Жанр: История
Алая буква
...ли три года назад поселившийся в городе. Ученый муж, по общему мнению,
был не только врачом, но и другом молодого священника, здоровье которого
сильно пострадало за последнее время из-за чрезмерной приверженности к
трудам и обязанностям, связанным с его саном. Шедший впереди губернатор
поднялся по ступеням и, раскрыв створки стеклянной двери холла, очутился
лицом к лицу с маленькой Перл. Тень от занавеса, падая на Гестер, частично
скрывала ее.
- Это что за явление? - удивленно спросил губернатор, глядя на алую
фигурку, стоявшую перед ним. - Право же, я ничего подобного не видел со
времен старого короля Иакова, когда я был суетен и считал великой честью,
если меня приглашали на придворный маскарад. На рождество там появлялся
целый рой подобных маленьких существ, и мы называли их детьми деда Мороза.
Но как попала эта гостья в мой дом?
- Да, действительно! - воскликнул добрый старый мистер Уилсон. - Что это
за птичка с алыми перышками? Знаете, я видел точно такие фигурки, когда
солнечные лучи проникали сквозь цветные оконные стекла и на пол ложились
золотые и пурпурные пятна. Но это было на старой родине. Скажи нам, малютка,
кто ты такая и почему твоей матери пришла фантазия так странно тебя
нарядить? Ты христианский ребенок? Учили тебя катехизису? Может быть, ты
злой эльф или фея, которых, нам казалось, мы оставили вместе с разными
папистскими пережитками в доброй старой Англии?
- Я - мамина дочка, - ответило алое видение, - и зовут меня Перл.
- Перл? Скорее Рубин, или Коралл, или в крайнем случае Красная Роза, если
судить по твоему цвету! - (заметил старый священник, тщетно пытаясь
потрепать рукой щечку маленькой Перл. - А где же твоя мама? О, я вижу! -
добавил он и, повернувшись к губернатору Беллингхему, шепнул: - Это то самое
дитя греха, о котором мы с вами беседовали. А вон стоит несчастная Гестер
Прин, ее мать.
- Что вы говорите? - воскликнул губернатор. - Впрочем, мы могли
предвидеть, что мать такого ребенка должна быть блудницей, подлинной
вавилонской блудницей. Но пришла она вовремя, и мы сразу же займемся этим
делом.
Губернатор Беллингхем и его спутники вошли в холл.
- Гестер Прин, в последнее время о тебе было много разговоров, - сказал
губернатор, и его суровые глаза впились в носительницу алой буквы. - Нам
пришлось всесторонне обсудить вопрос о том, согласно ли с совестью поступили
мы, облеченные властью и влиянием люди, вручив бессмертную душу стоящего
здесь ребенка попечению женщины, которая оступилась и попала в западню
соблазнов мира сего. Ты мать этого ребенка, скажи же свое слово! Не думаешь
ли ты, что если девочку возьмут у тебя, и скромно оденут, и будут держать в
строгости, и научат истинам, божественным и человеческим, это послужит
благополучию твоей дочери на земле и спасению ее души на небе? Что для этого
можешь сделать ты?
- Я могу научить мою маленькую Перл тому, чему меня научило вот это! -
ответила Гестер Прин, дотрагиваясь пальцем до красной буквы.
- Женщина, это символ твоего позора! - сурово ответил губернатор. - Мы
хотим передать ребенка в другие руки именно из-за нечистого пятна, на
которое указывает буква.
- Тем не менее, - бледная, но не теряя спокойствия, ответила мать, - этот
знак научил меня, учит каждый день, учит в эту самую минуту тому, что
поможет моему ребенку стать благоразумнее и лучше, чем была я, хотя мне уже
ничто не поможет.
- Мы будем судить с осмотрительностью, - оказал Беллингхем, - и глубоко
обдумаем, как нам надлежит поступить. Достопочтенный отец Уилсон, задайте
вопросы Перл - поскольку таково ее имя - и выясните, получает ли она ту
христианскую пищу, какую должен получать каждый ребенок в этом возрасте.
Старый пастор сел в кресло и попробовал притянуть к себе Перл. Но
девочка, не привыкшая к прикосновению чьих-либо рук, кроме материнских,
выбежала в открытую дверь и остановилась на верхней ступеньке, похожая на
неприрученную тропическую птичку с яркими перышками, готовую вот-вот
вспорхнуть и улететь. Мистер Уилсон, весьма удивленный тем, что Перл
вырвалась от него, ибо его добродушная старческая внешность обычно
располагала к нему детей, все же попытался задать ей вопрос.
- Перл, - торжественно произнес он, - ты должна прилежно учиться, чтобы в
должное время в твоем сердце засиял драгоценный перл. Можешь ты сказать,
дитя мое, кто тебя создал?
Перл отлично знала, кто ее создал, так как Гестер, дочь благочестивых
родителей, вскоре после разговора с дочерью о небесном отце начала внушать
ей истины, которые человеческий разум, не достигший еще полной зрелости,
впитывает в себя с неослабным вниманием. Успехи Перл за три первых года ее
жизни были таковы, что она могла бы с успехом ответить на все вопросы по
Ново-английскому букварю или по первому столбцу Вестминстерского катехизиса,
хотя и в глаза не видела этих прославленных учебников. Но именно в эту на
редкость неподходящую минуту девочкой овладело упрямство, так или иначе
свойственное всем детям, а ей в особенности, и она либо вообще молчала, либо
говорила невпопад. Сперва маленькая Перл, сунув палец в рот, сердито
отказалась отвечать на вопросы доброго мистера Уилсона, а под конец заявила,
что никто ее не создал, а просто мать нашла в розовом кусте у дверей тюрьмы.
Эта выдумка была, очевидно, навеяна как близостью красных роз
губернатора, - Перл все еще стояла на ступеньке лестницы, - так и
воспоминанием о розовом кусте возле тюрьмы, мимо которого она в этот день
проходила.
Старый Роджер Чиллингуорс, улыбаясь, шепнул что-то на ухо молодому
священнику. Гестер взглянула на врача, и даже в эту минуту, когда решалась
ее судьба, не могла не поразиться перемене, происшедшей в нем с тех давних
пор, когда она близко его знала: он стал еще безобразнее - смуглые щеки еще
потемнели, искривленная фигура совсем сгорбилась. На мгновение глаза их
встретились, но Гестер сразу же пришлось сосредоточить все свое внимание на
том, что происходило в холле.
- Это ужасно! - возмущался губернатор, медленно приходя в себя от
изумления, в которое поверг его ответ Перл. - Девочке уже три года, а она не
знает, кто ее создал! Ее душа погружена во тьму, она не понимает ни своей
теперешней порочности, ни того, что ей уготовано в будущем! Я думаю,
джентльмены, нам не о чем больше спрашивать.
Гестер схватила Перл и прижала ее к себе, гневно глядя на старого
пуританина. Одинокая, отвергнутая миром, владевшая только этим сокровищем,
отогревавшим ее сердце, она считала свои права неотъемлемыми и готова была
ценой собственной жизни отстаивать их против всего мира.
- Эту девочку мне дал господь! - воскликнула она. - Он дал мне ее, чтобы
возместить все, что вы у меня отняли! В ней мое счастье и мое мучение! Перл
удерживает меня в жизни, и она же меня карает! Разве вы не видите, что она
тоже - алая буква, но эту алую букву я люблю, и поэтому нет для меня на
свете страшнее возмездия, чем она! Вы не отнимете ее у меня! Прежде отнимите
жизнь!
- Бедная женщина! - оказал не совсем очерствевший старый священник. - За
ребенком будут хорошо присматривать, гораздо лучше, чем ты сама.
- Господь вверил ее мне! - почти до крика повышая голос, повторила
Гестер. - Я ее не отдам! - И тут, движимая внезапным порывом, она обернулась
к молодому священнику, мистеру Димсдейлу, на которого до сих пор, казалось,
ни разу не взглянула. - Вступись же хоть ты за меня! - воскликнула она. - Ты
был моим пастырем и пекся о моей душе; ты знаешь меня лучше, чем эти люди! Я
не отдам ребенка! Вступись за меня! В тебе больше доброты, чем в них, и ты
знаешь, что скрыто в моем сердце, и каковы материнские права, и насколько
они велики, когда у матери нет ничего, кроме ее ребенка и алой буквы! Защити
же меня! Я не отдам ребенка! Защити меня!
Услышав этот странный и страстный призыв, говоривший о том, что Гестер
доведена почти до безумия, мистер Димсдейл побледнел и, прижав руку к
сердцу, как делал всякий раз, когда что-нибудь задевало его необычайно
обостренную чувствительность, сразу же выступил вперед. Он казался еще более
измученным и исхудалым, чем во время описанной нами сцены у позорного
столба, и потому ли, что его здоровье пошатнулось, по другой ли причине, но
в беспокойной и печальной глубине больших черных глаз молодого священника
таился целый мир страданий.
- В ее словах есть правда, - оказал он голосом, мягким и дрожащим, но
столь сильным, что по холлу прокатилось эхо, на которое отозвались пустые
доспехи. - Есть правда и в словах Гестер и в чувствах, ее одушевляющих!
Господь дал ей ребенка, а вместе с ним и бессознательное понимание его нужд
и характера - совсем необычного, насколько можно судить; такого понимания
больше не может быть ни у единого смертного существа. А кроме того, разве не
таится нечто высокое и священное в отношениях этой матери и этого ребенка?
- Что вы хотите оказать, любезный мистер Димсдейл? - прервал его
губернатор. - Объяснитесь, пожалуйста!
- Безусловно, таится, - ответил сам себе мистер Димсдейл. - Ибо, не
согласившись с этим, мы тем самым стали бы утверждать, что небесный отец -
создатель всего сущего - легко принимает греховный проступок и не делает
различия между нечестивой страстью и святой любовью. Это дитя отцовского
греха и материнского позора явилось на свет по воле вседержителя, чтобы
множеством способов воздействовать на сердце той, которая так горячо и с
такой горькой мукой молит о праве не расставаться с ним. Ребенок дан был
матери как благословение - единственное благословение ее жизни! Дан он был
также, - и это признала она сама, - как наказание, как пытка, как острая
боль, которая настигает в самые неожиданные минуты, как удар хлыста, как
вечное терзание среди отравленной радости. Разве не выразила она этого в
одеянии несчастной малютки, которое неуклонно напоминает нам о красном
знаке, испепеляющем грудь грешницы?
- Хорошо оказано! - воскликнул добрый мистер Уилсон. - Я боялся, что
женщиной движет низменное желание превратить девочку в фиглярку.
- Нет, о нет! - продолжал священник. - Поверьте мне, она понимает, что,
подарив ей ребенка, господь сотворил великое чудо. Пусть же она чувствует -
а иначе, по моему мнению, и быть не может, - что это благодеяние было
свершено для того, чтобы сохранить живой душу матери и предостеречь от еще
более черных бездн греха, куда, в противном случае, ее мог бы ввергнуть
дьявол. Поэтому правильно, что бедной грешнице вверено дитя с бессмертной
душой, существо, могущее заслужить вечные муки или вечное блаженство,
ребенок, порученный ее попечению, дабы она воспитала его в добродетели и
ежесекундно помнила, глядя на него, о своем падении и вместе с тем понимала,
что если она вырастит этого ребенка - священный дар творца - достойным
небес, ребенок откроет врата небес и для своей матери. В этом грешная мать
счастливее грешного отца. Во имя Гестер Прин, а также во имя несчастного
ребенка, оставим их жить так, как предначертало провидение!
- Мой друг, вы говорите с удивительным пылом, - заметил, улыбаясь, старый
Роджер Чиллингуорс.
- В словах моего молодого брата содержится глубокая правда, - добавил
преподобный мистер Уилсон. - А что скажете вы, глубокоуважаемый мистер
Беллингхем? Он убедительно говорил в защиту бедной женщины, не так ли?
- Очень убедительно, - ответил губернатор, - и привел такие веские
доводы, что мы оставим все по-старому, во всяком случае до тех пор, пока эта
женщина не свершит нового греха. Однако нужно позаботиться, чтобы вы или
мистер Димсдейл как следует, по всем правилам, проверили знания ребенка в
катехизисе. Сверх того, в должное время нужно будет позаботиться о том,
чтобы девочка начала посещать школу и церковь. Окончив речь, мистер Димсдейл
отошел в сторону и стал так, что его лицо частично скрылось за тяжелыми
складками занавеса, а залитая солнцем фигура отбросила тень на пол, - и эта
тень трепетала от волнения, только что пережитого молодым священником. Перл,
необузданный и ветреный маленький эльф, тихонько подкралась к нему и,
обхватив обеими ручонками его руку, прижалась к ней щекой. Эта ласка была
так нежна и ненавязчива, что Гестер, следившая взглядом за дочерью,
подумала: "Неужели это моя Перл?" Однако она знала, что сердце ее дочери
способно к любви, хотя выражалась эта любовь главным образом в страстных
порывах и едва ли два раза за всю жизнь девочки была смягчена такой
нежностью. И так как на свете нет ничего слаще, - не считая долгожданного
внимания женщины, - чем знаки детского предпочтения, оказанного внезапно, по
какой-то внутренней симпатии, и поэтому словно подтверждающего, что в нас
действительно таится нечто достойное любви, священник обернулся, положил
руку на головку девочке и, секунду поколебавшись, поцеловал ее в лоб. Но
неожиданный прилив чувств у Перл тут же сменился весельем, и она запрыгала
по холлу с такой воздушной легкостью, что старый мистер Уилсон усомнился,
касается ли она ножками пола.
- Я готов поверить, что в девчонке скрыта колдовская сила, - сказал он
мистеру Димсдейлу. - Ей не нужно старушечьего помела, чтобы улететь через
трубу!
- Странный ребенок! - заметил старый Роджер Чиллингуорс. - В ней очень
заметно сходство с матерью. Но как вы думаете, джентльмены, может ли
философ, изучив характер девочки, восстановить душевный облик отца и таким
образом догадаться, кто он такой?
- Нет, мы взяли бы грех на душу, если бы в таком вопросе положились на
мирскую философию - сказал мистер Уилсон. - Лучше уж просить откровения в
посте и молитве, а еще лучше - вовсе не касаться тайны, пока провидение само
не пожелает раскрыть ее нам. К тому же каждый добрый христианин имеет право
проявлять отцовскую доброту по отношению к несчастному покинутому ребенку.
Таким образом, все уладилось наилучшим образом, и Гестер с Перл покинули
дом губернатора. Говорят, что когда они спускались с лестницы, в одной из
комнат вдруг распахнулось решетчатое окно, и солнце осветило лицо миссис
Хиббинс, сварливой сестры губернатора, той самой, которую несколько лет
спустя сожгли на костре как ведьму.
- Тс-с! - прошептала она, и ее зловещая физиономия словно бросила тень на
сияющий приветливой новизной дом. - Хочешь погулять с нами нынче ночью? В
лесу соберется веселая компания, и я вроде как поручилась Черному человеку,
что пригожая Гестер Прин придет со мной.
- Передайте от моего имени извинения, - с торжествующей улыбкой ответила
Гестер. - Мне нужно быть дома и присматривать за моей маленькой Перл. Если
бы ее отняли у меня, я, не раздумывая, пошла бы с тобой в лес и собственной
кровью подписала свое имя в книге Черного человека.
- Все равно, мы скоро тебя заполучим! - нахмурившись, ответила ведьма и
скрылась в глубине комнаты.
И этот разговор, если только он не вымышлен, а происходил в
действительности, служит доказательством того, что молодой священник был
прав, возражая против разлучения падшей матери с плодом ее слабости. Будучи
совсем крошкой, девочка уже спасла ее от козней сатаны.
ГЛАВА IX
ВРАЧ
Читатель помнит, что Роджер Чиллингуорс некогда носил другое имя, но
пришел к решению никогда и никому его не открывать. Мы рассказывали о
пожилом, утомленном дальней дорогой человеке, который оказался в толпе,
созерцавшей отвратительную сцену бесчестья Гестер Прин; он только что
выбрался из грозного девственного леса и сразу же увидел женщину, с которой
были связаны все его надежды на радости и тепло домашнего очага,
выставленной на всеобщее поругание, как символ греха. Ее женская честь была
втоптана в грязь. Сплетни жужжали вокруг нее на рыночной площади. Если бы
вести об этой женщине дошли до ее родных или спутников незапятнанного
прошлого, им пришлось бы разделить этот позор в точном соотношении и
соответствии со степенью нерушимости и святости их прежних с нею связей.
Зачем же было человеку, соединенному с павшей женщиной узами особенно
тесными и священными, выходить вперед и требовать столь сомнительное
достояние, раз от него самого зависело - делать это или не делать? Он не
пожелал стать рядом с нею у позорного столба. Узнанный одной лишь Гестер,
владея ключом к ее молчанию, он решил скрыть свое имя, отрешиться от прежних
интересов и привязанностей и в этом смысле полностью исчезнуть из жизни,
словно его и впрямь поглотила глубь океана, как давным-давно утверждали
досужие толки. Как только это совершится, у него появятся новые интересы,
новая цель в жизни - пусть темная, а может быть и предосудительная, но такая
захватывающая, что для ее достижения он должен будет напрячь все свои силы и
способности.
Приняв это решение, он поселился в пуританском городке под именем Роджера
Чиллингуорса; единственными его рекомендациями были незаурядные знания и ум.
Благодаря прежним своим занятиям он был весьма сведущ в современной ему
медицине, поэтому представился как врач, и как таковой был всеми радушно
принят. Искусные лекари и хирурги редко появлялись в колонии. Они в общем не
разделяли того религиозного пыла, который заставил эмигрантов пересечь
Атлантический океан. Возможно, что эти люди, употребив свои самые
благородные и ценные способности на исследование человеческого тела и
отдавшись изучению сложных хитросплетений этого удивительного механизма,
столь мастерски выполненного, словно он заключает в себе всю суть жизни,
утратили понимание духовной стороны бытия. Так или иначе, здоровье добрых
жителей Бостона, в той мере, в какой это касалось медицины, находилось до
сих пор под опекой престарелого дьякона и одновременно лекаря, который в
подтверждение своей осведомленности мог сослаться не столько на диплом,
сколько на благочестие и добродетельную жизнь. Единственным костоправом был
человек, соединявший случайные упражнения в этом высоком искусстве с
ежедневным фехтованием бритвой. Для такой врачебной корпорации Роджер
Чиллингуорс был блестящим приобретением. Он быстро доказал свое знакомство
со старинным, внушительным и громоздким процессом приготовления лекарств,
где каждое снадобье содержало множество мудреных, разнородных ингредиентов в
таких замысловатых сочетаниях, словно в результате должен был получиться
эликсир жизни. К тому же во время индейского плена он хорошо изучил свойства
местных трав и растений и не скрывал от своих пациентов, что эти простые
лекарства - дар природы неученым дикарям - внушают ему не меньше доверия,
чем европейская фармакопея, которую сотни лет разрабатывали просвещенные
врачи.
Этот ученый чужеземец мог служить образцом благочестия, - внешнего, во
всяком случае. Вскоре после прибытия в Бостон он избрал своим духовным отцом
преподобного мистера Димсдейла. Молодой богослов, чьи редкие познания все
еще служили темой разговоров в Оксфорде, слыл среди наиболее ревностных
своих почитателей почти что апостолом, осененным благодатью и
предназначенным, если ему удастся прожить обычный жизненный срок, совершить
столь же славные деяния во имя неокрепшей новоанглийской церкви, какие
совершили отцы церкви в младенческие годы христианской веры. Однако как раз
в то время здоровье мистера Димсдейла начало явно сдавать. Люди, ближе всего
знакомые с его жизнью, утверждали, что бледность молодого священника
объясняется слишком большим пристрастием к ученым занятиям, до щепетильности
добросовестным исполнением своих обязанностей в приходе и, особенно, частыми
постами и бдениями, которыми он угнетал грубую земную плоть, дабы она не
смела затемнять и туманить светоч духа. Некоторые утверждали, что если
мистер Димсдейл умрет, значит земля недостойна носить его. Сам же священник,
с присущим ему смирением, заявлял, что если провидение сочтет нужным
прибрать его, значит он недостоин исполнять свою скромную миссию в этом
мире. При всех разногласиях по поводу причины недуга мистера Димсдейла в
самом недуге, никто не сомневался. Священник исхудал; в голосе его, все еще
звучном и мягком, появилась болезненная трещинка - печальное предвестие
телесного разрушения; люди замечали, что стоило мистеру Димсдейлу испугаться
или почувствовать какое-нибудь внезапное волнение, как он прижимал руку к
сердцу, вспыхивал и сразу же бледнел, что было свидетельством испытываемой
им боли.
Таково было состояние здоровья мистера Димсдейла, чей слабеющий жизненный
огонь, казалось, вот-вот преждевременно погаснет, когда в городе поселился
Роджер Чиллингуорс. Мало кто знал обстоятельства его появления в Бостоне,
столь неожиданного, словно старик свалился с неба или вышел из преисподней,
и окруженного тайной, которой легко было придать оттенок чуда. Потом он стал
известен как врач; многие видели, что он собирает травы, полевые цветы,
выкапывает корни, срезает сучки с лесных деревьев с уверенностью человека,
который знает скрытые целебные свойства растений, кажущихся бесполезными
невежественным глазам. О сэре Кинельме Дигби и других знаменитостях, чьи
познания в науке почитались почти сверхъестественными, он не раз упоминал
как о людях, с которыми вместе работал или состоял в переписке. Почему,
занимая такое положение в ученом мире, он приехал сюда? Что понадобилось в
этом диком краю человеку, чье место было в большом городе? В ответ на эти
вопросы распространился слух, - бессмысленный и тем не менее подхваченный
некоторыми вполне разумными людьми, - будто небеса сотворили небывалое чудо
и перенесли прославленного врача по воздуху из немецкого университета прямо
к дверям рабочей комнаты мистера Димсдейла! Лица более здравомыслящие,
которые понимали, что небеса достигают своих целей без помощи сценических
эффектов, носящих название чудесного вмешательства, все же склонны были
видеть в столь своевременном приезде Роджера Чиллингуорса перст провидения.
Эту точку зрения подкреплял глубокий интерес врача к молодому священнику:
мистер Чиллингуорс избрал последнего в качестве своего духовного наставника
и всячески старался завоевать доверие и дружеское расположение замкнутого от
природы юноши. Он выражал большое беспокойство по поводу здоровья своего
пастыря и страстно желал поскорее приступить к лечению, считая, что, если не
мешкать, еще вполне возможно добиться хороших результатов. Старейшины,
дьяконы, почтенные матери семейств, молодые и привлекательные девицы из
паствы мистера Димсдейла также настаивали на том, чтобы он испробовал
искренне предложенную помощь искусного врача. Мистер Днмсдейл мягко отклонял
их просьбы.
- Мне не нужны лекарства, - говорил он.
Но кто мог поверить словам молодого священника, если с каждой неделей
щеки его становились все бледнее, голос - все более надтреснутым, а рука
прижималась к сердцу уже не случайным, а привычным жестом? Он устал от своих
обязанностей? Ищет смерти? Об этом торжественно спрашивали мистера Димсдейла
и старейшие бостонские священники и дьяконы его церкви, которые, по их
собственным словам, "взывали" к больному, указывая на то, что грешно
отвергать помощь, столь явно предлагаемую провидением. Мистер Димсдейл молча
слушал их и, наконец, обещал поговорить с врачом.
- Будь на то божья воля, - сказал преподобный мистер Димсдейл, когда,
решив сдержать свое слово, он обратился за врачебной помощью к Роджеру
Чиллингуорсу, - я предпочел бы не служить доказательством вашего искусства,
а окончить в скором времени свое земное существование, чтобы вместе со мной
исчезли все мои труды и горести, грехи и болезни, чтобы все суетное
успокоилось в могиле, а все духовное обрело новую жизнь.
- Именно так должен говорить молодой священник, - ответил Роджер
Чиллингуорс с тем напускным или врожденным спокойствием, которое было
присуще всему его поведению. - Юноши легко расстаются с жизнью, потому что
они еще не успели пустить в нее глубокие корни. А праведники, которые ходят
по земле, будучи душою с богом, хотели бы уйти из этой юдоли и быть с ним на
мощенных золотом улицах Нового Иерусалима.
- Нет, - возразил молодой пастор, прижимая руку к сердцу и слегка морщась
от боли, - будь я более достоин Нового Иерусалима, мне легче было бы нести
свое бремя здесь.
- Добродетельные люди всегда дурно думают о себе! - заметил врач.
Так случилось, что старый Роджер Чиллингуорс, человек, окруженный тайной,
стал постоянным врачом преподобпого мистера Димсдейла. И поскольку душевные
качества и склад характера пациента интересовали его не меньше, чем сам
недуг, постепенно эти люди, столь различные по возрасту, начали проводить
много времени вместе. Священнику нужен был свежий воздух, врачу - целебные
растения, поэтому они предпринимали далекие прогулки по морскому берегу или
по лесу, и часто слова их смешивались с журчанием и плеском волн или
торжественным гимном ветра в древесных вершинах. Нередко также они навещали
друг друга, и каждый видел комнату, где в уединении работал другой.
Священника привлекало общество ученого, обладавшего такой глубиной и
свободой мысли, таким широким кругозором, какого напрасно было бы искать у
коллег мистера Димсдейла. По п
...Закладка в соц.сетях
