и славянское
отчаяние перед славянской неистовостью.
- Все комбинации дают ничтожное количество сил, бессмыслицу исходных данных,
безумие бессилия или чрезмерный риск, перед которым отступает логика! - Так отвечает
сам начальник государства, главнокомандующий польских войск маршал Пилсудский на
предложения генерала Сикорского.
Маршал Пилсудский позднее написал, что "заперся в кабинете и три дня не выходил ни к
кому от мучительнейших размышлений".
"Славянский старый спор" у бастиона Европы для Пилсудского и Тухачевского решился
бы, вероятно, иначе, если б не засел в Бельведере экстренно прибывший престарелый
генерал Вейган.
Последний охват-маневр Тухачевского под Варшавой был разгадан не польскими
генералами и не пришедшим в отчаяние Пилсудским; его отставки от военного
командования открыто теперь требовали варшавские газеты. Это генерал Вейган
особенно пристально рассматривал участок северного фронта под Варшавой и один в
своих "нотах" высказывал "пану Володыёвскому" опасения: не замышляет ли Тухачевский
именно тут решающий удар и генеральное сражение за Варшаву?
- План маршала Пилсудского основан на неправильном представлении о группировке
красных войск. Несогласно с маршалом Пилсудским я полагаю, что сильный кулак
красных войск находится где-то севернее Западного Буга, но пока еще не отдаю себе
ясного отчета где,- указывал генерал Вейган польскому командованию, отношения с
которым больше, чем "холодны".
- Стремительность и быстрота взлома польского фронта красными расстроили польскую
армию, но они не должны расстраивать нас. План маршала Пилсудского я считаю скорее
жестом отчаяния, чем плодом холодного расчета,- переписываются "нотами" генералы.
А бои идут под самой Варшавой. Глупая, горячая молодежь бежит, едет на трамваях
спасать Пилсудского от позора. Тяжело вздыхает за Прагой артиллерия, жестокие
кровопролитные бои идут под Радиминым, всего в 23 километрах от Бельведера, и
Радимин колеблется под русским напором.
Радиостанцией Бельведера перехвачен приказ Тухачевского 5-й армии Корка. Но это уже
не приказ, а удар грома: с утра 14 августа древняя польская столица будет
концентрически атакована тремя красными русскими армиями.
14 августа осенний, прохладный день; по всей линии фронта повел Тухачевский бой.
Время над Варшавой поплыло медленно, разрываемое артиллерийским гулом и взрывами
ружей, замиравшими в жуткую тишину; это красные и белополяки бросаются в
рукопашную.
Уже утром по началу операции Тухачевского генерал Вейган понял, что он прав.
Тухачевский пытается взломать польский фронт именно на тех неожиданных рубежах,
которыми пренебрегал маршал Пилсудский и удержать которые генерал Вейган счел
необходимым условием для развертывания под Варшавой контрманевра.
15-я армия Корка уже форсировала, как предполагал генерал Вейган, реку Вкру на участке
5-й польской армии, а под Радиминым глубоким журавлиным клином врываются красные
в польский фронт. На северном крыле поляков 4-я красная армия выиграла наружный
фланг северного крыла. Генерал Развадовский просит ускорить контрнаступление его
частей, но Пилсудский по настоя-нию Вейгана оставляет в силе прежний срок
контрманевра: 16 августа.
В два дня, в две ночи вот-вот задохнется Варшава, рухнет Польша, и Ленин перевернет
страницу истории. Но оторванные от базы красные, маршем прошедшие сотни верст,
докатились до столицы Польши только под угаром. Они уже бессильны, жив только "дух",
да еще напрягает последние силы Тухачевский; сломить, свалить Европу обессиленными
красными бойцами. Но уж наносить точно задуманные удары трудно, весь успех всей
войны - в часах, в минутах; не разгадают план, не удержат с севера Варшаву, взята
Варшава, победила русская революция, и въезжает вельможный польский шляхтич
Феликс Дзержинский на место вельможного польского шляхтича Иосифа Пилсудского; а
там - Берлин, Париж, Лондон, заветное: "Даешь Европу!" А - разгадают, и, вероятно,-
поражение.
Разгадала Европа, разгадал генерал Вейган.
15 августа поддержал Сикорского, не поддался на просьбу командующего северным
фронтом генерала Галяера, оставив заслон на реке Вкра, повернуть главные силы на
севере в сторону Плонска. Напрасно 15 августа метался Тухачевский, требуя усиления
группировки правого фланга 3-й армии, давал указания о повороте на фронт Сахоцин -
Закорчим главных сил 4-й и требовал быстрейшего немедленного поворота на Варшаву
Буденного. После тучи телеграмм Буденный уже бросил "львовскую приманку", свернул,
несется на помощь Тухачевскому, да поздно. Напряжение обеих сторон достигло момента,
когда чье-нибудь должно уже пасть.
Генерал Фори считал по началу операции на Висле судьбу Пилсудского обреченной,
стратеги-ческое положение безнадежным, а моральное состояние польского войска со
всеми грозными симптомами разложения и гибели. Из Варшавы бегут обыватели,
задыхаются, уходят поезда. И все же генералу Вейгану ясно: Тухачевский мечется из
последних сил.
С севера пытается Тухачевский опрокинуть врага, сломить, ворваться в Варшаву. Но
именно этот участок защищен логикой и опытом генерала Вейгана. 16 августа Вейган
сказал польским генералам: "Теперь вы получите свою Марну, надо начинать
контрманевр".
Тухачевский понял этот контрманевр. Просьбы о первой конной стали похожи на
отчаяние. Буденный должен молниеносно скакать, спасать всю войну, всю крупнейшую
ставку на мировую революцию. Телеграмма за телеграммой: первая конная свернула на
Люблин, первая конная идет на Замостье. Но время - жестокая вещь, генерал Вейган уже
совершил "чудо на Висле". Под Плонском уже двинулись в наступление поляки, и первый
раз за всю войну дрогнули под стенами Варшавы красные. Что случилось? Сломилось
главное - русская отчаянность, уверенность в победе, и с ней у поляков вспыхнула та же
славянская вера в успех.
Сильно вонзилась 4-я польская армия в "Мозырскую группу" красных, и от этого
рассчитан-ного удара треснула группа Хвесина внезапным пораженьем, дрогнула и
начала отступление. Крякали, гудели телефоны в минском штабе командзапа
Тухачевского: фронт прорван. Хвесин отступает. Где же Буденный? Конармия на рысях
идет, но уже не к Варшаве, а к пораженью, потому, что Хвесин обнажил весь тыл южной
армии Соллогуба, стоявшей под самыми стенами Варшавы.
Донесения в Минске одно отчаянней другого: Соллогуб отступает, Хвесин открыл фронт,
поляки развивают успех, уже выходят на шоссе Брест - Варшава, взяты в плен 12 000
красных, 50 орудий, на севере генерал Вейган отрезал, запер Гая, ворвавшегося в
польский коридор для войны с Версалем.
3-я армия Жилинского, 5-я Сикорского уж зажали в стремительном наступлении 4-ю
красную, и гарнизон Варшавы пошел наступлением. Всем туловищем увяз под Варшавой
Михаил Тухачевский: "Отступать! Назад!" - несется из Минска. Но и отступление
заварилось, как наступление.
Это уже неслыханная, азиатская катастрофа! в беспорядке сдаваясь в плен, бросая обозы,
орудия, раненых, русские хлынули на восток, разбившись о бастион Европы.
Но теперь по-славянски зашумели польские генералы. Польская армия кинулась в
бешеное, стремительное преследование, а русские побежали с польской быстротой.
Подоспела было первая конная с кавбригадой Котовского, пошли в отчаянный русский
бой у Замостья. И уж доносит было знаменитыми донесениями-рапортами Криворучко:
- Учепився у ср...
Рубится лихо командир полка Криворучко, летят перерубленные польские руки, русские
головы, в шашки сошлись славянские враги - буденовцы с польскими уланами генерала
Станислава Галлера. Берут буденовцы верх, шлет Криворучко Котовскому к главным
силам:
- Одидрав частыну ср... Добираюсь до пупа.
Но теперь озверели и поляки Галлера, взяли в сабельные клещи первую конную, рубят. И
последнюю реляцию шлет Криворучко:
- Гвалт!
Морем, гулом, грабежом, кровью хлещет русская армия назад по тем же самым местам, по
которым ходили в мировую войну взад-вперед немцы и русские. Впереди армии из
Минска идет штабной поезд Тухачевского, в поезде есть и купе с недоделанной скрипкой,
подпилки, грифы, фуганки, струны, но сейчас не до скрипок командзапу. Вихрем,
симфонией развала, грабежа, отчаянием хлещет русская стихия, исполосованная войной.
"Даешь Европу?" Европа пока что не далась.
В штабном поезде сумрачный отступает полководец разбитых армий; от них жалкие
остатки: в 3-й и 16-й по нескольку тысяч, а 4-я Сергеева и 15-я Корка перестали
существовать. Опередил Тухачевского обратным движением поезд советского польского
правительства с Дзержинским, Коном, Мархлевским, Тухачевский движется туда же, к
Кремлю, где противники войны уверяли русского Ленина, что с Польшей
...Закладка в соц.сетях
